Мои публикации

Награда первоцелинника Морочиненко

Он не помнит, то ли ненастье тогда стояло, то ли просто выпала свободная минута. Ну, да суть не в этом. Просто сидели мужики кружком, разговоры вели. Обо всем. Об охоте и рыбалке, о работе и политике. И на волне откровенности, панибратства кто-то обронил:
— Тебе, Валя, давно пора в “героях” ходить, да характер мешает.
Поначалу внимания на сказанное не обратил. А позже задумался. Что это у него за характер такой? Усмехнулся: самокопанием занялся. Но мысль, как недопаханная зябь, не отпускала. Ну, да ладно:  не заслужил, так не заслужил — мало ли таких? Верно, немало. Но ведь этим, другим, и не говорят подобного…
— Подвинься, начальство!
Широкоплечий, высокий, он третьим втиснулся в кабину “пирожковоза” (“Москвич” с небольшой будкой называли также каблуком) председателя профкома. И заполнил ее шутками. В дороге, что с поля к деревне вела, не тяготило нас вежливое, чинное скучание — деревенским людям порой мешает быть естественными непонятно зачем усвоенный ритуал общения с журналистами (будь в рамках, не сболтни лишнего).
Ему, Валентину Морочиненко, механизатору совхоза “Шолаксайский” Наурзумского района (Кустанайская область, Казахстан), в рамках было тесно. Говорил, что думал, умудрялся даже жестикулировать в тесноте.
Разговор продолжили в неприхотливой  сельской гостинице.
— И что обо мне писать? Наград, а, стало быть, заслуг особых не имею. Не преуспел в жизни.
Сказал, а я почувствовал: не согласен со своими словами. Сказал сперва как будто с юмором, но потом… Потом его щедрая поросль бровей взметнулась вверх, потерянно посмотрели глаза. Он глядел на меня и как бы сквозь меня. Так, вспомнилось, смотрел один мой однокурсник. Мы зубоскалили:  осторожно, Серега видит вечность! Но понимали:  с таким отсутствующим видом человек действительно может  думать о чем-то важном, сущностном…
Прохладная сельская гостиница — не лучшее место для душеспасительных бесед. Он ерзал, тесно, неудобно было его огромной фигуре на обычном стуле, не знал куда деть руки. Будь в тракторе, привычно положил бы их на руль. Как это делал вчера, позавчера, делал десять, двадцать, тридцать лет назад…
— Каких только тракторов я не перепробовал. Сначала С-80, потом ДТ-54 — до 1959 года. Затем МТЗ-5 — до 1965-го, — неторопливо,   с крестьянской основательностью, со скрупулезностью пожившего человека перечислял он. Быть может, излишне подробно, но мне не было скучно — человек свою жизнь вспоминал, а вместе с ней — целую эпоху из истории большой страны.
— Был кукурузоводом. В 1967 году прошел переподготовку в училище механизации и “сел” на К-700.
С тех пор “не слазит” с “Кировца”. Недавно получил новую машину — “до пенсии хватит”. А на уборке Морочиненко всегда за штурвалом комбайна.
Вот и вся трудовая биография. Работа. Работа. Работа. Все на одном дыхании, без сбоев. Односельчане рассказывают: если по какой-то причине нет дела, Морочиненко начинает беситься. Не в прямом, конечно, смысле. Просто его, привыкшего действовать, “крутиться”, эти моменты раздражают. Спать не любит. Пяти часов в сутки хватает с лихвой. Ни разу в жизни начальникам отрядов не приходилось его будить — “клапан срабатывает,  и я встаю”.
Мы часто сетуем: нелегок труд  на селе, никак не хочет стираться  грань меж городом и деревней. Но, простите меня, эта тяжесть по-своему полезна, коли вот так характер дисциплинирует.
Бывают, конечно, минуты, когда внутри что-то восстает. В самом деле: 1 и 9 мая не праздновать — “чтоб влага была закрыта”, лето — “сено давайте”, 7 октября, 7 ноября — “давайте, ребята, зябь”. Всю жизнь “надо”, “давайте”. Но промолчит. И снова — от зари до зари. Утром рано позавтракал, масло в тракторе проверил — в поле. В одиннадцать вечера кончил — и только голову до подушки донес.
Успевает и  другое.
Один шофер перевернулся на бензовозе. Благо — на пустом. Машина лежала в кювете, три “Кировца” как тужливые муравьи ползали около, тянули. Но ничего сделать не могли.
— Надо позвать Морочиненко!
Ехал до места, беспокоился: пацаны — 25 всего — на тракторах сидят, как бы себе головы не свернули, а уж вытащить кого… Остановился: дергают, моторы рюхают, дым валит, а бензовоз, как тот воз, все там же. Махнул: cтой!
— То, что у вас силы дурной по молодости хватает — я знаю. Но зачем трактор бестолково рвать!? Сила к уму прикладываться должна.
Дальше — молча. Пропустил трос поверх бочки и через колесо, зацепил за трактор Оценивающе сделанное осмотрел, в кабину сел. К-700 поднатужился, бензовоз дрогнул и встал на место.
Приключалось подобное и с самим.
Пахал зябь. Вдруг у переднего колеса лопнул диск. Трактор загнанной лошадью — набок. А человеку что делать:  20 километров до села?  Пошел пешком, за ним обычно никто не ездил, сам возвращался.
Шел по полям. Они воспоминания будили. Вот эти нивы первоцелинники распахивали сразу, как только вырвались на степные просторы из холодной зимы, из вагонов, где жили, из затянувшейся — так казалось в нетерпении — подготовки в МТС. А во отсюда — улыбнулся — спешил на свидание. Да мало ли можно вспомнить! С полями разговаривал, как тот шукшинский герой с березками. Ведь как детей своих их знает, с самого рождения.
И как будто жизнь заново проживал.  И, кажется — самообман, конечно, — не устал тогда. Только одежда парила непросохшая — моросил дождь.
Шел по своим полям и думать не думал, что неудавшаяся у него жизнь. Напротив, один на один со степью, ее ширью, почувствовал какую-то особую приподнятость, широту, почувствовал масштаб жизни. А вот после той,  запанибрата брошенной фразы, размышлял о прожитом уже без романтической пелены. Если б не твой характер…
— У меня обычный характер беспризорника, — неожиданно откровенно говорит он, — в семь лет — было начало войны — во время бомбежки в Одессе отстал от матери. Таких, как я, собирали и определяли в детдома. А там — не до жиру, быть бы живу…
В 1948 году мать подала в розыск и нашла сына. Но — одной радостью сыт не будешь — в 13 лет пошел в школу механизации. Дядька работал директором восьмилетки, “по блату” удалось приписать годов — здоровый был, выглядел старше.
Когда на целину ехал, уже имел профессиональный навык. Как-никак, а шесть лет стажа. Высадили первоцелинников в Семиозерном.  Из Шолаксая пришли трактора, будка. Дали фуфайки, валенки — и дальше в путь. Долго преодолевали эту сотню с лишним  километров. Ломались, шли пешком, снова ехали. Когда прибыли, по квартирам разместились. Пока ждали тепла, выхода в поле — занимались ремонтом, притирались друг к другу. Валька Морочиненко, молодой одессит, любитель повеселиться, а то и отношения выяснить, на целине, в сборном коллективе, оказался как  в своей детдомовской стихии…
… Он спокойно, с некоторой грустью размышлял:
— Обделенным я, бывший беспризорник, был, — на слове “беспризорник” он как-то даже настаивал. — К матери привязанности не питал, к домашнему уюту не привык. Поэтому на целину поехал и жил с легким сердцем.
А многие начинали тосковать по дому, убегать. Кто-то с поезда, так и не доехав до Казахстана. Кто-то — с уже продуваемого всеми ветрами места в степи обратно, в теплое местечко. Кто-то,  что скрывать, молва все равно знает — пока деньги, выданные авансом имелись, весело ехал, а как кончились…Словом, из всего “десанта” в Шолоксае остался один Валентин Морочиненко.
Все эти годы прожил на одном месте. Чаще всего был в ударе. С начальством из-за какой-нибудь организационной неувязки смело разговаривал. А бывало — “залетал” в истории. Мог на тракторе заехать куда не надо, а то взять да и начать бороться — потехи ради — с директором.
Думай потом, как к этому мальчишеству относиться, думай, как быть с этим шебутным работягой. Понятно, в президиум его не посадишь. Звезду героя — хоть и работает за себя, и за убежавшего с целины парня — не повесишь.
Разговор шел “не для печати”. Марачуненко, уверенный, что переубедил меня в сомнительности своей кандидатуры для иконописного газетного очерка, говорил откровенно, не рисуясь, не шутя:
— Много после тех слов я передумал, многое понял. Понял, что живут-то не ради наград. Нет, хорошо, конечно, когда имеешь такое вот признание. Но можно жить и по-другому. Это лучше, чем во что бы то и стало рваться к награде, делать самоцелью. Знавал я таких, что не трудом, хитростью больше, награды заполучали. Один управляющий районному начальству пятки лизал. А когда убрали урожай, ему — орден, а начальнику отряда — ничего. Хотя молва знала — заслуга начальника никак не меньше. Обидно, что в жизни возможно такое.
Обидно Морочуненко и то, что о человеке зачастую судят только по внешним атрибутам. Тогда рождается на свет очередное дите формализма. Откуда эту заразу только не изгоняют! Но прежде всего ее надо изгнать из душ, отношений людских. Оттуда, где человека ценят за должность. Даже тогда, когда видят:  не соответствует ей руководитель по человеческим качествам. Но- самое страшное — смотрят на это сквозь пальцы, а индивидуму в кресле — в рот.
— Есть и другие перекосы.  Иные ордена получили, славу заработали и успокоились.  Напрягаться дальше не хотят. Шумел недавно главный агроном по этому поводу. А зимой что выявляется!
Зимой в степной зоне ЧП — не редкость.  Снегозадержание, положим, ведется. И если механизатор неопытный — не попадет в село. Тогда звонят по отделениям. А коль и там нет — искать. В таких экстремальных ситуациях обращаются к старожилам, которые всю округу знают. Морочиненко — в их числе. Не было слачая, чтобы отказался.  А есть “деятели”, которые сто причин найдут, лишь бы увильнуть.  То фар нет, то — тормозов. Но точнее всего — совести у них нет.
— Что особенно противно, — размышлял Марачуненко, — эти люди считают, что на самом деле не могут ехать, а ведь из-за таких кроил погибают попавшие в буран.
Иные из них в повседневности ведут себя примерно. Да только не вызывает симпатии эта парадная, чинная правильность, бояться ее хочется, десять раз чужда она Морочиненко. А с некоторых пор — он и сам не заметил, когда — ему все больше доверяют ответственные рейсы, поручения.    “Залеты” уходят в небытие, дело ставит человека. И, надо заметить, ему никогда не приказывают — просят. Это говорит о многом.
Однажды зимой поехали встречать “Кировцев”, отправившихся за соломой. Точнее, ехал только Морочиненко, а главный агроном шел впереди, нащупывал след — такая была непогодь. Не заметили, как разминулись со своими. Вдруг трактор наклонился в яр и заглох.
— Стой! Приехали!  — крикнул агроному.
Куда вот только “приехали”? И куда идти? Стали ждать, когда стихнет буран или кто появится. Прошло часа четыре. Ветер не унимался, звука моторов не слышалось.  Что, сидеть до утра?  Но коварны такие ночи в степи. Не выдержал агроном:
— Пошли, Валентин! Сам знаешь, человеку, что не замерзнуть, двигаться надо.
— Нет, трактор не брошу.
Снова томительные минуты…
…Вспоминается другой факт его жизни. Во время посевной лили дожди. А ночью — мало одной печали — возьми да ударь заморозки. Вспомнил — не выпустил воду из трактора. Сел на мотоцикл, поехал в поле. Грязь непролазная — суглинок в Наурзумском районе. Больше волоком тащил двухколесный.  Устал. Но воду выпустил.
Мне кажется, в эти моменты он был сродни летчику, решившему посадить неисправный самолет.
…- Никуда не пойдем — найдут нас. — Брови, ресницы стали белесыми, лицо обожгло ветром, а он стоял на своем, верил в товарищей. Не всегда, видно, верно расхожее выражение “по себе людей не судят”, ибо он судил именно о себе.
А вскоре послышался гул. Где-то трактора! Включили свет — увидели. Их искали. Не нашли бы — смерть.
Да, жизнь воспитывает. Как вынес он из своего сложного   детства (эхо войны, говорят, еще не изучено до конца, оно в каждом из той поры, в каждом из нас) отрицательное — этакую нарочитую разухабистость беспризорника, так вынес и положительное. Убеждения и принципы вошли у парня в плоть и кровь.
Не надуманные, не книгами привитые, а естественные, воспитанные суровой реальностью   (“Сегодня зажмешься, пожадничаешь, завтра от своих же жизни не будет”), когда приходить на помощь, жить не таясь — то же, что дышать. Так же естественно, как и безудержная удаль, веселость нрава. Да и неразделимо все это в российском характере, широк он. А может и наивен в широте этой: cамозабвенно отдается и работе, и веселью, а потом страдает. Но все же десять раз неправ дядя Валентин, когда он, каясь, называет себя неудачником. Наоборот, он духовно даже красив — не отвлекает от дела наурзумского хлебороба мелочное самолюбие, не ест корысть. Жизнь помогла отсеять ненужное, степным ветром выдуло.  Что же до недругов его, то с ними он отношения выясняет по-своему.  Нет, он не старается вывести их на чистую воду, не ходит по инстанциям. Он просто живет по-другому. Противостояние — не меньшее по силе, ибо делает ставку на главное: вселяет в людей веру в … людей. Осознание того, что не все думают только о себе, честных делает еще честнее, а сомневающихся, юношей, обдумывающих житье, агитирует лучше всяких лозунгов.
Если Морочиненко увидит, что где-то заплесневелые корки хлеба валяются — соберет, аккуратно очистит и съест. Однажды в городском магазине заметил, как придирчиво щупают булку за булкой. Неприятно стало. Сказал тем людям, помнится, что-то не очень вежливое. Хлеб есть хлеб. Это труд, здоровье механизаторов. Словосочетание “хлеб-соль” вызывает у них в памяти совсем не парадный каравай с солонкой, а пропитанную соленым потом рубаху.
Мы прощались. Дядя Валентин, видимо, чувствовал, что я запомнил его начальное “в жизни не преуспел”. Потому и сказал:
— Ты не думай, ни о чем я не жалею. Прожил 32 года в одном совхозе, женился, теперь три дочери тут живут. Все нормально.
…Наверное, за такие встречи стоит быть благодарным бесконечным журналистским командировкам — именно там открываешь простые, но вместе с тем глубокие истины.  То, что дети, внуки Морочуненко живут в Шолаксае, рядом с ним, говорит о многом. Нет, не о заботе власти о деревенской молодежи, не пресловутой социальной политике на селе (чтобы выпускники не убегали в город, надо делать то, это, пятое-десятое). Дети остаются в семье, когда чувствуют, что вышли из здоровой семьи, что отец их уважаем. Когда чувствуют, что именно здесь, в родной деревне, главная, последняя, если хотите, инстанция в жизни, а не где-то за семью морями.
Так что очень большой смысл  вкладывал дядя Валентин в свои слова. Только из скромности не мог договорить до конца: он живет, дети живут и доброе мнение о нем, о семье в Шолоксае живет. И нет для человека ничего важнее этого мнения. Нет ничего важнее ощущения необходимости людям. Этой меркой, а не высотой формального положения, не отмеченными заслугами в конечном итоге измеряется каждый из нас.  И признание людей — лучшая награда в жизни.
Он ушел. Но словно бы остался со мной. Звучал его голос, не уходило из памяти: “Что еще обидно, немало хитрых людей среди молодежи.  Грамотные нынче все стали, законы знают, права. А вот человеческой грамоты, знания обязанностей недостает. Иногда думаю: вот уйдет наше поколение, что с державой станет?”
Утверждение не бесспорное. Сейчас у нас, наоборот, все больше говорится о правах человека. Но, к сожалению,  история России и СССР складывалась так, что простые люди были просто обязаны приносить себя жертву великим целям. Идеально, если удается сочетать права конкретных людей, общества  и интересы государства. Если этот баланс нарушается, многое достигается  за счет самоотверженности граждан. Но, как я понял позже, Валентин Морочиненко был совсем не против грамотности и прав человека. И не о поколениях говорил (молодежь он любит, иначе не крутились бы вокруг него парни). В слова свои вкладывал больше нравственного смысла. И называл поколением всех честных людей.
…Его дом находится рядом с совхозной гостиницей. Ночью от холода спалось не очень хорошо. Я слышал, как к Морочиненко в окно постучали. Кому-то потребовалась его помощь…
(“Кустанайские новости”, ноябрь 1987 г.)

Теги: Люди из глубинки, Первоцелинники