Мои публикации
Максималист
В самом начале перестройки он попал в больницу с воспалением легких. Страдал не столько от температуры и лечебных процедур, сколько от какой-то оторванности. Один раз долго не мог уснуть. Глядел в подслеповатый полумрак, ворочался с боку на бок. Сон не шел, шли думы. О чем? Да сразу не скажешь, в больнице человек многое вспоминает.
Стало грустно: быть бы сейчас молодым, да со свежими силами взяться за общее дело. Стало обидно: сдал как-то в последнее время. Замкнулся в своей мастерской, возится с макетами, а выходит, что как бы на отшибе от коллектива. Переживает за многое, но вслух все меньше и меньше высказывается.
В его мастерской темно, сажа, ржа. Да и само помещение — бывший гараж, двери с обеих сторон, потому и простыл, что разогревшегося прохватило сквозняком. А в самом корпусе НПО «Целинсельхозмеханизация» — блеск, мраморный пол…
Любченко присел на кровати. Машинально свесил ноги, посмотрел в темень ночи — а думы все о том же. Написал заявление с просьбой улучшить условия — молчит администрация.
Прошаркал шлепанцами в коридор: никого, только лампа светит на столе дежурной сестры. «А впрочем, все равно отступать не надо, стоять на своем — чего бы ни стоило. Сам испытал, что только вред от обратного».
Глядя в зимнюю ночь, вспомнил другую. Февраль 1958 года. Они ехали на дежурной машине. Петр уже стал засыпать в кузове. Подрулили к какому-то перекрестку. Вдруг раздался страшный удар. Из глаз посыпались искры, что-то хрустнуло в шейном позвонке. И он потерял сознание.
Очнулся на снегу. Шею не повернуть. Прямо под ним, в палисаднике углового дома, торчит кузов разбитой дежурки. Кто-то подбежал, уложил поудобнее на снегу. Снова забылся…Пришел в себя от боли: шофер дежурки Муравьев и шлифовальщик Вишняков не очень умело втискивали его в узкие дверцы «скорой помощи». В больнице врачи обнаружили частичный перлом позвонка, трещину в кости правой ноги. Заковали в гипс.
Потом думал: аварии могло не быть, будь он чуть понастойчивее. Видел, как в механическом цехе у одного из станков на корточках сидело несколько рабочих, а с ними _ шофер дежурной машины Юрий Муравьев. Пользуясь уходом мастера смены, они собрались пить водку. Когда Муравьев стал подставлять свой стакан, Любченко предупредил:
— Юра, не делай этого. Тебе ведь людей развозить!
Муравьев бегло глянул в его сторону и хмыкгул:
— Кого учишь? Лучшего шофера автобазы!
— А если лучший шофер сегодня людей угробит?! — не отступал Любченко.
Муравьев глянул на него еще раз _ уже выразительнее, повернувшись всем корпусом, и процедил:
— Слушай-ка, Петя, иди, куда шел, не суйся, когда не просят.
И он отступил, за что потом корил себя…
После этого Любченко не работал целый год. Как знать, может произошедшее и прибавило ему твердости, но в дальнейшем никогда не отступал от своего. Да только получалось — ирония жизни — себе же хуже делал.
…Секретарь партийной организации завода оторвался от чтения, поднял на Петра глаза:
— Не резковато ли?
— Разве я в чем-то не прав?!
Объяснять, доказывать очевидное ему не хотелось. А случилось вот что. Их завод, новый еще, получил переходящее Красное знамя. Руководители устроили в честь этого ужин. Деньги на мероприятие были выделены «левым» путем. Вот Любченко и написал заявление.
— Чего ты хочешь?! — cпрашивали его.
— Чтобы все было по правде.
Кто-то стал считать его ненормальным: ждет квартиру, а сaм против ветра плюет. А потом просто решили избавиться от правдоискателя. Петр тогда поразился, как легко можно ославить человека. Кто-то верил, кто-то не верил, но боялся за себя. Любченко попал в сложную психологическую ситуацию и, не выдержав, подал заявление об уходе.
Но этот уход не означал отступление от принципов.
На камвольно-суконном комбинате он придумал и сделал станок для изготовления мочкоуловителей к прядильным машинам. Он мог отрезать трубочки, обрабатывать торцы. Это сулило немалый экономический эффект. Но станок не прижился, был выброшен на свалку. Любченко, уже ушедший с комбината, ночью тайком пробрался на его территорию, поднял станок — аж надсадился тогда — и утащил. Реставрировал, снова предложил — снова не взяли. В сердцах сдал его в музей.
Находились «доброжелатели». Подзуживали: «твоя принципиальность тебе же во вред». Многие из таких ратуют сейчас за перестройку, осуждают «имеющие место факты». Любченко, такие, как он, не ратовали, а действовали. Он давно вел свою перестройку. Терпел поражения, отходил и снова шел в бой. А если разобраться, перестройка ничего сверхъестественного от человека не требует. Она просто требует жить по совести. Это всегда ценилось среди людей.
Любченко хотелось послать доброжелателей к черту, но он молчал, держал обиду в себе. «Тебе же во вред»…Так что же они предлагают? Быть как они — «мудрыми»?
До армии еще, после окончания Ворошиловской школы механизации и электрификации сельского хозяйства работал шофером. Шла уборка. Начальник автоколонны предложил за определенную мзду украсть зерно и сбыть налево. Отказался. Два вечера подряд «воспитывал» кулаками. Все равно не повез.
Нравственные нормы были для него не отвлеченной академической темой, а вопросом жизни, берущим истоки там, где деревья были большими.
…На улице Красный кузнец жили и трудились мастеровые люди — кузнецы, шорники, прочий ремесленный брат. Любил Петька с друзьями бегать к ним, смотреть.
Топтался как-то у порога, глаза горели от восторга, щеки — от жары и смущения. Посмотрел на него дядька — известный тогда, во время войны, на всю округу кузнец со странной фамилией Варибрус:
— Эй, малец, заходи сюда! На вот, покачай-ка горн.
И запрыгал Петька — качать и взрослому-то не просто, сила нужна. Восполнял ее недостаток собственным весом, давил — лишь бы только не выгнали.
Но кузнецом не стал, на учебу не взяли: ни силой, ни ростом не вышел. Но мастерить начал. Поначалу, правда, делал игрушки немудреные. Но они были дороги: отец их семью как раз перед войной бросил, они с братом жили в Убаганском детдоме.
Потом Петька приноровился ладить настоящие вещи и даже кормиться своим умением. Собирали в поле колоски, а де молоть? Петька взял сковороду, разбил на мелкие кусочки, заколотил их в торец бревна и этим самым торцом стал перетирать зерно.
Женщинам-молодушкам из медных пятаков делал кольца. Нагревал пятак, обстукивал со всех сторон, натирал кирпичом и — нате ваши игрушки.
Любченко вспоминается его детство, когда сталкивается с нынешними детьми. Началось с того, что их НПО и средняя школа N20 заключили союз. Ему поручили вести кружок макетирования сельхозтехники.
В тот день он радовался, волновался, как мальчишка. А мальчишки, пришедшие на занятия, были …спокойными, равнодушными. Он даже растерялся. Только что расстраивался, что нет материала, инструмента. Ладно, думал, желание тут важнее. В конце-концов ребята признались, что никакой охоты заниматься макетированием у них нет. Пришли по принуждению.
— Молодежь не любит, когда сравнивают их детство и детство их отцов, дедов, — размышляет Петр Григорьевич. — Это с одной стороны верно: нетактично укорять достатком. Но вот когда речь заходит о другом достатке, — тут обнаруживается, напротив, полнейший недостаток. Недостаток умения работать руками, недостаток серьезности и ответственности.
После распада кружка желание возиться с детьми не исчезло. Не получилось в одной школе, так неужели во всем городе не получится? Куда только ни обращался Любченко, кому только ни предлагал свои услуги. К семи начальникам ЖКУ, в горисполком. Везде не находил взаимности. Конечно, он немало требовал. Сразу хорошие условия: помещение, материалы. Но я же говорил, что Любченко — максималист. Когда-то он работал инструктором в облисполкоме, можно сказать — сделал карьеру, но скучал по живому, реальному делу. Решил круто изменить судьбу. Зашел в кабинет председателя облисполкома Александра Дементьевича Гарагаша с заявлением: «Прошу освободить от занимаемой должности».
— А мы, Петр Григорьевич, думали тебя на учебу в ВПШ послать.
— Нет, — Петр на минуту замялся, _ нет у меня такой склонности. — И выпалил: хочу пойти в ученики токаря.
Гарагаш чуть помолчал: не каждый день приходят с такими заявлениями. Потом внимательно посмотрел Любченко в глаза.
— Ну что ж, может ты и прав.
Любченко стал учеником токаря в мастерских Северо-Казахстанского геологического управления. Руки с непривычки покрылись мозолями. Но это была не самая большая неприятность. Почувствовал, как как за его спиной шушукались. Никто всерьез не принимал слова о том, что он ушел только потому, что он ушел только потому, что хочет быть рабочим, настоящим рабочим. Все это только усугубляло сложность его психологической ситуации. Мужику 27 лет, семья, две дочери, а он — ученик токаря с мизерным заработком.
Он замкнулся, а потом, поразмыслив, решил: труд «реабилитирует».
Тут-то и вплелся в его судьбу Иван, токарь, к которому Любченко закрепили учеником. Вскоре он послал Петра за водкой. Отказался. Это наставника шокировало.
— 12 учеников выпустил из своей «академии»! Никто из них и пискнуть не посмел.
Насмешки Петр сносил молча. Проходил курс токаря, что называется, «заплечником», «вприкуску и вприглядку». Станок ему доверяли в редких случаях. Вскоре он уже молил про себя, чтобы Ивана напоили. Тогда учитель уходил с друзьями на целый день, а он оставался один на один со станком.
Однажды, основательно выпив и не найдя «достойного» собеседника, Иван подошел к Петру, налег всем телом на заднюю бабку станка и стал рассказывать циничные вещи. Любченко не сдержался и съездил ему по физиономии. Иван поднялся с цементного пола, ошалело посмотрел на ученика…
Когда после аварии дежурной машины Петр лежал в больнице, в палату зашел Иван. Человечность взяла в нем верх…
Любченко работал уже в НПО. Однажды не рассчитал и на расточном станке допустил брак. После чего сварщики целую смену наращивали на этой детали слой металла до необходимого размера. Над ним начали подтрунивать: много, мол, требуешь, а сам?
— Кто не работает, тот брака не делает, — отвечал. Но неприятный осадок остался. Как уже бывало прежде, казнил себя. Страдал. А потом взял да и подал заявление на расчет: лучше уйти, чем работать в такой обстановке. Начальник заявление не подписал. Организовывался участок по изготовлению макетов, Любченко было предложено пойти туда. Согласился. Сейчас — макетчик. На его макеты заглядеться можно — игрушечки. Изготавливает их до последней детальки своими руками. Он тут и конструктор, и технолог, и токарь, и слесарь. В том, что он творит, в отличие от реальной, большой жизни, все правильно, идеально и ему подвластно. Но нет то оснастки, то инструмента… Делай, говорят ему, из того, что есть. Но разве может с таким положением мастер? И он ездит на разные заводы, просит.
Когда Любченко вышел из больницы, съезд уже закончился. В их объединении было партийное собрание. И хоть давно не выступал Петр Григорьевич — тут смолчать не смог. Взял слово.
…Апрельский снег, ветер хлестали ему в лицо, а он спешил в редакцию. «Пришел ли ответ на мою статью? Нет? Надо его потребовать!» Любченко понял, что пришло его время.
(«Кустанайские новости», май 1986 г.)
