Мои публикации
Василий Яковлевич учится читать
Он приветливо, протянул руку, и от крепкого пожатия стало спокойно и тепло. Пригласил сесть, первым начал разговор. Скованность, напряженность, которые были накануне встречи с человеком, потерявшим зрение, постепенно исчезли.
Слышал я о Василии Яковлевиче Коновалове немало. Рассказчики не скупились на яркие эпитеты, и воображение невольно вырисовывало необыкновенно сильного человека, который все послевоенные годы яростно борется со своим недугом. Но познакомился с Коноваловым и открыл для себя одну неожиданную, на первый взгляд, истину. Нет в характере Коновалова каких-то особых качеств, которыми бы он отличался от большинства людей. Просто далеко не перед каждым жизнь ставит такие суровые задачи.
Бои шли в Берлине. Танки подошли к каналу Шпрее. Необходимо было закрепиться на противоположном берегу. Механик-водитель Коновалов услышал возбужденный боем крик командира:
— Вася, давай полный! Мы должны проскочить первыми!
Снова все слилось в сплошной комок шумов и ощущений: ревет мотор, твердеет от постоянного напряжения нога (малый газ держать опасно, иначе заглохнет машина), гулко ухает пушка, покалыванием в ушах отдает треск пулемета. Когда вспыхнул танк, Василий через люк механика-водителя успел еще вытащить кого-то из товарищей…
Осколком крепко ударило в голову. От смерти спас танкошлем. Десять дней кружилась голова. На пятые сутки вдруг исчезло зрение. А молоденький танкист громко пел: «Раскинулось море широко…». Однажды он вскочил, как ужаленный, с кровати:
— Cестра, я вас вижу!
Вернулось зрение. Но приговор медицины был жесток: повреждена сетчатка глаза, и видеть он с годами будет все хуже. Надо ждать слепоту.
Девятнадцатилетний парень, стиснув зубы, выслушал это.
— Когда я ослепну окончательно?
— Это зависит от вас, — внимательный взгляд врача тревожно скользнул по крепкой фигуре танкиста и остановился, натолкнувшись на упрямый блеск зрачков_ не напрягайте слишком глаза, вот и все, что требуется. А видеть будете еще не один десяток лет.
«Успокаивает, _ пронеслось в мыслях. — Эх, зачем это, доктор? Лучше резал бы правду-матку. Да ладно, мы еще поживем».
После войны остался служить сверхсрочно. Был секретарем комсомольской организации роты. Занимался спортом. Получил третий разряд по волейболу и боксу. Все годы оставался незаменимым капитаном футбольной команды.
Однажды после игры к нему подошла женщина:
— Мне сказали, что вы неплохо рисуете. Помогите, пожалуйста. Сын погиб во время бомбежки, муж — под Берлином. Осталась совсем одна. Будьте добры, нарисуйте моего маленького, я вам расскажу, какой он. Все стоит и стоит у меня перед глазами — беленький, кудрявенький и такой родной-родной…
Портрет. Кисть Василий давно в руках не держал, тем более что врачи запретили напрягать зрение. А это при рисовании неизбежно. Тут же сомневаться не стал — взялся за работу. Долго слушал описания матери, сделал массу набросков. Отходил, прищуривался, вглядывался в черты. В глазах покалывало, н на боль не обращал внимания., ведь мать ждала своего сына, каждый день приходила, интересовалась, надеялась.
Когда показал, что получилось, растроганная женщина воскликнула:
— Витенька, родной, похож!
А сколько благодарных улыбок, теплых слов было за годы работы на Уральском турбомоторном заводе! Туда он пошел работать после демобилизации…
В курилке — обычный для обеденного перерыва непринужденный разговор. Поскрипывает длинная скамейка, когда, жестикулируя, кто-нибудь начинает ерзать на ней. Из пепельницы густым частоколом торчат беломорины.
Коновалов заскочил на минуту:
— Сегодня смотр цеховой самодеятельности, не забыли?
— Ты что, Яковлевич, все придем, семьями, читали объявление.
— Коля, будь, как штык, читаешь первый! — и, озабоченный предконцертными хлопотами, организатор художественной самодеятельности побежал к женщинам, заканчивающим репетировать частушки.
— Удивляюсь я его способностям, вроде сам ничего не делает, а все вокруг начинают работать с бешеной энергией, _ председатель профсоюзного комитета Батинь мелкой дробью пробарабанил по столу. _ Талант у него организаторский.
— Как это ничего не делает? — вскинул удивленный взгляд Коля. — Вы вспомните, ведь всего два месяца назад ни какой
Самодеятельности в цехе и речи не шло. Мне Василий Яковлевич рассказывал, как парторг вызывал его и просил хоть что-то организовать. Да вы вспомните, как он собственными руками разломал в красном уголке сцену, достал и привез доски — новую сделал. Все покрасил. Она разными цветами теперь освещается.
Коновалов сам пел в хоре. Потом с волнением выпускал на сцену танцевальную группу, любимый струнный оркестр, акробатов и даже иллюзионистов.
— Удивительно! — проносился по залу одобрительный шепот. — Талантов у нас в цехе много, а ведь работали и не знали.
Откуда он черпал свое умение работать с людьми? Может быть, все началось там, на фронте, когда молоденький младший сержант после окончания курсов младших командиров принял свое отделение. Люди были в возрасте сорока и более лет. «Как командовать, ведь я пацан перед этими усатыми дядьками?» Именно тогда, перед лицом опасности, и вырабатывалась у Коновалова организаторская жилка, умение личным примером повести за собой людей.
Вспоминается заводской случай.
— Понимаешь, Яковлевич, не нравится нам его поведение, — старый рабочий мял в руках промасленную кепку. — Зачем он с нами заигрывает: в домино садится играть, запанибрата по плечу хлопает? Сказать ему об этом неудобно, сам должен понимать. Но на деле выходит — не понимает. После доминошной партии таким душевным человеком кажется, но придешь к нему в кабинет посоветоваться, а он нос воротит — занят всегда, не желает даже вникнуть в суть просьбы. И в приемные часы так…
Не в первый раз выслушивал это редактор стенгазеты цеха N9 В.Я. Коновалов. Прекрасно понимал рабочих , остро чувствовавших лицемерие вновь назначенного начальника цеха. Как тут найти выход? C глазу на глаз разговора явно не получится. В стенгазету фельетон написать? Не поймет. Еще, пожалуй, заставит снять.
Коновалов пошел за советом к секретарю парторганизации. От имени рабочих предложил обсудить поведение начальника на партийном собрании.
После него старый старый рабочий крепко стиснул руку Коновалову:
— Спасибо! Мы сами ни за что не рискнули бы вот так же. Слыхано ли — прорабатывать своего начальника!
«Все гораздо сложнее, — размышлял Коновалов по пути домой, — поговорили мы сегодня, выяснили отношения. А что будет дальше? Важно ведь, чтобы человек сам осознал свое поведение, критичнее на себя посмотрел.
В 65-м его выбрали секретарем партийной организации цеха, где и проработал до пенсии. Он был строгим. Требовать имел право, поскольку был сам неистов в работе. Но недуг прогрессировал, секретарь был уже инвалидом второй группы. Коновалов держал себя в кулаке, старался не позволять болезни взять верх.
Несколько лет назад произошло то, что он дал всю жизнь. Вл время разговора в цехе почувствовал: будто какие-то черные лапы сдавили ему глаза. О не испугался. Он был готов. Жизнь закалила.
На ту пору и пришлась моя первая встреча с Василием Яковлевичем. Тогда я даже и не подозревал, что человек этот видит меня в форме белого пятна. Случайно столкнувшись на трамвайной остановке, мы прошли рядом по свердловскому проспекту Ленина. Когда очутились у кинотеатра «Октябрь», я невольно помечтал:
— Скоро будем стереокино смотреть…
Мой нечаянный попутчик повернулся ко мне, и я понял, что человек, с большим желанием говоривший только что о солнце, показавшемся из-за облаков, о неудобстве ходьбы по гололеду, человек этот оказывается …слеп.
…Я открыл в Василии Николаевиче неисчерпаемый источник силы. Теперь заезжаю к нему просто так, поговорить о новостях, выпить чашку чая. Он охотно показывает письма друзей, ветеранов 9-го Бобруйско-Берлинского танкового корпуса, с которыми ведет переписку. Собирает их фотографии — хочет оформить уголок боевой славы в 112-й свердловской школе. И дважды в неделю ходит на курсы — учится читать по Брейлю(?)…
(«Уральский рабочий» (Свердловск), май 1983 г.)
