Виктор Соколов
                    
                                         Жене, другу, сподвижнице
                                         Галине Гончар ( Аюповой)

                 ПЕРЕБИТЫ, ПОЛОМАНЫ КРЫЛЬЯ

   ( Продолжение книги « Белый конь на зелёной траве»)

 Вместо мемуаров

г. Копейск 2012г

            

  ОБ АВТОРЕ И ЕГО КНИГАХ

        Это вторая книга Виктора Соколова. Первая «Белый конь на зелёной траве» вышла в октябре 2010 года в одной из частных типографий Копейска малым тиражом. Книга вызвала благожелательный отзыв читателей и прессы, что подвигло автора сесть за продолжение первой книги.
      В центре повествования сам автор, поскольку книга носит явно автобиографический характер, его супруга, верная помощница, сподвижница всех дел — всё та же Галина Гончар,а так же люди, которые окружали героев  в их повседневной жизни.
      В книге «Перебиты, поломаны крылья» изображены наиболее драматические события, испытания, выпавшие на долю семьи, близких людей, да и всей страны, которая ещё недавно носила гордое название — Союз Советских Социалистических республик. Судьбы отдельных людей и государств сплелись в единую ткань событий на рубеже двух столетий и только благодаря мужеству, взаимной преданности главных героев книги им удаётся преодолеть все испытания. Ни потеря зрения, ни затянувшийся почти на год недуг, ни хирургическая операция, ни тягостное расставание с южным черноморским краем не сломили дух автора этой книги, потому, что всё это время рядом с ним находилась его жена, испытанный друг Галина Васильевна Аюпова (Гончар). Во многом благодаря ей и стало возможным  создание этой книги. 
        Однажды Галя написала такие слова:
                        Мы друг без друга, как без крыльев птица.
                        Нам надо вместе быть и здесь и там.
                        И пусть к нам старость в души не стучится.
                        Тебя я ей так просто не отдам.
	   Вот так они и идут рядом- крыло в крыло, рука  об руку через все испытания, невзгоды, катаклизмы. Их нередко можно увидеть на улицах города. Поддерживая супругу под локоток, Виктор Михайлович уверенно идёт вперёд и только тёмные очки во всякое время года выдают незрячего человека, Но шаг его уверен и твёрд, потому что рядом крепкая , надёжная опора, с которой не страшны никакие испытания.

          Глава 1.     На краю

    За окном стоял жаркий, душный августовский полдень, и я испытал истинное наслаждение, когда вытянулся на прохладной, ещё  шуршащей своей свежестью простыне. От усталости, которая заполнила всё моё тело, не было силы даже повернуть голову, чтобы осмотреть помещение. Я лежал навзничь с закрытыми глазами. В ушах ещё стоял взволнованный, протестующий голос жены: «Я не оставлю тебя здесь. Я не могу тебя оставить в такой дыре. Вы посмотрите, какие щели в окнах. Зимой тут, наверное, гуляет ветер.» 
    - Напрасно вы так нервничаете, дамочка. В прошлую зиму здесь было тепло, даже форточку открывали.
   Только теперь мы обратили внимание на бомжеватого вида мужчину, который лежал в дальнем углу палаты. Был он наполовину гол, со спутанными волосами и недельной щетиной на щеках.
     - А откуда вам известно, как тут было прошлой зимой?- осведомилась Галя.
•	Так я и зимой здесь лежал
•	Что же тут годами лежат?
     - А чего не лежать, кормят неплохо, тепло. Ну и лечат, конечно.
   Всего в палате стояло шесть или семь кроватей, небрежно заброшенных смятыми, сомнительной свежести простынями. Нянечка, которая вошла вместе с нами в палату со стопкой постельного белья, нерешительно топталась на месте. Заправлять ли постель новому пациенту, или повременить?
  Вскоре она вышла в коридор, а через минуту  вернулась снова.
 - Пойдёмте со мной. Лариса Михайловна распорядилась положить вас в пятую палату.
   Здесь я и лежал теперь, перебирая в памяти события этого суматошного дня. Ещё утром я находился в терапевтическом отделении городской больницы с подозрением на крупозное воспаление лёгких. Мой знакомый доктор Логинов подбадривал меня: «Не горюй, Михалыч, через двадцать дней ты будешь у меня, как новенький».  
   Но нынешним утром при обходе Юрий Петрович выглядел крайне озабоченным.
•	Ваша жена сегодня будет?
•	Надеюсь. Ещё не было дня, чтобы она меня не навестила.
•	Пусть она зайдёт ко мне,- попросил доктор и 
торопливо вышел из палаты. 
     Просьба доктора озадачивала. Я знал, если лечащий врач приглашает к себе родственников больного, он  собирается сообщить им нечто особенное. Когда у моего младшего брата Володи обнаружили рак, то сообщили об этом только самым близким родственникам. В голову лезли самые нехорошие мысли. «Неужели и у меня...?» Внутри похолодело. «Ну,конечно, последние дни я чувствую такую усталость и слабость. А потом этот чрезмерно бодрый тон лечащего врача. Почему бы ему не сказать мне о состоянии моего здоровья, а дождаться прихода жены?» За этими недобрыми мыслями и застала меня Галя. В привычной своей манере она решительно вошла в палату, бодрым голосом поприветствовала всех её обитателей.
•	Ну как ты тут у меня?
   Галя присела на краешек кровати и тут же принялась разбирать  пакет со всякой снедью.
•	Ты бы сначала зашла к Юрию Петровичу,он просил.
•	Прямо сейчас?
•	Ну да.
   Прошло не менее получаса, когда доктор и Галя переступили порог палаты. Юрий Петрович держал в руках мой рентгеновский снимок.
     - Виктор Михайлович, я тут объяснил вашей жене, -начал доктор озабоченным голосом.- Не нравится мне это,- показал он на снимок.- Сегодня консультировался с фтизиатром. Вам надо будет сейчас же подойти в тубдиспансер и определиться с вашим диагнозом. Поторопитесь. Вам надо попасть до двенадцати, на время обхода.
       - Ну , почему в тубдиспансер, Юрий  Петрович? У меня всего лишь воспаление.
     - Не могу с уверенностью сказать, дорогой ты мой. Пусть вас осмотрит  Лариса Михайловна — большой специалист в своей профессии.
   Спустя полчаса, мы предстали перед немолодой уже, полноватой, седеющей женщиной, в слегка затенённых очках,которые молодили её лицо.
•	Байрон,-представилась она.
•	Я не ослышался?
   - Нет-нет. Правда, к лорду Байрону наше семейство не имеет никакого отношения.
Между тем Лариса Михайловна продолжала внимательно изучать снимок.
  - Да, Виктор  Михайлович, должна вас огорчить. Юрий Петрович оказался прав. Вы не его пациент.
   - А чей же? 
   - Наш.
   - Я прошу, Лариса Михайловна, не надо от меня ничего скрывать. Говорите всё, как есть и чем это мне грозит.
  - А я и не собираюсь от вас ничего скрывать. Судя по всему, у вас начался распад левого лёгкого. Сегодня же проверим это на томографе.
   Одно только слово «распад» повергло меня в смятение. Я даже представил какую-то бесформенную,  клочковатую массу. Наверное так должны были выглядеть распадающиеся лёгкие.
   - И что , с этим ничего уже нельзя поделать?
  - Будем лечить, не отрываясь от снимка и совершенно спокойно ответила Байрон.- Теперь всё или, во всяком случае, очень многое зависит от вас. Будете чётко выполнять все мои назначения, соблюдать режим и этак  месяцев через девять-десять вы уйдёте от сюда здоровеньким.
   - Через десять месяцев?
   - Да. Если лечение пойдёт нормально.
   Я воспринял слова доктора, как приговор к длительному тюремному заключению.
   Итак , я оказался в пятой палате областного туберкулёзного диспансера. Где мне предстояло прожить долгих десять месяцев. От одной этой мысли становилось тошно. А пуще того угнетала мысль,  как буду передвигаться по закоулкам старинного здания без посторонней помощи. Всего лишь два месяца назад я перенёс две операции на глазах. Знаменитые одесские  офтальмологи по сути лишили меня зрения. Теперь при хорошем освещении на расстоянии вытянутой руки я едва мог различать лица. А всё, что было дальше воспринималось в виде расплывчатых силуэтов или светотеней. В больничных коридорах, где в любое время царит полумрак, передвигаться приходилось с помощью трости. В неудобстве такого передвижения  убедился  в один из первых дней своего пребывания в диспансере. Ранним утром отправился в туалет. Прошёл один коридор, придерживаясь правой  стенки, повернул в другой и, о, ужас! Наткнулся и опрокинул какую-то посудину с водой. 
   - Вы что ослепли совсем?- донёсся недобрый женский голос из конца коридора.
   - Ради Бога, простите. Я действительно не видел, что у меня под ногами. 
 - Так вы что, правда слепой?- примирительно поинтересовалась женщина.
    - Да.
  - Вы уж извините меня, я сама виновата, поставила ведро на дороге. Вы ведь в туалет идёте? Давайте я проведу.
  - Нет-нет. Теперь я буду осторожнее. А вы меня извините, пожалуйста.
   Я осмотрел свою новую обитель. Довольно просторная комната. По углам угадывались четыре кровати. И ещё одна, не застланная, посредине.  Моя кровать упиралась спинкой в подоконник. В открытую форточку доносился шелест листвы, щебет птиц и отдалённые голоса людей. «Кто же они мои новые друзья по несчастью?»
  -О! А у нас новенький,- нарушил мои размышления негромкий, без всяких интонаций голос. Давайте знакомиться. Меня зовут Вася, а фамилия Шпильский. Запомните- шпилька.
   -А мою фамилию запомнить ещё проще,- дал о себе знать второй голос.- Немировский. Слышали, водка есть такая «Немировская»? Ну,а я Немировский. А я вас знаю. Вы писали про нашу начальницу.
   - А кто ваша начальница? 
        - Татьяна Ткаченко, начальник пожарной части курорта «Сергеевка».
    Действительно, где-то год назад я рассказывал в своей газете о необыкновенной женщине. После окончания физико-математического факультета Тане не нашлось места даже в её родной школе. И тогда она пошла простым инструктором в пожарную часть. Через короткое время стала её начальником. Помнится, очерк назывался «Огнеборка». В нём упоминалась и фамилия Немировского.
      - Я тоже читал ваши статьи, подключился к разговору Василий.
      - А кто у нас четвёртый?                  
     - Да есть тут один салага, Сашка,- пренебрежительно  отозвался Шпильский.- Он то лежит, то сбегает в свою деревню. Видите ли, бабушка у него там больна. Я ему говорю, что ты бы сам сначала вылечился, а потом бы уж бабушку досматривал. Не слушает он меня, пацан. А вам повезло.
     - Чему же мне радоваться?
     - А тому, что вас не во второй корпус положили.
     - А чем он хуже других?
   - Во втором лежат хроники. Оттуда выписывают только в морг. А если вас определили в наш корпус, значит ещё не безнадёжный. Ну и с заведующей нам повезло. Лариса Михайловна любого на ноги поставит, если,конечно, всё делать,как она пропишет.
  - Да, это точно,- подтвердил Немировский.- Меня на днях выписывают.
   - И сколько вы тут пролежали?
   - Вот на неделе будет ровно десять месяцев.
  - Сто грамм тяните?- перевёл разговор на другую тему Шпильский.
   - С некоторых пор нет,- ответил я.
   - Плохо.
   - Что ж тут плохого?
   - Выпьешь соточку, и душа размякнет.
 - Особенно если пять раз по соточке,- рассмеялся Немировский.
  - Тебе хорошо ржать, ты на волю идёшь, а мне ещё неизвестно, сколько здесь гнить.
   - Давно лежишь,- поинтересовался я.
  - С весны. Да я тут уже второй раз. Пару лет назад ушёл отсюда своими ногами. Говорила мне Лариса Михайловна, не вздумай пить, Вася. Продержался я так годик, не пил, не курил. Да что это за жизнь? В селе-то ведь знаете как: зашёл к тебе сосед- выпивка, ты пришёл к соседу- опять по стакану. Вино-то в каждом доме. Вот и догулял снова до больничной койки.
 - А что мы в палате-то сидим?- спохватился Немиров-ский. Пошли на улицу. 
   Мужики ушли, а я, сославшись на усталость, вновь погрузился в свои невесёлые думы.

Глава вторая.
                              
                        ОСОБЫЙ  КОНТИНГЕНТ
    С некоторых пор стал замечать, что все окружающие звуки я воспринимаю как-то по новому: острее, тоньше, объёмнее. Даже из незначительного бытового шума пытаюсь извлечь какую-то информацию. Всё правильно, сообразил я. Мозг, лишённый зрительного восприятия окружающего мира, пытается восполнить объём информации за счёт других органов чувств.
    Лёжа в опустевшей палате, я чутко прислушивался ко всему, что происходило вокруг. Должно быть с кухни доносился лязг  металлической посуды, громкий говор кухонных работников. Я без труда узнал, что сегодня на ужин будет молочный суп и перловая каша с маслом. Где-то рядом с корпусом шумно играли в домино  В открытую дверь доносился сухой треск костяшек.  С удивлением обнаружил, что игроки и болельщики общаются между собой исключительно с помощью междометий или матерщины. Редко когда проскакивало нормальное живое слово.
    - Петруха, закрой дверь на...,- приказал чей-то сиплый голос.
   Пока я пытался представить, как можно закрыть дверь таким образом, поступила новая команда.
      - Петруха, поставь миску на....
   Имя Петрухи упоминалось всякий раз, когда надо было выполнить какой-нибудь приказ. Мне он представился затурканным пацаном, который позволял помыкать собой всем, кому вздумается.
    В палату вернулся Шпильский.
•	Фу, там такая жарища. Полежу-ка лучше. Хотите, я 
радио включу? Правда, батарейки уже садятся.
     - Спасибо, Вася, не надо.
     - А про вас уже весь корпус знает. Тут так заведено, только появился человек, а через час знают всю его подноготную. Это как на зоне. Вам уже и кликуху дали.
    - Какую-же?
   - Корреспондент. Говорят тут таких сроду не бывало. Меня хлопцы расспрашивали про вас. Что знал, рассказал.
    - А что ты про меня знал?
   - Ну, что работал редактором газеты, что уважаемый человек в городе и районе. Я ведь местный, сколько живу, всегда выписывал вашу газету.
   - А вообще, что за люди здесь лежат?
- В основном вчерашние зэки. На зоне,говорят, почти половина   тубики. Освобождаются, а податься некуда. У многих нет ни семьи, ни родни. Вот и лезут в диспансер, чтобы прокантоваться за казённый счёт. Лечиться-то они не хотят. Таблетки в унитаз спускают. Боятся, что если вылечатся, их сразу выпишут. А куда идти?
   К вечеру вернулся наш четвёртый «сокамерник» Сашка.
   - Ну вот, явился, не запылился,- встретил его Шпильский.- Как там твоя бабуся, жива ещё?
    - А  тебе-то какое дело?- недобро огрызнулся Сашка.
 - Надолго прибыл? Или в субботу опять смотаешься в деревню?
  - Да пошёл ты!... Сашка злобно выругался.- Сколько раз говорю тебе, не суй свой нос туда, куда собака … не суёт.
   - Ты, молокосос. Будешь ещё мне указывать. Смотри, я ведь по другому поучить могу.
  - Чего-о-о ?- всё больше распылялся парень.- Что ты мне своими культями можешь сделать? А вот я тебя в душ больше не поведу. И вообще на … я тебя видал.- злобно крикнул Сашка и выскочил за дверь.
   - Видали, что вытворяет салага? И так всегда. Вроде хочешь по доброму с ним поговорить, а он как зверёныш какой. И ведь знает, сукин сын, чем пригрозить. В душ мол не поведу.
   - А сам-то разве ты не можешь сходить в душ?
   - Да пойти-то, конечно, могу,но рук у меня нет.
   Василий вплотную приблизился ко мне и протянул руки, вернее то, что от них осталось. Я осторожно ощупал культи. На них полностью отсутствовали кисти. Только на правой руке сохранилась часть большого пальца. С помощью его Шпильский мог держать ложку, сигарету, выполнять какие-то нехитрые манипуляции по уходу за собой. Самостоятельно мыться в душе он, конечно, не мог. Вот в это больное место и уязвил его Сашка. Мне он представился крайне нервным, заносчивым и грубым парнем. Но первое  впечатление было ошибочным, в чём я вскоре убедился.
   Приближалось время ужина, я заранее  начал беспокоиться, смогу ли обслужить себя. Вася объяснил, что каждый подходит к раздаточному окну, получает свою пайку, по здешнему выражению, и идёт к ближайшему столу. Заканчивает первое и с той же тарелкой идёт за вторым. Как раз в это время и появился в дверях Сашка, неся перед собой миску супа. Он поставил её на мою тумбочку.
   - Вот ешьте пока первое, а потом я схожу за вторым.
   - Да что ты, что ты ,Саша,- оторопел я,- Как-нибудь уж я сам.
   Парень ничего не ответил. Он присел на свою кровать, дождался когда я расправлюсь с супом, потом молча подошёл, чтобы взять пустую миску. А ещё через минуту вернулся со вторым и чаем.
   - Я потом сполосну посуду и унесу на кухню.
   Я ещё раз поблагодарил паренька и попросил больше не делать этого. Мол мне надо привыкать самому управляться с посудой. Саша, видимо, всё понял правильно и больше не предлагал мне своих услуг. Но моё мнение о нём после этого случая изменилось. От Шпильского я узнал, что Саша живёт в одном из сёл соседнего района. Родители его запойные алкоголики. С пелёнок мальца опекала и воспитывала престарелая, больная бабушка. Вот почему каждую субботу всякими правдами и неправдами Сашка отпрашивался и уезжал в село, чтобы помочь бабушке управляться с огородом, запастись на зиму топливом и выполнить другую деревенскую работу. За его грубостью и мальчишеской бравадой скрывалось отзывчивое, благородное и любящее сердце. Но показывать это среди грубых, циничных, бездушных людей ему не хотелось. Конечно же он продолжал водить Шпильского в душ и оказывать ему другую помощь.
   Сразу же после ужина я решил лучше познакомиться со своей новой обителью. «Никакой посторонней помощи»,- дал я себе установку, только спросил у Василия, как пробраться к выходу корпуса.
   - Как выйдите в коридор, справа будет столовая, а слева выход.
   То, что называлось столовой представляло собой небольшое помещение. У передней стены на высокой подставке стоял телевизор. Я видел светящийся экран, какое-то мельтешение и 
не более того. За сдвинутыми к задней стене столами сидели несколько зрителей. Тут мне делать было нечего и я направился к выходу. Придерживаясь правой, стенки прошёл длинный коридор, тесноватый тамбур и оказался на крыльце. Как и предполагал, недалеко от входа стоял грубый, вкопанный в землю стол. За ним-то и резались в «козла» праздные обитатели диспансера. Играли на высадку. Место проигравших тут же занимала очередная пара. И так шло до бесконечности.
   Как только я появился на крыльце, гвалд вокруг стола мгновенно стих. Я почувствовал на себе десятки любопытных глаз. Да и не удивительно. Чисто выбритый, аккуратно одетый, в неизменных тёмных очках и с тростью я должно быть выбивался из общей массы. К тому же, как оказалось, был я самым пожилым пациентом и хотя бы поэтому мог рассчитывать на какое-то снисходительное отношение.
    От крыльца влево, вправо и прямо уходили широкие асфальтированные аллеи. Их направление нетрудно было определить даже полуслепому человеку по выбеленным бордюрам . Я нащупал тростью первую, вторую ступеньку, спустился с крыльца и отправился по левой аллее, плотно придерживаясь бордюра. Она привела меня к решетчатым металлическим воротам. За ними жила своей обычной жизнью городская улица, мелькали силуэты прохожих, проносились тени автомобилей... Правая аллея упёрлась в какое-то приземистое здание. Осталось исследовать центральную. Она тоже заканчивалась массивными железными воротами, но с калиткой для пешеходов. Значит с территории диспансера  в любое время можно было выйти в город. Недалеко от выхода  обнаружил удобную, одиноко стоящую скамью, которая в последствии сослужила мне добрую службу. Здесь, в стороне от любопытных глаз, я принимал навещавших меня друзей и коллег.
   В этом уголке больничного парка всегда было тихо. Прилегавшая к нему улица оказалась тупиковой и редко когда по ней проходили автомобили. Но и  сюда доносились возбуждённые голоса играющих в домино. От Василия я узнал, что эта игра была не столь уж безобидной. Нередко сталкивались на интерес. Ставки были скорее символические: на какую-нибудь мелочь, сигареты или пайку. Если кому-то ставили на стол сразу две тарелки каши, значит одну из них он выиграл.
   Однако игра на интерес была не самым большим грехом особого контингента. Если верить Шпильскому, в соседней палате по ночам, когда медперсонал отдыхал, варили ширку. Для этих целей у любителей кайфа была приобретена электроплитка, чайник. А уж какое зелье они в нём готовили, только им ведомо. По ночам там раздавался дикий хохот, матерные песни, случались и стычки. Но всё это затихало, когда включали магнитофонные записи. Меня они раздражали больше всего. Вдрызг пропитой, прокуренный голос, должно быть в подражание Высоцкому, жаловался на свою судьбину. Изливал тоску по матери, по родному дому, любимой женщине, по воле... Магнитофон обычно врубали на полную мощность. Дежурная сестричка пыталась как-то урезонить весёлых пациентов. Песня на какое-то время затихала, но душа просила праздника и, едва дежурная выходила из палаты, громкое веселье возобновлялось. Наконец, не выдержав, дежурная прибегала к последнему средству.
    - Вот если сейчас же не прекратите, завтра обо всём доложу Ларисе Михайловне. Всё!
   Сестричка резко хлопала дверью и запиралась в своём кабинете.
   Авторитет заведующей отделением Ларисы Байрон был непререкаем. Оказывается, долгие годы она заведовала медицинской частью колонии строгого режима, начальником которой был её покойный муж.
 Лариса Михайловна вмиг умела осадить самого разнузданного пациента. Мне довелось быть свидетелем такого случая. В проходной палате, дверь которой выходила в столовую, появился новый больной, только что освободившийся из колонии по случаю запущенной болезни, немолодой уже человек. Видимо , у себя на зоне он ходил в авторитетах. Из всех вещей у него был огромный магнитофон, какие давно уже не выпускались. В первый же вечер новичок на полную мощность врубил свою «машинку» и, удобно развалившись на кровати, решил удивить народ клёвым репертуаром. А народ в это время толпился в столовой, наблюдая за ходом очередного футбольного матча. Это была единственная передача, которая собирала к экрану почти всех обитателей диспансера. Ни новости, ни мыльные сериалы, ни какие-либо познавательные передачи их не интересовали. Доносящиеся из магнитофона блатные песни, видимо, мешали болельщикам следить за ходом игры и кто-то из них прикрыл дверь палаты. Это как-то подействовало на тонкую психику любителя лагерного фольклора. Он вскочил с кровати и пинком отбросил дверь в столовую. Тогда кто-то из болельщиков догадался прибавить звуку на телевизоре. Теперь вообще невозможно было разобрать о чём говорит спортивный комментатор и поёт зэковский шансон. 
   - Это что тут у вас за погром?- заскочила в столовую дежурная сестра. Сейчас же убавьте звук, людям пора отдыхать.
    - А вон пусть тот свою шарманку выключит, тогда и мы звук убавим.
    - Выключите магнитофон или идите слушать его где-нибудь на улице.
   -Чего-о-о? Меня на зоне десять лет дрессировали как жить. А теперь я сам себе хозяин. Как хочу, так и отдыхаю.
   Сестричка ещё что-то пыталась объяснить настырному пациенту, но её слов невозможно было расслышать. Женщина решительно направилась к выходу, а через минуту весь корпус погрузился в темноту.
•	Ах, с..., она свет вырубила,- выругался обладатель
•	магнитофона. -Ну, сейчас она узнает...
 Рябоконь, как позже я узнал фамилию новичка, кинулся вслед за медсестрой, но та заперлась в своём кабинете. 
    - Включи свет, с...! Дай людям отдохнуть.
    - Сейчас,сейчас будет вам свет,- донеслось из-за двери.
   Толпа любителей футбола глухо роптала и, похоже , винила в случившемся Рябоконя.
   Через короткое время в корпусе вновь вспыхнул свет. На пороге столовой стояла Лариса Михайловна.
    - Это кто тут  нарушает режим? 
    - Да вот этот,- кто-то указал на Рябоконя.
   -А что, имею право. Как хочу так и отдыхаю. Я человек вольный.
    - Вот что, человек вольный, завтра утречком с вещичками на выписку. Я подготовлю бумаги. А вы продолжайте отдыхать,-обратилась она к собравшимся в столовой.- Только так, чтобы это не мешало больным. А ты Рябоконь запомни, здесь правила поведения устанавливаю я.
   И с этими словами заведующая отделением вышла из столовой.
   Утром следующего дня освободившуюся койку в проходной палате уже занимал другой пациент. Назвать поступок Ларисы Михайловны суровым я бы не решился. Особенный контингент требовал к себе особого отношения. Абсолютно лишённые понятия этики и правил общежития вчерашние зэки были неуправляемы. Каждый из них, даже самый больной и хилый, стремился хоть каким-то образом подчеркнуть свою значимость, а то и превосходство. Слабые, податливые немедленно становились мишенью унижения и издёвок. И Байрон прекрасно знала об этом. Только сильные, решительные личности могли влиять на поведение этих людей 
   И всё же Лариса Михайловна не была бездушным диктатором.  Позже я узнал, что Рябоконя она просто перевела в другое отделение, которое располагалось в  пригородном селе.
   Чем больше узнавал я Байрон, тем больше убеждался в её доброте, сострадательности и высочайшем профессионализме. 
   После того, как умер её муж, Лариса Михайловна жила одиноко в своей квартире рядом с диспансером, который стал для неё и домом и семьёй. Как-то в доверительном разговоре призналась, что если её уволят, она просто не найдёт себе другого места в жизни.
 -А что разве есть основания для беспокойства,- поинтересовался я.
   - Да. Начинают намекать на мой возраст, плохое здоровье. Но я-то знаю, кому-то из молодых не терпится занять моё место. Вот только не знаю будет ли кому-то от этого польза. Может покажется смешным, но лечение туберкулёза- занятие творческое. К каждому пациенту надо подходить с разными мерками.
   В правоте этих слов я убедился в первые же дни пребывания в клинике. Прошло три дня. Всем пациентам раздавали таблетки, приглашали на уколы, а мне только измеряли температуру да прослушивали стетоскопом. Это настораживало и беспокоило. 
  - Почему вы меня не лечите,- спросил я у Ларисы Михайловны при очередном обходе.
     - Не спешите, Виктор Михайлович. Я сейчас разрабатываю индивидуальную методику, чтобы не лишить вас остатка зрения. Не все традиционные препараты вам показаны. Перевернула кучу литературы и наконец нашла то, что мне нужно. Вернее то,что нужно вам в таком положении. С завтрашнего дня начинаю лечение. Томограф подтвердил мой диагноз. В вашем левом лёгком образовалась каверна где-то семь на девять миллиметров. Представьте себе, лёгкое как-будто пулей прошито. Если не начать интенсивное лечение, каверна начнёт расти, появятся новые очаги распада. Тогда неминуема операция, то есть удаление части лёгкого. Но я надеюсь, до этого не дойдёт. Если, конечно, и вы мне будете помогать. При всей своей жёсткой требовательности Лариса Михайловна закрывала порой глаза на явные нарушения больничного режима. 
     Как мы уже удосужились, за пределы диспансера можно было свободно выйти в любое время. Этим и пользовались  его обитатели при всём том, что больным с открытой формой туберкулёза категорически запрещалось появляться в людных местах. Однако наших можно было встретить на городских рынках, на речном, авто и железнодорожном вокзалах — всюду, где можно было заработать какую-нибудь копейку, чего-то выпросить или стянуть. У вчерашних узников не  было никаких средств к существованию. А они, между тем, не смотря на свой опасный недуг, продолжали пить и курить.  Приходится только удивляться той изобретательности, к какой прибегали обитатели диспансера. Некоторые приноравливались к рыбалке. Благо на Днестровском лимане прямо с берега или полузатопленной баржи круглый год можно было дёргать бычков, а на ставках (прудах) пригородных хозяйств хорошо брал карп, лещ, судак и другая пресноводная рыба. Улов продавался или обменивался на вино. С вином тоже не было никаких проблем. К территории больницы с двух сторон примыкала одноэтажная застройка частного сектора и едва ли не в каждом доме круглый год водилось виноградное вино. Вернее то, что получалось из виноградных отжимок, сахара и воды. Продукт этот почему-то  назывался штапелем. Стоил он баснословно дёшево. Литр за гривну (пять рублей). Мужики прекрасно знали многочисленные «точки», где можно было отовариться в любое время суток. Виноделам их зелье обходилось в копейки. К окраинам Аккермана (старое название Белгорода-Днестровского) со всех сторон подступали виноградники. После массовой уборки ягод, а этим обычно занимались школьники, разрешалось прочёсывать плантации всем, кому не лень. Этим и пользовались жители окраинных улиц. Выдавленный виноградный сок использовали для приготовления настоящего вина для собственных нужд, а на отжимках настаивался штапель для продажи. Из того же штапеля гнали и напитки покрепче. Были и другие способы зашибить деньгу. Наиболее предприимчивые пациенты сколотили небольшую артель. Они подряжались  на различные строительные, ремонтные работы у частных хозяев, не брезговали перекопкой участков, заготовкой дров. Платили им сущие копейки или рассчитывались вином. И все были  довольны.
   У принявшего на грудь самопального вина душа просила праздника. С умом можно было устроить и небольшой фестиваль. Так называлось приглашение дам из третьего корпуса, который располагался на соседней улице. Делалось это тайно с исключительной осторожностью. После двадцати трёх часов, когда дежурная медсестра закрывалась в своём кабинете, через известную уже нам калитку проникали дамы. Кавалеры выбирались из корпуса через окна. Свидания проходили в больничном парке.
      Особый контингент жил своей особой жизнью.

Глава третья.                       ДРУЗЬЯ  ПОЗНАЮТСЯ...

    Выйдя из автобуса, Галина Васильевна медленно побрела вдоль сельской улицы. До дома надо было пройти не менее двух километров, а ноги совсем не слушались. Ещё муторно было на душе. Мучила мысль: «За что? За что такие напасти?»
Прошло только два месяца, как мужа выписали из областной больницы. Ещё не успели отойти от этого шока, а тут новый удар.
    С этими тяжёлыми мыслями свернула на свою улицу с игривым названием «Весёлая». И уже подходила к дому, когда окликнула соседка Валя Орленко.
     -  Васильевна, что то вас сегодня целый день нет дома. Барс вон с ума сходит, как-то нехорошо воет.    Говорят, когда
собака так воет, не к добру будто. Да на вас лица нет. 
     - Ой, не к добру, Валечка, не к добру. Виктора положили в туберкулёзный диспансер. 
    - Да что за напасть? А слышали, у Тани Лётчицы мужа, Алика-то, туда же положили. А тут, слышала, с Пограничной парня увезли с туберкулёзом.. Ну что за напасть на наше Беленькое? 
     Барс- европейская овчарка, необыкновенно верный и умный пёс, услышав голос хозяйки, пришёл в неистовый  восторг. Он норовил просунуть морду сквозь прутья ворот, заливисто лаял и подвывал. Он страшно тосковал по хозяевам даже ночью. Вот почему с наступлением утра начинал будить их постукиванием лапой по оконному стеклу. Он бегал от одного окна к другому, пока не замечал какое-нибудь движение в доме. Это означало — хозяева проснулись. Тогда он со всех лап несся к дверям веранды и застывал в стойке сфинкса, прислушиваясь к каждому шороху. Встреча и общение с хозяевами были для Барса самыми счастливыми минутами в его собачьей жизни. Вот и теперь, едва Галина отворила калитку, пёс буквально бросился ей на грудь, норовя лизнуть лицо. 
    - Ах, Барсик, опять положили нашего папу, теперь надолго.
    Галя выставила еду собаке и бессильно упала на кушетку прямо на веранде. Но прошло лишь несколько минут, как она поднялась: «Вот разлеглась. Надо что-то делать». Галя знала, что надо делать. Уже не первый год выписывала газету «ЗОЖ» (Здоровый образ жизни). С пунктуальностью, присущей учителю-методисту, а таковым Галина Васильевна была, она вела своеобразный каталог. В особой тетрадке записывала, какими нетрадиционными способами можно излечить болезни сердца, печени, суставов, кожи и т. д. Тут же  обозначались номер журнала и страница где можно было найти нужный рецепт. Она достала подшивки газет за прошлые годы и, справляясь с тетрадкой, начала перелистывать страницы вестника. Чем только не лечили туберкулёз в народе: барсучьим, медвежьим и собачьим жиром, козьим молоком, сушёным чесноком, высушенными и измельчёнными в порошок медведками, многочисленными составами...  
    Выписав на отдельном листке все рецепты, Галина пошла поделиться своим горем с соседкой Ганной, с женщиной, которую без преувеличения можно было назвать живой энциклопедией. Ганна определённо знала всё- что, как, когда, зачем и каким способом надо делать в хозяйстве. Соседка искренне принялась утешать Галину и тут-же предложила свою помощь. 
    - Вот что, Галя, реви, не реви, а Виктора надо спасать. Козье молоко очень хорошо помогает. А у меня две козочки.  Вот, считай, Изаура всё молоко будет отдавать Михайловичу. Она у меня окотилась поздно и будет с молоком всю зиму. Так что каждое утро будешь брать прямо парное. 
•	Спасибо тебе, Ганна,- обняла Галя соседку за плечи. - Деньги я заплачу вперёд. 
- Ты что, Галина? Какие деньги? Не вздумай, а то я с тобой и разговаривать не буду.
     Галя было попыталась убедить соседку, что брать молоко бесплатно просто не хорошо, тем более, что козье намного дороже коровьего. Тогда Ганна прибегла к своему испытанному приёму. Она вяло откинулась на спинку стула и схватилась за сердце. 
  - Ой, перестань говорить, если окончательно не хочешь угробить меня. Как я сказала, так и будет. И вот ещё что, Галя, - слабым голосом продолжала Ганна, не отрывая руку от груди, собачье сало хорошо помогает. Надо найти чистенькую домашнюю собачку. Ладно, я что-нибудь придумаю.
    И правда, вскоре такая собачка домашняя и чистенькая нашлась. Спустя несколько дней после разговора с Ганной, Галя привычно возвращалась из больницы. У ворот своего дома её поджидала Надя Мерешко.
   - А я всё поглядываю на улицу, жду когда вы с остановки пойдёте. Зайдите к Ганне. Там для вашего мужа лекарство приготовлено.
    - Спасибо, Наденька. А что за лекарство?
    - Да вот своего Пушка мы пожертвовали. Чистая была собачка, мы её даже со двора не выпускали и кормили, чем сами   питаемся. Внучка  очень любила играть с ней.
    - Да как же вы, Надя, на такое решились?
    - Как-как, мой муж говорит, человека надо спасать, а собаку другую заведём.
    Семья Мерешко (Виктор и Надя) жила на особицу. Дом их на Весёлой был не чета другим. Высокий, просторный с широкими окнами. От улицы он был отгорожен металлической витой оградой и массивными воротами. Двор асфальтирован. В глубине его- гараж, просторная летняя кухня и другие хозяйственные постройки. Тут же колодец, а чуть позади- голубятня на высоких металлических опорах. Не менее достопримечательными были огород и виноградник с различными сортами ягод, где с утра до вечера трудилась Надя, миниатюрная и миловидная женщина, смахивающая на подростка. Образцовое ведение хозяйства- было главной заботой и работой Нади. Виктор же служил инспектором рыбохраны. Человек суровый и, казалось, нелюдимый, он целыми сутками пропадал на работе. Устраивал засады в плавнях, гонял браконьеров на Днестровском и Шаболатском лиманах, в прибрежной полосе Чёрного моря. По этой причине у него было много недоброжелателей, завистников. Наверное и потому жили Мерешко замкнуто. И тем удивительнее было решение рыбинспектора пожертвовать любимой собачкой своей единственной внучки. 
       Ганна натопила жира, а освежёванную тушку бедного Пушка положила в холодильник.
 -   Вот что, Галина,- объяснила Ганна. - Сало будешь давать по чайной ложке с тёплым молоком. Мясо я буду готовить сама с разным гарниром. Скажешь Виктору мол козлика зарезали. Думаю, он ничего не поймёт.
    Так и порешили. Теперь каждое утро ещё до больничного завтрака я проглатывал ложку якобы барсучьего сала и запивал его тёплым молоком из термоса. А потом съедал приготовленное Ганной рагу с нутом, фасолью или какими-нибудь овощами. И только несколько месяцев спустя, когда я уже начал набирать вес и пошёл на поправку, раскрылась тайна с чистенькой домашней собачкой. Я проникся искренней благодарностью и признательностью к суровому рыбинспектору, к душевной домохозяйке Наде и доброй, щедрой на помощь Ганне Усаченко. 
    Я не переставал удивляться душевности и участию, с которыми отнеслись к нашей беде самые обыкновенные , в общем-то чужие нам люди. Это были соседи и те, которых мы почти не знали. Помнится, уже на седьмом месяце моего заточения случилась ещё одна оказия. Схватил приступ аппендицита. Меня срочно перебросили в хирургию, спустя несколько часов выпотрошили. А уже вечером, ещё не приходя в сознание, но благополучно прооперированный, я лежал на больничной койке. На пятый день меня выписали и на радость нашей семье отпустили домой. Хирург велел больше двигаться. На краю Беленького мы с Галей вышли из автобуса и медленно двинулись в сторону дома. Одной рукой я опирался на локоть жены , другой- на трость. Каждый шаг невыносимой болью отдавался в подбрюшье. А тут ещё встречный, холодный, влажный ветер с моря. Дело было в начале марта. Мы успели отойти лишь несколько метров, как  рядом с нами резко затормозила идущая нам навстречу иномарка. Из неё вышли две женщины.
  - Галина Васильевна, давайте быстренько в машину,- решительно предложила одна из них.- Мы пойдём пешком, тут нам недалеко. А Юра довезёт вас до дома. 
    Юра тем временем развернул машину, одна из женщин помогла мне устроиться на заднем сидении. Минут через пять мы были уже дома. Выйдя из машины, я поинтересовался, что это были за люди.
    - Так это Лена Бондаренко и Таня Ортемчук. Они живут на другом конце села, но видно слышали о наших проблемах. 
    И таких примеров живого, совершенно бескорыстного участия можно привести множество. Соседи не только поддерживали нас морально. У Вали Орленко прекрасно получалась домашняя брынза. Этим продуктом мы были обеспечены постоянно. Да и благодаря её курочкам, яйца у нас тоже не переводились. Молдаванка Мария (соседка напротив) — отличная стряпуха, то и дело потчевала нас изысканной стряпнёй. А у Нади Мерешко  частенько в излишке оказывалась какая-нибудь рыба и она щедро делилась ею с нами. Галина пробовало было бунтовать, не могу, мол, ничего брать бесплатно, но соседи и слышать ничего не хотели. 
  -  Это помощь от чистого сердца,- отвечали они. И если мы возьмём деньги, пользы от нашей помощи не будет. Не по Божески это.
    Ну а Ганна, та вообще всё готовила на две семьи. Пойдёт к ней Галя утречком за молоком, а рядом с банкой уже стоит кастрюлька наваристого борща. Ещё и очищенное яйцо туда бросит для сытости. И попробуй только откажись. С Ганной тут-же станет плохо. Она схватится за сердце и будет умолять не лишать её последнего здоровья. А может и прикрикнуть.
    При всей своей видимой строгости Ганна была добрейшей души человеком. А уж как умела готовить! По заведённому ею обычаю она, как минимум четыре раза в году, устраивала приёмы. Это происходило на Рождество, Восьмое марта, которое совпадало с днём её ангела, Пасху, храмовый праздник села Беленькое, он отмечался девятого октября. В эти дни стол Ганны ломился от яств. На Рождество, например, полагалось поставить на праздничный стол не менее двенадцати блюд. И были тут домашние колбасы, холодец,  заливная, жареная и солёная рыба, жаркое, неизменные голубцы, мясо домашней птицы в разном приготовлении, фаршированные яйца, всякие салаты... Всё это запивалось прекрасным красным виноградным вином, так-же изготовленным умелыми руками хозяев. Ганна обычно сидела во главе стола. Ей очень нравилось наблюдать, с каким смаком истреблялись труды её нескольких дней и ночей.  Под такую закуску быстро опустошались графины с вином, и тогда Ганна вынимала откуда-то связку ключей и передавала их мужу.
    - Пойди,  Гриша, в камору и наточи вина.
    В другие дни Гриша не имел доступа к ключам, а значит и к каморе, где до нового урожая винограда хранилось домашнее вино. За хлебосольным столом у Усаченко собирались не только близкие родственники и ещё какие-то люди.
    Ещё обильнее было  пасхальное застолье. За два дня до великого праздника, в большом корыте замешивалось сдобное тесто. За ночь хозяйка не один раз подойдёт к нему, чтобы не проспать момент, когда надо высаживать куличи в русскую печь. Их выпекалось великое множество, разных размеров и форм. Хлебы затейливо украшались различными сладостями и цветным пшеном. А яйца красили целыми вёдрами, чтобы потом щедро раздавать их людям всю пасхальную неделю. 
    Свои молодые и зрелые годы Ганна и Гриша отдали каторжному труду на колхозных полях, виноградниках и животноводческих фермах. Ганна ходила в звеньевых. За бойкий язык и прямоту её уважали, а кто-то и побаивался.  На колхозных собраниях Ганна не боялась рубануть правду-матку самому председателю колхоза или какому-нибудь заезжему колхозному начальству. Всё это было давно-давно. Вот уж и колхоза не стало, ушли в мир иной почти все её подруги, тихо, как жил, так и скончался её Гришенька.
    Не оставили меня в беде и коллеги мои, журналисты. Все они наперебой старались как-то успокоить, подбодрить, развлечь.  Помнится, первым навестил меня корреспондент редакции радиовещания «Днестровская волна» Александр Квочкин. Я даже удивился, с Сашей мы были едва-едва знакомы. Выложив полагающиеся в таких случаях фрукты, Саша принялся рассказывать о последних новостях городской жизни.
    - А вот тут я вам ещё подарочек приготовил,- Квочкин протянул мне небольшую касету.- Тут записаны материалы, посвящённые шестидесятилетию Победы. В том числе ваши очерки о ветеранах войны. А озвучила их, кто бы вы думаете? Не догадаетесь. Лена Мазур. 
    - Так она же у вас давно уже не работает.
  - Да, теперь Лена на одесском телевидении, ведёт свою программу. По старой дружбе она согласилась озвучить ваши очерки и , как сама призналась, сделала это с удовольствием.
    - Мне это тоже приятно слышать. При случае передайте Лене привет и мою благодарность.
      Лена Мазур. Перед глазами встаёт невысокая, светловолосая женщина, больше похожая на подростка,  с внимательными почему-то всегда с грустными глазами. Будучи студенткой журфака киевского университета, она приехала в нашу редакцию на практику. С необыкновенной ответственностью, присущей уже опытным журналистам, и тщанием школьницы-отличницы она выполняла каждое моё задание. Естественно,  после окончания практики Лена вернулась в университет с лестными отзывами о её профессиональных качествах.
         Позже я узнал, что наша практикантка вышла замуж. Её  мужа молодого офицера направили на прохождение службы в наш город. Тут-то и произошло событие, которое взбудоражило провинциальный Белгород-Днестровский и стало поворотным в судьбе молодой матери и журналистки Елены Мазур. Муж её увлёкся некой особой, служащей коммерческого банка. Заподозрив её в измене, явился в банк и на глазах ошеломлённых сотрудников заведения и посетителей из штатного оружия застрелил любовницу. Следующим выстрелом Мазур смертельно ранил самого себя.
   Нетрудно представить состояние молодой женщины, одновременно пережившей коварное предательство и трагическую гибель любимого человека.  Но надо было жить, растить осиротевшую дочь. Лена за копеечную зарплату устроилась корреспондентом местной редакции радиовещания. В том же качестве подрабатывала в соседнем районе. Её заметили коллеги из областной телерадиокомпании, где и раскрылся в большей мере её журналистский талант.
Во взаимоотношениях мужчин не принято говорить о чувствах. Бывает, поработаешь с человеком десяток другой лет, да  так и не узнаешь его истинного отношения к тебе. Разве только иногда после доброй чарки положит коллега руку на твоё плечо и скажет: «А я тебя, старик , о-очень уважаю». Другое дело, когда оказываешься в какой-то чрезвычайной ситуации. За долгие месяцы своего лежания в диспансере я имел возможность оценить и почувствовать на себе всю неброскую красоту мужской дружбы.
    Как-то после плотного обеда, включив на малую громкость свой неразлучный радиоприёмник, я отдыхал в палате. Незаметно задремал. Очнулся от того, что кто-то легонько тормошил меня за плечо. Передо мной стоял Шпильский.
   - Вас там какой-то капитан вызывает.
     - Что ещё за капитан?
Невысокий такой, в штатском, но говорит, передайте Соколову, мол, его ждёт капитан.
    Только теперь я сообразил, кто бы это мог быть. Спешу к выходу. Ну, конечно же, перед крыльцом стоит Борис Михайличенко. 
    - Это как же понимать, поручик?- в присущей ему манере заговорил Михайличенко.- Обзвонил всех знакомых, говорят, Соколов лежит в областной больнице с глазами. А вы оказывается вот где устроились. Идёмте где-нибудь посидим.                     С Борисом одно время мы работали в газете «Советское - Приднестровье». Потом его взяли собкором в областную газету, но наши приятельские отношения не прекращались. Ещё теснее мы подружились, когда вновь оказались в одной,  теперь уже в армейской газете. После окончания высшей партийной школы в звании   лейтенанта я был приписан к 180-й Тираспольской, орденов Суворова и Кутузова, гвардейской мотострелковой дивизии. Она в то время дислоцировалась в Белгороде-Днестровском и, хотя была не кадрированной, располагала всеми необходимыми атрибутами полноценного воинского  соединения, в том числе и собственной редакцией и полевой типографией. Нас, офицеров запаса, призывали на службу только на время учебных развёртываний дивизий или каких-то крупных манёвров её частей. Редактором дивизионной газеты  «Солдат Родины» был капитан Борис Михайличенко. Я же под его началом служил корреспондентом, а позже, уже в звании старшего лейтенанта- ответственным секретарём газеты. Вот тогда-то и закрепил Боря за мной звание поручика. И даже тогда, когда я был произведён в капитаны и сменил его на посту редактора, для Михайличенко оставался поручиком.
    Мы расположились с Борей на отдалённой скамейке. 
   -А я-то вас собирался на рыбалку пригасить. Сейчас на  ставках (прудах), говорят, килограммовые лещи клюют и пудовые карпы. Может на пару дней смотаемся, поручик?
    Я рассказал капитану о своих последних злоключениях. Оказалось, и у него со здоровьем не всё благополучно. Садится зрение, беспокоит сердце, а тут ещё предлагают лечь на операцию по удалению простаты. 
    - Ну да ладно, старина. Что мы всё о болячках, да о болячках. Раз нельзя выехать на рыбалку, мы сейчас тут с вами накроем поляну. Я кое что прихватил с собой.
    Этим «кое-что» оказался пятизвёздочный молдавский коньяк «Белый аист», упаковка пресервов из ломтиков нежнейшей дунайской сельди и небольшой термосок горячего крепкого кофе. Боря устроил мне настоящий праздник. Он то и дело подливал коньячка и буквально с вилочки подавал закуску. За разговорами, приятными воспоминаниями, о предстоящих выездах на рыбалку мы просидели до самого ужина. Зная о проблемах здоровья Бори я убедил его не приходить в диспансер. Была велика опасность заражения. Но общаться мы продолжали через его одноклассницу, которая работала в диспансере.
    Из всей пишущей братии, с которой тесно была связана моя работа и жизнь, Борису Михайличенко я отводил особое место. Невысокого роста, поджарый, с копной вьющихся волос и мелкими нервными чертами лица он был необыкновенно деликатен в общении с людьми. Но в своих журналистских расследованиях смел до дерзости. Боря был одним из немногих журналистов, кому удавалось органически соединить журналистику с криминалистикой. С присущей ему педантичностью, доходящей до щепетильности, он занимался расследованием противоправных дел партийно -хозяйственной
номенклатуры. В условиях большевистской диктатуры занятие это было весьма опасным. Особенно ясно мы осознали это  после убийства редактора «Вечерней Одессы» Бориса Деревянко. Отпустив служебный автомобиль, Деревянко направился к подъезду редакции. Тогда-то и прогремели выстрелы. Как и водится в таких случаях, заказчиков расправы над редактором не нашли. Не раз слышал угрозы в свой адрес  и Михайличенко, но с завидным упорством продолжал разоблачать власть имущих. И, слава Богу, благополучно дожил до пенсии. Но ещё долгое время продолжал работать собкором областной газеты.
    За несколько дней до нашего отъезда в Россию капитан побывал у нас в гостях. За бокалом доброго бессарабского вина мы, наверное, уже в сотый раз попытались с Борей перейти на «ты». Но вот проходит несколько дней, звонок от капитана: «Слыхали, поручик, на Днестре снова голубой рак объявился? Как вы смотрите на то, чтобы в субботу махнуть на  рыбалку?».
    И опять сплошные «вы». Всё наше последнее застолье с капитаном мы добросовестно тыкали друг другу. Тогда я подарил ему редкий двухтомник «В редакцию не вернулся»- серию очерков о фронтовых репортёрах, навсегда оставшихся на полях сражений.
    Вышли покурить на балкон. Сколько помню, Боря курил исключительно папиросы с фильтром «Сальве». Они производились только в Одессе ещё с конца девятнадцатого века. Я, хотя и давно бросил курить, всякий раз, встречаясь с Михайличенко, «стрелял» у него такую редкую папиросу. Не удержался и на этот раз.
   -Какая оригинальная пепельница,- заметил Борис,сминая мундштук папиросы.
      -Вот и замечательно, что она понравилась. Я-то как раз и собирался подарить её тебе.
   -Нет-нет,- запротестовал капитан,- вижу вещь неординарная и, наверное, дорогая.
    -Это чугунное каслинское литьё. Пожалуй, теперь таких не выпускают. Но ты знаешь, я-то ведь давно не курю. Значит она мне без надобности. Так что забирай и вспоминай поручика.
    Боря ещё поупрямился, но подарок всё-таки принял с нескрываемым удовольствием и благодарностью.
    У порога мы обнялись.
    -Ну,капитан, теперь-то уж точно я вас никогда не увижу.
    - Почему «вас» поручик? «Тебя» и только «тебя», - сдавленным голосом отозвался Борис и шагнул за порог.
    - Прощай, капитан.
    Ответом были лишь торопливые шаги по лестнице.
    Тёплая дружба связывала меня с другим собкором- Борисом  Устименко. Под его руководством я начинал свою карьеру в «Советском Приднестровье». Боря только что оставил пост  редактора многотиражной газеты Измаильского порта и перебрался в Белгород-Днестровский. Здесь ему предложили возглавить отдел писем региональной газеты.  А меня, только что принятого с испытательным сроком, определили корреспондентом  этого отдела. Отдел писем занимал особое место в структуре редакции. Сюда стекалось множество писем, в которых читатели жаловались на произвол чиновников, неустроенность быта, делились радостями и заботами, присылали труды своего творчества... Ни одно письмо нельзя было оставить без внимания. Большинство писем так или иначе использовалось в подготовке обзоров,
других газетных публикаций. Иные рассылались в различные инстанции для принятия мер. Нередко по просьбе читателей приходилось выезжать на места и разбираться в затянувшихся тяжбах, склоках, скандалах... И уже когда письмо совсем никуда не годилось, приходилось вежливо объяснять его автору о невозможности публикации послания. Особенно нас донимали самодеятельные поэты. Они были уверены, что их произведения- само совершенство. Приведу  один из таких опусов.    
               Бабы с поля с тяпками идуть,
               Да так швыдко, что мужики догнать их не могуть.
               Что это за женщины!? Что у них за организм!?
               Мы с такими бабами построим коммунизм!
    Стихотворение мы, конечно, не напечатали, но Боря частенько использовал его в качестве тоста в тех случаях, когда надо было сказать спитч в честь прекрасных дам.    Устименко- по природе романтик, неисправимый оптимист и удивительный рассказчик. Я, с детства бредивший морской романтикой, заслушивался рассказами старого морского волка. Отслужив положенный срок на Черноморском флоте, Боря продолжал свою карьеру на гражданском. Ходил на сухогрузах, танкерах и промысловых судах знаменитой на весь мир китобойной флотилии «Слава». Устименко не мог долго оставаться без моря. Поработав короткое время в газете, он снова уходил в рейс. Через шесть - девять месяцев опять появлялся в редакции загорелый, обветренный, заросший густой щетиной. Поощряя моё любопытство ко всему, что связано с морем, дальними походами за экватор, к берегам Антарктиды, Боря привозил мне дорогие для меня сувениры. Так я оказался обладателем китового уса и зуба кашалота. При этом Устименко уточнял на какой широте и долготе южного полушария добыты эти сокровища.
    Не порывая с морем, Боря окончил факультет журналистики Ростовского университета. Много и бойко писал. За годы морских скитаний собрал богатейший материал, который лёг в основу его солидного двухтомника «Тридцать два румба». По сути это энциклопедический труд, в котором по разделам и тематике собраны крылатые фразы, изречения мудрых мира сего, что называется, от Ромула до наших дней.
    Боря безбоязненно приходил ко мне в палату, садился напротив  и принимался развлекать меня своими рассказами. А рассказчик он был необыкновенный.
    - Стояли мы под разгрузкой в каком-то японском порту,- травит старый морской волк, которому довелось бить китов у  кромки антарктических льдов и водить самоходные баржи по северному морскому пути. - Кому-то пришло в голову организовать для нас экскурсию. Решили показать как живут тамошние крестьяне. Земля в Японии, скажу я тебе без преувеличения, на вес золота. Не то, что метр, каждый миллиметр в деле. Приезжаем на пшеничное поле. А хлеб стоит стена-стеной. Если бросить поверх колосьев плащ, можно лежать на нём и стебельки не согнутся.
    И таких историй в памяти старого моряка было великое множество...
    Кто только не навещал меня в те дни. Да разве обо всём расскажешь? Я же лишний раз смог убедиться в том, что только в беде познаются истинные друзья.   

                

Глава 4                            РУКИ
    
    Из всех своих новых знакомцев по палате ближе всех я сошёлся с Василием Фёдоровичем Шпильским. Немировский к тому времени уже заканчивал своё десятимесячное заточение  и готовился к выписке. Его задерживали только какие-то формальности. Ночи он уже проводил дома. Ещё реже в палате появлялся Сашка. Во время обходов он постоянно напоминал Ларисе Михайловне, что давно уже здоров и делать ему уже здесь нечего. В деревне же, где жила его бабушка, дел было невпроворот. 
    -Урожай надо собрать, заготовки на зиму сделать, дров припасти. Одной бабушке с этим не справиться,- жаловался Сашка.- Выписывайте меня отсюда или я сам уеду.
    -Да никто тебя здесь и дня лишнего держать не будет,- спокойно отвечала Лариса Михайловна.- Вот сделаем посев, убедимся, что ты не опасен для окружающих и поезжай к своей бабушке. А пока надо немного потерпеть, по матерински, ласково уговаривала доктор.
    Шпильский, как и я , большую часть времени проводил в палате. Дружба со вчерашними зэками у него не ладилась. Они, может и беззлобно. но в открытую называли его культяпым, грубо, унизительно подшучивали. Во мне же Василий, видимо, обнаружил приятного собеседника. Оказалось, у нас много общих знакомых. Василий долгое время был личным шофёром Кочубея- председателя знаменитого на всю область колхоза. А потому знал в лицо всё районное начальство, председателей и специалистов окрестных хозяйств. С теми же людьми по долгу службы был знаком и я. 
    - С вашим Кочубеем мы не раз дегустировали вина в колхозном подвале. В округе, пожалуй, не было лучших вин, поделился я своими воспоминаниями. 
    - А как же, согласился Василий,- председатель пригласил в винцех специалиста из Грузии. А может знали такого- Цхеидзе. Виноматериалы нашего колхоза поставлялись даже на одесский завод шампанских вин. Сам Кочубей тоже знал толк в виноградарстве  и виноделии. Но ещё большим специалистом был по части женщин. Бывало скажет: «Сегодня, Василь, придётся вечерком поработать. Ко мне тут приехали специалисты из института виноделия, надо порешать кое-какие важные вопросы. В кабинете такие дела не делаются. Так что дуй на виноделку, наточи канистрочку «Каберне» и подъезжай к конторе». Специалистами института были обычно женщины. Я отвозил их на берег моря, туда, где сроду никто не отдыхал. Там и решались важные вопросы. Председатель с дамами уходили на пляж. Я оставался в машине. Видно дела были такие важные, что решение их затягивалось иногда до ночи. С берега только смех да визг иногда доносится. Прибежит бывало ко мне полуголая девица. На теле только тесёмочки одни вместо купальника. И давай меня тормошить, мол, айда с нами купаться. Говорю, у председателя своя работа, а у меня своя. Тогда я за рулём не позволял себе ни грамма.
    Шпильсеий замолчал, нервно зашагал по палате. Когда Василий останавливался против окна, я имел возможность лучше рассмотреть его. Рост повыше среднего, красиво посаженная голова с ещё вьющимися волосами, правильные, приятные черты лица наводили на мысль, что в юности Шпильский был красавцем. Я прямо спросил его об этом,  мол, наверное, не одна  дивчина когда-то мечтала стать его подружкой. 
    - Да, было дело, отозвался Шпильский.- Был я неплохим  баянистом. Как-никак семь классов музыкальной школы. Лет  с  пятнадцати стал играть на свадьбах. В нашем большом селе без меня, пожалуй, не обходилась  ни одна свадьба. За мной даже на машинах приезжали, чем я очень гордился. Наверное,  я был неплохим музыкантом. На слух знал все застольные песни. Бывало только затянет кто-нибудь: «Ой на гори тай жныйцы жнуть...» я тут же подыграю. А уж сколько этих танцев, плясок знал. И русские, и украинские, молдавские и болгарские, даже еврейские. Бывало в самый разгар веселья  выскочит из круга какая-нибудь молодуха, чмокнет меня прямо в губы, взъерошит кудрявую голову и скажет: «Эх кому же такой гарный хлопец достанется?». А я-то знал кому достанусь. Классом помладше училась в нашей школе дочка учительницы- Диана. Мы с ней с класса девятого начали записками обмениваться. Настоящая украиночка. Брови тонкие, чёрные, будто нарисованы, глаза бойкие, румянец во всю щёку и роскошные чёрные волосы, заплетённые в тугую косу. Ну и я тогда был не последний парень на селе.
    Ещё пацаном я решил, в доску разобьюсь, но куплю себе машину «Жигули». Они тогда только-только стали появляться на наших дорогах. Вот почему и не отказывался никогда лишний раз подработать на свадьбе. Пить-то не пил, но брал деньгами. Так научил меня отец. Играть мог часами напролёт. А летом, когда в колхозе начиналась жатва, работал вместе с отцом, помощником комбайнёра. При хорошем урожае за сезон мы могли заработать столько, сколько рядовой механизатор за целый год. Мы-то с отцом назывались механизаторами широкого профиля. Хорошие у меня были руки. И на баяне играть, и всякой техникой управлять, и по дому любую работу делать. Хорошие были руки. А теперь, тьфу, ширинку не способен застегнуть.
   Позвали на ужин. Василий всеми силами старался управиться без посторонней помощи. Он зажимал края  миски
 культями и через край выпивал жидкость. Потом каким-то образом приспосабливал ложку между обрубком большого пальца и ладонью и подгребал гущину. После ужина мы вернулись в палату.
   - Извини, Василий Фёдорович, не моё это дело, конечно, но я не замечал чтобы тебя кто-то навестил из родственников.
    - Какие родственники? У меня нет никаких родственников. Они, конечно, где-то есть, но уже не родственники.
    - Как же так?
    - Жена отреклась от меня, а сын полностью поддерживает её  этом.
    Наша беседа с Василием вскоре прервалась. У него случился очередной приступ кашля. Это был даже и не кашель. Василий судорожно хватал воздух открытым ртом и тут же резкими толчками выдыхал его. При этом бронхи Шпильского шипели и свистели, как рассохшиеся мехи баяна.
    - На, глотни,- протянул я Шпильскому бутылку с чаем, на травах наваренный.
    Тот только замахал культями, мол, не поможет.
    -Водочки бы теперь,- прохрипел Василий.
    Кашель  не прекращался.
    - До утра бы дожить,- не то шутя, не то всерьёз прошипел Шпильский.
    Зашла дежурная сестра, дала Василию какую-то таблетку и вскоре мы смогли продолжить наш разговор. Я давно собирался спросить Шпильского  как он потерял руки.
    - Долгая история, едва отдышавшись отозвался Шпильский.- Но делать нам всё равно нечего, слушайте.
    Не вдаваясь в подробности, попытаюсь воспроизвести те события, которые так нелепо изменили судьбу молодого человека. Василий был личным шофёром председателя одного из крупнейших на Одесщине  колхозов. Однако время от времени ему поручали работу по перевозке наиболее ответственных грузов. В этот раз председатель поручил  доставить очередную партию виноматериалов на Николаевский винзавод. Дело было перед самым Новым годом. Василий торопился. Праздник непременно планировал встретить дома. Разгрузившись, не мешкая, отправился в обратный путь. Ещё в Николаеве заметил, как резко изменилась погода. Налетел бора, так на черноморском побережье издавна называют северо-восточный ветер. С ним, как правило, приходят морозы и мощные снежные заряды. Такое случается очень редко, поэтому к встрече боры особо никто не готовится.
    Василий уже подъезжал к Одессе, когда на ветровом стекле начали налипать первые хлопья мокрого снега. На выезде из города, возле вышки КПП его тормознул гаишник.
 -Слышь, хлопец, Одесса объявила штормовое предупреждение. Нас накрывает снежный фронт. Ты видишь, что творится. Если так будет валить, через час по трассе не проедешь. А до Аккермана тебе ещё о-го-го сколько.
    - А какое сегодня число, командир?
    - Тридцать первое, не знаешь что-ли?
  - Вот-вот, Новый год я хочу встретить дома. Тут каких-нибудь три часа езды.
    - Ну, как знаешь, дурья башка. Встанешь на трассе, никто к тебе не пробьётся. У нас и техники-то такой нет. Вернулся бы в Одессу, переждал ночь,- посоветовал гаишник.
    Но Василий уже не слышал этих слов. Он спешно вскочил в кабину и резко рванул вперёд. Какое-то время «зилок» бежал резво и Шпильский мысленно похвалил себя за то, что не послушался слишком осторожного гаишника.
    Но где-то через полчаса перед автомобилем будто стена встала. В десяти шагах невозможно было различить где дорога, а где обочина. Включив фары и сбросив скорость, Василий продолжал пробиваться сквозь непроглядную пургу. Эту дорогу от областного центра он знал до мельчайших подробностей. Слева тянулась железная дорога, справа — лесополоса. Сбиться с пути было просто невозможно. И всё же  за пеленой снегопада Шпильский не заметил, как на каких-нибудь два-три метра отклонился от осевой линии и оказался в кювете. 
    Первое, что в таких случаях приходит в голову любого шофёра, сдать назад. Василий переключил рычаг на заднюю и нажал на газ. Но грузовик и с места не тронулся. Как опытный водитель, Шпильский пытался выбраться разными способами: внатяжку, враскачку, рывками вперёд, но никакие хитрости не помогали. Так прошло с полчаса. Сумерки сгущались, а снег всё валил и валил. А тут ещё заглох мотор. Шпильский глянул на прибор и с ужасом обнаружил- в баке ни капли горючего.
    Торопясь засветло проскочить в Одессу, он не хотел тратить время на заправку. Благо, на пути стоял Овидиополь, там и планировал заправиться Василий. Но до спасительной заправки Шпильский не дотянул каких-нибудь пятнадцати километров. 
    Василий бросил грустный взгляд на канистру, которую во все времена возил с собой. Когда заправок вдоль дорог ещё не было, канистра не раз выручала предусмотрительного водителя. Теперь же она была пуста.
    Впереди, метрах в тридцати, показался бледный проблеск фар. Схватив канистру, Шпильский быстро выбрался через правую дверку и замахал рукой. Но, натужно урча мотором, мимо него медленно проползла полноприводная «Нива». Видно, её водитель, трезво оценив свои возможности, просто не рискнул остановиться.
    Василий стоял по щиколотку в снегу, чувствовал как тот уже начинал таять в его лёгких не по сезону туфлях. Когда выезжал из дома, на дворе стояла обычная для этих мест, хотя и сырая, но ещё тёплая погода. С пустой канистрой Шпильский вскарабкался в кабину и только теперь осознал на сколько плохи его дела. Помощи ждать больше неоткуда, да и обогреться нечем.
    - Наши уральские шофера, прервал я рассказ Шпильского,- в таких случаях снимают резину и поджигают её. Так и коротают время у костра. А там, смотришь, кто-нибудь и набредёт на огонёк. Бывало, всю резину сожжёт бедолага, потом за деревянные борта возьмётся, но жизнь свою спасёт.
    - А у меня-то и ни спичек, ни зажигалки не было,- прервал мои рассуждения Шпильский. Оставалось только сидеть в кабине и замерзать. 
    Быстро стемнело. Мороз крепчал. Надо было выпустить воду из радиатора и тем самым похоронить последнюю надежду на спасение. «Теперь-то уж точно,- думал он,- меня не найдут. Отгоняя мрачные мысли, попытался думать о чём-нибудь приятном. Представил дом. В просторном зале до самого потолка высится нарядная, сверкающая всеми цветами  радуги, ёлка. Рядом накрыт праздничный стол, но за ним нет ни Дианы, ни Феди- его единственного и любимого сына. Названного в честь дедушки. Жена, наверное, теперь обзванивает всё колхозное начальство с расспросами о пропавшем супруге. Вспомнилось и то, как нынешней осенью он собрал первый урожай лидии, надавил виноградного соку и  залил в двадцативедёрную бочку. Доброе будет вино к Новому году. Через сорок дней, когда вино окончательно высветлилось, разлил его по бутылкам из-под шампанского и заложил в погреб до самого праздника. Собирался на Новый год собрать друзей, родню и угостить вином нового сорта. Один только букет лидии чего стоил. А уж на вкус, тут и сравнивать не с чем.
    Василий очнулся от какого-то неясного шума. Глянул сквозь стекло- невдалеке цепочкой расплывчатых огней бежала пригородная электричка. Перед тем, наверное, Шпильский задремал и теперь не сразу сообразил, где он и что с ним. С удивлением почувствовал, что его руки и ноги будто задервенели. «Так и окочуриться можно,- встревожился Шпильский.- Что ж, так вот сидеть и замерзать?». 
    Последний огонёк электрички скрылся в непроглядной снежной мути. Василий вспомнил, что где-то здесь недалеко охраняемый железнодорожный переезд. Там всегда есть дежурный. Шпильский с трудом разогнул ноги, негнущимися руками отворил дверцу и выбрался из кабины. Теперь надо было как-то добраться до железной дороги и идти вслед за прошедшей электричкой до ближайшего переезда. Василий не  помнит сколько прошло времени, когда впереди мелькнул заветный огонёк железнодорожной будки. У него ещё хватило сил преодолеть несколько десятков метров и постучать в дверь. Дежурный по переезду мигом вскипятил чайник, вылил кипяток в таз, разбавил его холодной водой и заставил Василия опустить туда ноги и руки. Страшная ломота сдавила кисти.
    - Терпи, казак,- успокаивал будочник, - Раз боль чувствуешь, значит целы руки. 
    По своей связи будочник достучался до дежурного по станции Белгород-Днестровский (Аккерман). Тот в свою очередь разыскал председателя колхоза и сообщил о случившемся. Кочубей дал распоряжение доставить Василия первой же электричкой в железнодорожную больницу. Вот так  его и вытащили оттуда. 
    -Врачи пытались спасти мои руки,- вспоминает Шпильский.  Но пальцы начали чернеть. Тогда и решили ампутировать их.
    Выписали меня из больницы. Привезли домой. На руках бинты, как боксёрские перчатки. Я знал, что пальцев у меня нет, а боль их чувствовал. Жена кормила с ложечки. Теперь для меня одеться, обуться и даже сходить в туалет — всё превратилось в сплошную пытку. И я запил.
    Виноградного вина в том году заготовил тонны полторы. Сам-то пил мало. Бывало, когда возил председателя, и ночами приходилось работать. Я не мог себе позволить сесть за руль даже с похмелья. Вино делал в основном на продажу. Самых разных сортов. Запой начал с лидии, которую ещё с осени разлил по бутылкам. Спущусь в подвал, обниму культями бутылку, а пробку зубами выверну. Так и приноровился. Жена первое время не особенно сдерживала меня. Понимала, как мне тяжело. Никому не  узнать, что дано испытать человеку,  который лишился рук. Я всё думал, лучше бы ноги потерять. Даже слепому, глухому жилось бы легче, но только с руками. Не знаю, за что Бог меня так покарал.
    - Покарал? Бог не карает человека, а даёт ему испытание. И если человек чего-то стоит, то Господь помогает ему преодолеть любые испытания. Только надо верить в это. 
    - А если я не верю?
  - Ну, это уже твои проблемы. И пенять тут не на кого. Расскажу тебе одну притчу. То ли читал, то ли слышал от кого, но расскажу, как запомнил. Или во сне, или наяву встретил неверующий человек Бога и честно ему в этом признался. Вот,  говорит он Всевышнему, если бы я попал в безвыходное положение, а ты бы меня выручил, спас, тогда бы я поверил.  Ничего не ответил господь. Так они и разошлись.
    Через какое-то время человек плыл по морю и тут случилось кораблекрушение. И корабль, и все плывшие на нём потонули. Только один человек остался посреди моря. Плывёт он сам не зная куда. Вдруг видит лодка невдалеке.
    - Тебе помочь?- кричит лодочник.
    Нет, плыви себе дальше, мне Бог поможет.
   Исчезла лодка. А утопающий продолжает барахтаться в воде. И снова прямо рядом возникла лодка. Лодочник протягивает весло. Держись, мол, помогу.
    - Нет, - отвечает. - Плыви себе, меня Бог спасёт.
   Снова исчезла лодка. А утопающий лишился уже последних сил, лёг на спину и думает, почему же Бог не спасает его? Думал, думал, да так и утонул. А вскоре попал на небо. Встретил там Бога и спрашивает:
    - Почему же ты не спас меня, когда я тонул?
    - Я дважды посылал тебе лодку, но ты сам отказался.    
    - Ну и что вы этим хотите сказать?
    - Да то, Василий Федорович, что ты свои две лодки сам отверг. Первый раз, когда не тормознул у заправки и даже канистру не потрудился наполнить. Второй раз, когда не послушал гаишника. Господь всегда даёт человеку выбор. И если ты сам, своим собственным разумом принимаешь решение, не смотря ни на какие предостережения, себя и вини.
    Уверен, был у тебя выбор и тогда, когда ты лишился рук. Нынешняя медицина делает протезы даже тем людям, которые полностью потеряли руки до самых плеч. Такими протезами человек способен выполнять несложную работу: есть, пить  и даже писать. Наверное было бы гораздо проще сделать протезы кистей, а ты запил.
- Это правда. Когда я осознал полную свою непригодность, хотел даже вздёрнуться. Но даже петлю не сумел завязать. Решил загубить себя пьянством. И вскоре втянулся так, что  и ночами стал просыпаться, чтобы выпить. А однажды, дело было зимой, так приложился, что не смог выбраться из подвала, там и уснул. Вот тогда-то и прихватил воспаление лёгких. В больницу, конечно, не пошёл. А тут как-то в село приехала передвижная флюорография Обследовали всех поголовно. Ну, и меня жинка потащила. Обнаружили туберкулёз в открытой форме. Вот тогда я и попал первый раз сюда. Но как только выписали, опять принялся пить. И тогда Диана сказала: «Или ты пьёшь, Вася, или я ухожу». Отказаться от выпивки я не смог. Перебрался жить к сестре. А жена с сыном продали квартиру и уехали в Одессу. Я вот смотрю, ваша жинка ещё ни одного дня не пропустила, чтоб не навестить вас. Моя Диана так бы не смогла, а может не захотела. Я нисколько не виню её.

  

Глава пятая.                   ПРОЩАНИЕ СО СВЕТОМ

    Шпильский замолчал и надолго погрузился в какие-то свои размышления. Молчал и я.
    - Ну, со мной всё понятно,-  наконец отозвался он. Человек я, конечно, грешный, да и не такой грамотный, как вы. Может чего-то и недопонимал. А на вас-то за что такие беды? Врачи ослепили, теперь вот сюда попали и ещё неизвестно, как пойдёт лечение. Тут что ни месяц, кого-то выносят вперёд ногами. Вам-то почему Бог не помог?
   - Да нет, Василий Фёдорович, и мне он пытался помочь. Были предостережения, только я пренебрёг ими. Гордыня взыграла, мол, и сам знаю, как решить свои дела.
   У меня всегда были нелады со зрением. А после шестидесяти оно стало ухудшаться ещё больше. Я уже с трудом работал за компьютером. Наблюдавшая меня врач  Алина Ушакова посоветовала срочно ложиться на операцию. Так я первый раз оказался в областной офтальмологии. К тому времени правый глаз уже не видел и доктор Цесельский решил одновременно провести операцию по катаракте и глаукоме. И, надо признаться, по началу я мог различать две строчки таблицы. Ничего лучшего доктор мне не обещал, мол, глаз был слишком запущен и на другие результаты он и сам не надеялся. А вот со вторым глазом, советовал Цесельский,  тянуть не следует. И катаракта созрела, и глаукома ещё не развилась.
  -Если своевременно прооперировать,- наставлял меня Цесельский, видеть будете, как  младенец и до конца дней.   Никакие очки не понадобятся.
    Воодушевлённый таким напутствием, я вернулся домой и показался Ушаковой.           
    -А я бы, Виктор Михайлович, не советовала вам сейчас ложиться на вторую операцию. Надо переждать хотя бы три-четыре месяца. Давайте я направлю вас на стационар. Там хороший специалист Ольга Борисовна пролечит вас. А уж потом будем решать надо ли ложиться на очередную операцию.
    Десять дней интенсивного лечения на стационаре ничего не дали. Уж как не старалась Ольга Борисовна: болючие уколы под глаза, от которых хотелось выть, ставила сама, не доверяя медсестре. Всевозможные таблетки, капельницы не действовали. 
    - Видимо я вам уже помочь не смогу, как бы извиняясь сказала Ольга Борисовна, выписывая меня снова под наблюдение Ушаковой. Я бы вам посоветовала лечь в клинику. Цесельский большой специалист. На его счету десятки тысяч операций. Кандидат медицинских наук, работает творчески.   Я не раз была у него на стажировке и могу ручаться. Если соберётесь на операцию, я с вами передам записку Цесельскому.
   Совсем другое советовала Алина Ушакова: «Я категорически против ещё одной операции, когда не прошло и месяца.  Какое-то время ещё понаблюдаю за вами, а когда действительно потребуется операция, сама дам направление».
    Но я будто не слышал этих слов. Мысль о том, что я наконец  смогу избавиться от своих опостылевших мне очков настолько овладела мной, что я решился на операцию. Вот тогда-то, Василий Фёдорович, я, видимо, и пропустил свою первую лодку. Продолжал плыть по бурному морю. И ещё одна лодка была послана мне на помощь. Незадолго до операции в своём дневнике я записал: «Если из десяти  операций одна бывает неудачной, она моя». Мне бы прислушаться, повиноваться предупреждению, которое несомненно было послано свыше. Но нет, я видел себя сидящим за компьютером и уже не касался носом клавиши, разглядывая в какую буковку попасть пальцем. И ещё было одно предостережение. Когда мы с Галей приехали в клинику, там не оказалось моей медицинской карты со всеми анализами. Она просто бесследно исчезла. Пришлось заводить новую, а можно было вернуться домой и продолжать лечение под наблюдением Ушаковой.
    Меня начали готовить к очередной операции. Пришлось заново сдавать все анализы и ждать результатов. На это ушло несколько дней. Я не терял время попусту. Каждое утро спускался с седьмого этажа и шёл в ближайший газетный киоск, благо он располагался во дворе клиники. Скупал все еженедельники, какие только были: «Аргументы и Факты»,  «Совершенно секретно», «Семья», «Бульвар» и другие. Поднимался к себе на этаж и жадно прочитывал всё от корки до корки. Я будто предчувствовал, что вскоре буду лишён этого удовольствия, Чтение, сколько себя помню, всегда было самым лучшим времяпровождением в моей жизни. 
    Накануне операции со мной провели обычную в таких случаях процедуру, которая вызвала у меня некоторое недоумение. Оперируемый глаз обычно напрочь лишают ресниц и брови. У меня же почему- то эта процедура была проведена с обоими глазами. Вместо выбритых бровей зелёнкой проводят жирную, неаккуратную, как рука поведёт, черту. Так обозначают глаз, с которым предстоит работать на операционном столе. У меня же такой чертой были помечены оба глаза. Из зеркала на меня смотрел клоун с зелёными,  высоко вздёрнутыми над переносицей безобразными  бровями,  которые выражали то ли крайнее удивление, то ли разочарование.
    На утро меня обрядили в казённую пижаму должно быть с детского плеча, застиранную до того, что невозможно было  определить какого она цвета. Рукава пижамы спускались чуть ниже локтей, а брюки не прикрывали щиколоток. Если бы я появился на публике в таком виде, меня непременно бы приняли за сумасшедшего.
    А теперь я займусь своим обычным ремеслом и попытаюсь провести репортаж из операционной. Я самостоятельно  взобрался на каталку и две миловидные сестрички в салатового цвета униформе, эффективно  облегающей их  юные тела, повезли меня в операционную. Посреди довольно тесноватого помещения стоял широкий стол, ярко освещённый специальными лампами. Рядом с ним, облачённые в халаты, с масками на лицах, стояли Цесельский, его ассистентка и,  должно быть, анестезиолог. Сестрички помогли мне расположиться на столе, жёстко прикрепили к краям стола руки и ноги. Какими-то особыми тисками зафиксировали голову. Теперь я лежал, как распятый и ослеплённый ярким светом, бьющим прямо в глаза.
    - А какой же глаз оперировать будем?
    - Левый.
    - А почему же тогда у вас помечены оба глаза?                         
    Особым шприцем вводят анестезирующий раствор. Кажется в самое глазное яблоко. Каким-то приспособлением веки выворачивают так, что глаз как бы весь оказывается наруже.
    - Ну с Богом, доктор.- как можно спокойнее говорю я.
    - С Богом.- буркнул Цесельский.- Смотрите на пальцы своих ног. Ещё ниже, на пальцы ног. Вот так.
 Начинается операция. «Вот сейчас делается надрез»,- мысленно комментирую я. И вдруг ощущаю какую-то вибрацию и звук похожий на работу бормашинки. Оказывается это с помощью лазера таким способом разрушают мой пришедший в негодность хрусталик. Затем его отсасывают, уступая место для новой искусственной линзы.
    Перед операцией Цесельский предложил мне на выбор несколько хрусталиков. Остановились на самом дорогом, эластичном американском изделии. Выкупать пришлось не только хрусталик, но и всё, что требовалось для проведения операции, включая нитки, перчатки для всего обслуживающего персонала и непомерное количество марли, не говоря уже о медикаментах.
    -Смотрим на пальцы ног. Смотрим на пальцы ног.- строго и,  как мне показалось, нервно командует Цесельский.
    Они о чём-то перешептываются с ассистенткой. Должно быть что-то пошло по незапланированной схеме. Я чувствую какую-то суетливость в руках хирурга, да и времени прошло уже около часа. Хотя обычно операция длится двадцать — тридцать минут. Видимо, заканчивается действие местного наркоза.
    - А может быть вот так?- непонятно к кому обращается Цесельский. В его голосе тревога.
    Проходит ещё минут пятнадцать. Боль становится невыносимой. Наконец мои веки освобождают от распорок. Наступает тягостная тишина.
    - Вы видите мои пальцы?- нарушает её голос хирурга.
    - Нет. 
    Мне распутывают руки, ноги, освобождают голову от зажимов. Операция закончена. Делают глухую повязку, перекладывают на каталку и отвозят в палату выздоравливающих. Как мне стало известно позже, в этот день оперировали двенадцать человек. Я был в конце списка. «Если из десяти операций одна бывает неудачной — она моя. Мысль приобрела своё материальное воплощение.
          Меня распяли, как Христа:
          Вот руки, ноги закрепили, 
          Как будто к плахе пригвоздили.
          И молча, тупо ослепили...
    В палате выздоравливающих. Куда меня доставили после операции, царило какое-то сдержанное напряжение. Люди общались между собой вполголоса, хотя и никто не спал. В который раз обсуждали впечатление сегодняшнего дня: кто и как чувствовал себя на операционном столе. Из общего тона резко выделялся густой бас полковника запаса Кузьменко. Он просто не умел говорить тихо, как будто всё ещё находился на плацу. 
    - Он спрашивает, видишь мои пальцы?- басил полковник.
    -  Вижу.
    - Сколько их?
    - Два.
    - А теперь?
   - Все пять. Первый раз за много лет я что-то увидел одним глазом. Сюда меня доча за руку привела. Гэть ничего не видел.
  - Завтра, на утреннем обходе точно будем знать как прошла операция.- вмешался в разговор Костя, немолодой уже, но очень подвижный и не в меру разговорчивый одессит. В этой клинике он был уже не в первый раз и, кажется, знал все здешние порядки.
    Я не участвовал в разговоре. Боль становилась всё мучительнее. Заметив мой отсутствующий вид, Костя подсел на край кровати.
    - Ну что, землячок, сильно болит?
    - Нет терпения.
    - Я тебе сейчас пенталгинчику дам помогает.
    - Угости лучше сигареткой.
    - Нет проблем.
    Костя помог мне дойти до двери в конце коридора, которая вела на балкон.
    - Что куришь?
 - Я уже лет двадцать, как бросил. Но с каким бы удовольствием затянулся сейчас. Когда-то сигаретка спасала от всяких стрессов. Я привычно сунул сигарету в рот.
    - Не тем концом, земеля, - рассмеялся Костя.
  А когда он поднёс горящую зажигалку, я, к своему удивлению, не увидел огня, только почувствовал его тепло. Кое как, прикурив, сделал глубокую затяжку. Лёгкий обморок обнёс голову. Сказывалось длительное воздержание от курения.
  - И всё же возьми таблетку, выпьешь потом на ночь,- предложил Костя, - Иначе не заснёшь.
    С помощью Кости я вернулся в палату и только теперь осознал, какие неудобства ждут меня впереди. Я не видел куда ступает нога. Ориентировался в дневное время только по окнам. А ведь надо было ходить в туалет, в столовую, в процедурный кабинет. Не просить же каждый раз кого-нибудь в провожатые. Я решил самостоятельно пройти в туалет. Придерживаясь за спинки кровати, добрался до двери палаты и вышел в коридор. По всей длине на стенах были устроены    перильца. С их помощью мог передвигаться даже совсем незрячий человек. Но  вот коридор заканчивается, впереди довольно просторный холл. Его надо пересечь без всякой поддержки. Ориентиром для меня служат справа - окно, слева - шум работающего телевизора. Медленно продвигаюсь вперёд и натыкаюсь на угол, а за ним, это я запомнил, первая дверь ведёт в туалет. Благополучно возвращаюсь в палату. А в столовую меня вызвался водить услужливый и компанейский Костя.
    На утро в сопровождении сестричек в палате появился Цесельский. Он поочерёдно снимал повязки с каждого из нас и внимательно осматривал результаты своих вчерашних трудов. Задавал привычные вопросы: сколько пальцев видишь, где болит, и тут же просил сестричек снова наложить повязку на больной глаз. Дошла очередь до меня. Сняли повязку.
   - Видишь мои пальцы? - с привычным вопросом обратился Цесельский.
    - Нет.
   После длительного осмотра Цесельский попросил, чтобы через полчасика я зашёл к нему в процедурный. Там уже с помощью различных приборов и приспособлений он внимательнейшим образом осмотрел прооперированный глаз, повздыхал и как-то нерешительно промолвил:«Придётся оперировать повторно». 
    - Только не сейчас, доктор, -взмолился я. Глаз и вся левая часть ужасно болит.
   - Ну, конечно, конечно, не сейчас,- согласился доктор,- Сначала полечим.
    Между тем в палате шумно обсуждали результаты утреннего обхода.
    - Когда с меня сняли повязку,- возбуждённо рассказывал какой-то мужчина,- я удивился, как много света в палате. Всё ярко. Неужели теперь так всегда буду видеть?
    -А я самое первое увидел, что на пижаме у меня цветочки,- басил полковник Кузьменко.- Если так буду видеть, то и на рыбалку ещё поезжу.
    Я лежал, повернувшись лицом к стене. На душе было тошно и только предложение Цесельского повторить операцию ещё  оставляло какую-то надежду.
    Теперь что ни день я открывал для себя всё новые и новые неудобства своего существования. Передо мной ставили тарелку, а я не знал, что в ней за еда. Определял только на вкус. Потянулся за кусочком хлеба- опрокинул стакан с чаем, чем доставил много неприятностей обедающим за одним столом со мной. 
    Когда ещё был зрячим, имел обыкновение прогуливаться по  лестничным маршам. Такую для себя придумал зарядку. С седьмого этажа спускался до самого низу, оттуда бодрым шагом- на десятый. Затем, развернувшись, топал на седьмой этаж, где располагалась моя палата. Теперь я был лишён этой возможности, что меня очень удручало.
    Костя, как мог, подбадривал. Он даже несколько раз спускался вниз и приносил мороженое, угощал сигаретами.
   - А сколько ты дал в лапу Цесельскому за операцию?- как-то поинтересовался мой новый знакомец.
    - А ты сколько?
    - Двести баксов. Это известная такса. Редко кто из сельских даёт сто пятьдесят. Но Цесельский не брезгует.
    - Я не дал доктору ни копейки ни за первую операцию, ни за вторую.
     - Да ты что?- Остолбенел Костя.- Кажется я начинаю что-то понимать. Почему только у тебя неудачная операция. Не задумывался?
    - Накануне я объяснил Цесельскому, мол, если всё пройдёт благополучно, в долгу не останусь.
    - Да что вы, что вы,- замахал руками доктор. Мы деньги берём только за медикаменты. Врач знал, что я работаю в газете и, видимо, не хотел светиться.
    - А может в суд на него подать?
  - Ничего не докажешь. Скажет, какой-то особый случай и результат операции был предрешён. Забросает всех медицинскими терминами, естественно найдёт приличного адвоката, благо, денег у него на это хватит. Ну а мне ещё придётся платить и судебные издержки. Так что, землячок, судиться я не собираюсь, а во всём виню себя. Никто меня на операцию силой не тащил. Мне , видишь ли, хотелось заявиться на работу без очков, при полном здравии и без всяких помех заниматься любимым делом. Не получилось.
    Близился конец апреля. В том году Пасха совпала с первомайскими праздниками и накануне их всех выздоравливающих, кроме меня, выписали домой. Было раннее утро. Через открытую форточку откуда-то издалека доносился колокольный благовест. Город, как и весь мир, ликовал по случаю чудесного воскресения Христа. И мне думалось, вот бы на этот великий день таким же чудесным образом ко мне бы вернулось зрение. А колокольный звон тихо плыл над пробуждающимся городом. Только изредка его нарушал крик одинокого ворона. «Чего он раскаркался? Что он мне вещует?».
    Утром приехала Галя. Как всегда с полной торбой всякой вкуснятины.
    - А что это у вас так пусто?-удивилась она.
  - Всех выписали на праздники. Новых операций несколько дней не будет, так что врачи работают только на меня,- попытался пошутить я.
    - Ну что ж, значит мы с тобой будем встречать Пасху здесь,- как можно бодрее заключила Галя.- Я тут кое что прихватила.
    Вместе с куличом, крашеными яйцами и другой снедью жена выставила на тумбочку бутылку домашнего виноградного вина.
    -Тебе можно чуть-чуть?
  - Ну, конечно. Его и монахи приемлют. Сегодня как-никак святой праздник.
    Я рассказал Гале о проблемах, с которыми пришлось столкнуться после операции.
    - Наверное тебе придётся обзавестись тростью,- предложила она.- По крайней мере будешь определять где порог, где ступени. Я знаю, в этом здании есть аптека, которая работает круглосуточно. Спущусь ка я, а ты пока поскучай немного.
    Минут через десять я уже шагал по палате, примеряя новую трость, которая действительно облегчила моё передвижение по этажу.
    Галя накрыла стол. Он получился не по-казённому праздничным.
    - Ну что, Христос воскресе.
    - Воистину воскресе.
    - А ты как-то изменился,- заметила жена.
    - Тебе не нравятся мои брови?
    - Брови просто заглядение. 
    - Но ты будто осунулся.
 - Есть отчего. Похоже, Цесельский во время операции допустил какую-то оплошность и теперь не знает как её исправить. А если это так, то больше не видеть мне белого света.
  - Ну что ты, что ты, Витя? Он же сказал, что будет продолжать лечение.
    - А что же ещё ему остаётся? На днях одному мужчине из Коментернова делали повторную операцию. Так глаз пришлось удалить. Вот почему я не хотел бы ложиться под нож ещё раз.
    Галя долго молчала, оставив еду.
    - А знаешь, Витя, если даже не удастся восстановить зрение, я отдам тебе свой глаз,- горячо и решительно заговорила она. 
    - Голубушка!- Дыхание перехватило. Я взял Галю за руки.-  
Голубушка, как ты только могла додуматься до такого? Ни при каких обстоятельствах и никогда я не приму такой жертвы. Да, наверное, и медицина пока не готова к подобным операциям.
    Я и раньше замечал за Галей её необыкновенную и для меня необъяснимую способность к пожертвованию ради других. При этом свои собственные негоразды просто исключала. Уже позже я узнал, каких трудов стоило ей посещения меня в больнице. Тогда мы жили на даче в четырёх километрах от железной дороги. Чтобы попасть на первую электричку, шедшую в Одессу, Галя поднималась в четыре часа утра и с тяжёлой торбой в руках шла посадками на ближайшую железнодорожную остановку. До Одессы пригородный поезд тащился более двух часов. Железная дорога проходила по узкой песчаной косе, отделявшей море от Днестровского лимана и электричка останавливалась на этом участке пути, что называется, у каждого пляжного грибка. В Одессе у железнодорожного вокзал надо было пересесть на тихоходный трамвай, который ещё около часа тащился в самый отдалённый район города - посёлок Котовского. Здесь располагалась клиника. На дорогу в оба конца у Гали уходило  пять часов. Мне стоило большого труда уговорить жену навещать меня хотя бы через два-три дня, а не ежедневно.
    Конечно, поездки можно было значительно ускорить, и даже сделать их приятными, воспользовавшись маршрутным такси. Но это стоило бы вдвое дороже. Галя экономила. Две операции заметно истощили семейный бюджет. А какие расходы ждали в дальнейшем, одному Богу было известно.
    Как я и предполагал, почти месячное пребывание в клинике не дало никаких результатов. Цесельский теперь уже не напоминал о повторной операции и все его усилия сводились к тому, чтобы сохранить глаз. Спустя месяц, меня выписали «для дальнейшего излечения по месту жительства». Галя, между тем, наводила справки в каких ещё клиниках и офтальмологических центрах (тогда их в Одессе развелось множество) успешно лечат глазные болезни. Добрая молва шла о центре, возглавляемом профессором Венгер. Мы записались в очередь и через короткое время нас пригласили на обследование. Профессор Венгер, немолодая уже и, как показалось мне, решительная и властная женщина, не стала лукавить.
  - Этот глаз уже никогда не будет видеть,- грубоватым голосом курящего человека вынесла она приговор. - Кто это так с вами поработал? 
    - Цесельский.
    - Гм. Я не берусь исправлять чужие ошибки. Тут уже ничего не поправишь. Боюсь, как бы этот глаз не потянул остальное зрение. Пожалуй, его придётся удалить.
    Теперь, когда уже всем было ясно, что мой левый глаз не подлежит излечению, лечащие врачи бросили все усилия на спасение правого. Уж как ни старались Алина Ушакова, Галина Черепанова, однако их попытки оставались тщетными. Предположение Венгер подтвердилось: левый глаз «тянул» на себя остатки зрения. 
     Теперь я всё чаще задумывался, как жить дальше. Самое страшное было для меня даже не потеря зрения, а перспектива стать обузой для близких мне людей. «Надо стараться во всём обходиться без посторонней помощи»- решил я. По сути дела заново пришлось научиться одеваться, обуваться, на ощупь бриться и причёсываться, мыться в ванной и заправлять за собой постель, управлять бытовой техникой, подстригать ногти... Во дворе дачи я прогуливался, ориентируясь на выбеленные бордюры вокруг цветника. А чтобы безошибочно попасть в туалет, натянул провод. Оказывается всему этому можно было научиться.
    Не давала покоя одна мысль- как закончить начатую несколько лет назад книгу «Белый конь на зелёной траве».
  - Может быть, я буду наговаривать на диктофон, а ты- расшифровывать и переносить на бумагу,- предложил Гале.
    -А зачем же диктофон, когда я могу писать прямо под твою диктовку.
    Последние главы книги написаны именно таким образом. Когда была поставлена последняя точка и книга отдана в набор, я оказался без работы. Безделье — жестокое испытание, особенно для человека, привыкшего к умственной работе. Я начал сочинять стихи, хотя этим занимался и раньше. Но теперь, лишённый возможности записывать сочинённое, всё стал запоминать. Вот и теперь по памяти могу воспроизвести одно из первых тогдашних моих «сочинений».
                               
                                  Надо жить
          Померкнул свет. Но надо жить,  терпеть -
          Вот жребий мой и смысл существования.
          Лишь духом только бы не оскудеть, 
          Безропотно пройти все испытания.

          А жизнь ломает, гнёт тебя вкрутую,
          Порой стереть стремится в порошок...
          Запомни истину простую -
          Пока не хуже, значит хорошо.

          На эту землю мы пришли трудиться,
          И, прежде чем исчезнуть в вечной мгле,
          Спеши в делах полезных утвердиться, 
          Иначе и не жил ты на земле.

    Изложенное стало некой программой моей дальнейшей жизни. И, слава Богу, мы с Галей пишем вторую книгу. Первая была издана уже в Копейске микроскопическим тиражом  в 2010-ом году. «Белый конь...» получила лестные отзывы не только читателей, но и знатоков литературы членов Союза писателей, что и подвигло ускорить работу над продолжением дилогии.
    Прощание со светом растянулось почти на три года. По узорам на ковре, по очертаниям знакомых предметов и их цвету, я замечал- свет меркнет. В последнее время, оказавшись в незнакомом помещении, я уже с трудом определял, где находится окно. Глядя на солнце широко открытыми глазами, 
лишь ощущал его тепло.

                                   Грёзы
          Всё мечтаю, на то есть причина,
          И надежды желаннее нет:
          Хотя б перед самой кончиной
          Смог взглянуть я на белый свет.

          Мне б увидеть родные лица
          И морскую бескрайнюю даль, 
          Как, играя, позёмка кружится,
          Опадающей рощи печаль,

          Как волнуется спелая нива, 
          Чертит небо ночной метеор,
          Как затейливо и красиво
          Ткёт мороз на окошках узор,

          Белый храм на зелёной равнине,  
          Серебристую ленту воды, 
          Старый вяз, что грустит при долине
          Там, где детства остались следы...

          Обозреть Божий мир и смиренно
          Под иконою лечь умирать-
          Раствориться в бескрайней вселенной, 
          Её малой частицею стать.

    Я верю. Так и будет, если Создатель отпустит мне ещё с десяток лет. Уже теперь, увы за рубежом, ведутся работы по созданию искусственного зрения. Оказывается, всю видеоинформацию можно направлять непосредственно в человеческий мозг, минуя глаза. В Америке, в Японии, Германии уже созданы первые приборы, которые позволяют,  даже слепым с рождения людям, увидеть белый свет.
    Однажды, проснувшись утром, я бросил привычный взгляд на окно, но не увидел никакого проблеска света. Может, день хмурый, подумалось. Но ни на завтра, ни на послезавтра моя попытка разглядеть хоть какой-то проблеск не увенчалась успехом. Я погрузился в плотную, физически осязаемую беспросветную темноту. 

                            Темнота
          Меня распяли, как Христа:
          Вот руки, ноги закрепили, 
          Как будто к плахе пригвоздили
          И молча, тупо ослепили.

          Теперь я вижу по ночам:
          Пишу, читаю, развлекаюсь, 
          Шлю благодарность небесам
          И... просыпаюсь.

          И прошу я: «Развесьте окно,
          Что-то света мне не хватает».
          Открываю глаза. Но всё так же темно.
          Темнота, как стена, не отступает. 

          

Глава шестая.           ПЕРЕБИТЫ, ПОЛОМАНЫ КРЫЛЬЯ

    Тридцатилетний Вова Кушнир, отбыв десять лет в колонии строгого режима, вернулся в родное село Староказачье Первое, что он наметил по возвращению, навестить старого дружка Семёна Вовкогона, с которым топтал зону все эти годы. Семён откинулся досрочно по причине тяжёлой формы туберкулёза. И теперь он лежал в местном туберкулёзном диспансере. Прихватив объёмистый баллон домашнего вина и пол литра «Немировской», Вова отправился в диспансер. Во дворе заведения небольшими группами кучковались больные.
Вова ткнулся к одной, другой кучке с вопросом, не знает ли кто, в каком корпусе лежит Вовкогон.
    - Иди в регистратуру,- посоветовал кто-то, там подскажут.
    Скучающая регистраторша, пожилая и усталая женщина, несколько раз переспросила фамилию.
    - Из Староказачьего говорите?
    - Ну да. Откуда же ещё?
   - У нас тут из вашего села только один больной. Василий Фёдорович Шпильский. И никаких Вовкогонов нет.
   -Не может быть, в натуре. Семён сам писал, что лежит в вашей больничке.
    - Когда писал?
    - Ну...в прошлом годе.
   - Так бы и сказал, в прошлом годе. Сейчас посмотрю в другом списке. 
    Женщина взяла с полки папку и принялась внимательно просматривать списки.
    - Ну да. Вот Семён Иванович Вовкогон.
    - А я что говорил. Он самый.
  -Так вот, ваш Семён Иванович выписан из нашего диспансера навечно.
  - Это как же? В ящик сыграл что ли? Эх, не успел. А как повидать Ваську Шпильского? Тоже ведь землячок.
    - Пойдите во второй корпус. Там ваш землячок.
    Вова без труда разыскал Шпильского. Они давно знали друг друга, хотя и не дружили.
 - Хотел Сёме праздник устроить,- пожаловался Вова Шпильскому,- а вот как получилось. Давай хоть с тобой помянем братка. 
    Я пришёл в палату позже, когда поминки были уже в полном разгаре.
    - Это корреспондент,- представил меня Шпильский.
 - Корреспондент?- с любопытством уставился на меня незнакомец. По пояс голый он лежал на свободной кровати между мной и Шпильским.
   - Вова, - протянул мне руку новоявленный сосед по палате. Сто грамм потянешь?- тут же предложил он.- Дружка помянуть надо.
   - Рад бы, да никак нельзя. Могу лишиться последнего зрения.
    - Он слепой,- подтвердил Шпильский.
    Я отвернулся лицом к стене и невольно стал вслушиваться в разговор изрядно уже захмелевших земляков. Мне четырнадцать давали, - рассказывал Вова. Досрочно откинулся. За хорошее поведение.
    - За что же так много дали?- поинтересовался Шпильский.
   - А ты не знаешь? Всё Староказачье тогда гудело, когда я двух хмырей уморил.
    - Да, слышал я что-то. Но толком не знаю как это было.
    - Как было? Заманил их в кафешку. Напоил до чёртиков. А когда они уже не соображали, подлил в стаканы крысиного
 яду. Там они и окочурились. Сначала-то таскали заведующую кафе. Потом уж на меня вышли. А я и не стал отпираться. Всё
 рассказал.
 Из рассказа Вовы складывалась такая история. Два несовершеннолетних оболтуса изнасиловали десятилетнюю девочку, истерзали её до смерти. То ли потому, что насильники оказались детьми больших начальников, или потому, что были несовершеннолетними, судить их не спешили. Отец девочки не мог с этим смириться и задумал извести негодяев любым способом. Вот тогда и подговорил он известного в селе забулдыгу Вову Кушнера. Мол, сживи со свету эту мразь, а я тебе  пять тысяч дам. За эти деньги, прикинул Вова, можно машину купить. А то, что насильники заслуживают смертной кары, только подбадривало его. Убийство подростков было вскоре раскрытои Вову осудили на четырнадцать лет колонии строгого режима.
    И вот теперь, уютно расположившись на больничной койке и чувствуя себя едва ли не героем, он в подробностях рассказывал, как сотворил правосудие над убийцами.
    Земляки уже приканчивали «Немировскую», когда вошёл Сашка. Он с любопытством глянул на полуголого, наголо стриженного незнакомца. В свою очередь и Вова обратил внимание на вошедшего.
    - Он тоже с вашей палаты?- поинтересовался Кушнир.
  - С нашей, подтвердил Василий.- Салага, но пьёт и матерится, как настоящий мужик.
    - А сам -то ты настоящий?- тут же парировал Сашка.
     - Видал как со старшими разговаривает?  Са-ла-га.
    Вова не стал вникать в спор.
  - Подойди, браток, помяни моего дружка,- протянул он кружку Сашке с последними каплями водки.   
    - Как звали-то?
    - Сёма. Хороший был мужик.
    Сашка махом опрокинул кружку: «Что-то я не знал такого».
    - Да он у хроников лежал, - подсказал Шпильский.- Давно уже копыта отбросил. 
    На пороге палаты неожиданно выросла невысокая, поджарая фигура женщины по-монашески повязанная чёрным платком. Это была сестра Шпильского. Один раз в месяц, получив пенсию брата и нагрузив торбу всякой домашней снедью, она навещала Василия Фёдоровича. Немногословная, тихая каждый раз, как заклинание, повторяла одни и те же слова: «Ой, хлопцы, нэ пыйтэ. Ой, хлопцы, нэ курыты». Передавала торбу и тут же, развернувшись на пороге, уходила. Так было и на этот раз.
    -Вот теперь погуляем, хлопцы,- заглянув в торбу, воскликнул Шпильский.- А ты давай слетай на точку. Купи чего-нибудь покрепче,- протянул он деньги Сашке.
    Обитатели диспансера прекрасно знали все точки, где в любое время суток можно было заправиться дешёвеньким, по цене газировки, сурогатным вином или крепчайшим самогоном, настоянным якобы на курином помёте. Сашка мигом справился с поручением Шпильского, который к тому времени разложил на газете куски брынзы, сала, помидоры и лук. Поминки возобновились с новым энтузиазмом. В палату зашли ещё двое, как бы земляков Шпильского. Они каждый раз навещали Шпильского в дни приезда его сестры. Бесцеремонно клянчили «чего-нибудь домашненького», просили в долг денег, которые никогда не возвращали. Василий щедро делился с ними всем, что было у него.
    Разлили самогон на пятерых, ещё раз помянули покойного и с жадностью принялись за домашненькое.
    - Э, мужики, пореже мечите. У меня же тут ещё пузырь есть,- спохватился Вова.
    Он велел подать его торбу и вынул из неё двухлитровый баллон домашнего вина. Гости сбегали каждый за своей кружкой и пир пошёл по накатанной. В дверь заглянула дежурная медсестра.
    - Дядя Вася, что-то у вас сегодня много гостей. Смотрите не безобразничайте,- предупредила она Шпильского.- Узнает Лариса Михайловна, тогда и мне попадёт из-за вас.
    - Всё будет хорошо, Олечка. Мы тут по чуть-чуть.- заверил уже раскрасневшийся и повеселевший Шпильский.
    Бутыль с вином опорожнили за считанные минуты. Вова окончательно разомлел, откинулся на кровать, закинул ногу на ногу. С минуту он лежал задумчиво, глядя в потолок, будто припоминая что-то и вдруг запел хриплым прерывистым голосом.
          Перебиты, поломаны к-ры-лия,
          Жу-ты-кай бо-лию мне душу свело-о-о.
          И какой-и-та серебринай  пы-ли-ю
          Все дороги маи  замило-о-о....
    Гости, оставив еду и потупя глаза, слушали Вовину песню.
    - За это надо выпить, мужики.- всхлипнул Шпильский.- Про нас песня. Вон где они мои-то крылья?- встряхнул он культями. - Саша, будь другом, сбегай ещё.
    Сашка исчез через окно, боясь попасться на глаза дежурной. Разомлевший Шпильский всё пытался петь, но, видно, напрочь забыл слова и без конца тянул только две строчки.
          В Вологде-где-где-где, в Вологде -где,
          Там, где стоит палисад.
    Промурлыкав эти строчки, Василий их же начинал снова, только теперь «Там, где большой палисад». А потом «Там, где лесной палисад».
    - Не умеешь, так не пой,- упрекнул его Вова.
   - Не уме-ешь. Обиделся Шпильский.- Да я первым баянистом в селе был.
    - Был, да сплыл,- хихикнул Вова.
   - А ты не был и никогда не будешь,- уже заводясь продолжал Шпильский. - Ты и баян-то в руках никогда не держал.
    - А на х... козе баян?
 Мужики уже начали горячиться, когда в дверь снова заглянула медсестра.
  - Дядя Вася, заканчивайте уж тут. Скоро отбой. Давайте расходитесь. 
    Двое из других палат послушно направились к выходу. Пить-то всё равно было уже нечего. Только Вова невозмутимо продолжал лежать на кровати.
  - А это что ещё у нас за постоялец?- только теперь рассмотрела дежурная.
    - Ко мне приехал,- отозвался Шпильский.- Десять лет не виделись. Он сегодня здесь ночует. Койка-то всё равно пустует.
     - Ночует?- возмутилась дежурная. Это кто же позволит вам на ночь оставлять постороннего человека? Меня завтра же с работы выгонят за такое. А ну-ка собирайтесь,- решительно подступила она к Вове.- Ещё чего не хватало. 
    - Да куда же он пойдёт ночью-то?- попытался заступиться Василий.
    - Раньше надо было думать. Собирайтесь сейчас же
    - А ты не гони пургу. Никуда я не пойду. Имею право.
  - Дядя Вася. Выведите его или я сейчас позвоню Ларисе Михайловне. Вера!- крикнула она в открытую дверь.- Иди сюда скорее.
    Вошла дежурная няня.
    - Ты видела, когда этот пришёл в корпус?
   - Так думала, он давно уже ушёл.
   - Не ушёл и не собирается. Помоги мне его выгнать.
    Женщины подступили к Вове  и с двух сторон попытались взять его  под руки. Он было подчинился им, прошёл несколько шагов к выходу, но вдруг резко встряхнул руками.
   - Не трогайте меня, суки.
  - Вы посмотрите на него. Он ещё выражаться будет. А ну марш из палаты.
    Женщины вновь ухватили Вову за руки, но тот упёрся, как бык и начал грязно ругаться.
    Мне стала надоедать эта возня. Я подобрал нужные слова и громко рявкнул: «А ну кончай базар».
    Услышав что-то знакомое и даже родное, Вова вытаращился на меня и на какое-то мгновение даже затих.
    - Ладно, суки. Я сейчас уйду. Но вернусь и перережу вас обоих. Но сначала вы....
    С гордо поднятой головой Вова шагнул за порог
          Перебиты, паломаны к-ры-лия
    Донеслось из коридора.
    На утро был обход. Прослушивая Шпильского, Лариса Михайловна, как будто между прочим, спросила:
    - Ты ничего не хочешь сказать мне, Вася?
    - Нет, Лариса Михайловна.
    - Тогда я тебе скажу. Пить тебе совсем нельзя, дорогой мой. А уж о куреве я даже не говорю.
    - Так я и не курю, Лариса Михайловна.
    - Рассказывай. Сама видела, как ты подбирал окурок.
   - Так это я для Петрухи, Лариса Михайловна. Без курева он совсем жить не может.
    Дошла очередь до меня.
 - А вы, Виктор Михайлович, готовьтесь к переезду. Освободилась одноместная палата. Думаю там вам будет спокойнее.
    Сразу же после обхода я перебрался в палату, где кроме моей стояла ещё одна койка, но она была свободна.
    Спустя месяц я встретил Шпильского в коридоре. Он еле передвигался мне навстречу, опираясь на стенку. За несколько шагов было слышно, как надсадно и шумно он дышит.
   - Что, плохо Фёдорович? - поравнявшись справился я.
  - Кончаюсь,- прохрипел Шпильский и свернул в свою палату.   
    Перед утром, направляясь в туалет, я услышал какую-то возню в конце коридора.
   - Мужчина, подождите пока там,- услышал я знакомый голос медсестры. 
    Я остановился, прислушался. Оказывается в коридоре не могли развернуться с носилками. «Наверное опять кого-то выписывают»,- подумалось мне. Возня стихла.
    - Можете идти, услышал я всё тот же голос.
    Несмотря на ранний час, у двери туалета, сидя на корточках, курили мужики.
    - Кого это выносили?- поравнявшись с ними спросил я.
    - Культяпого.
    - Шпильского что ли?
 - А хрен его знает, Шпильского-Шмильского? Ваську безрукого.
    На обратном пути я заглянул в палату, где ещё вчера лежал Шпильский. Его ковать была застлана свежей простынёй. Ни Немировского, ни Сашки в палате тоже не было. Одного выписали, другой самовольно уехал в деревню к своей бабушке.
    Зимой к нам поступил новый больной, из села, где жил Сашка. Он и рассказал, что после больницы парня не взяли на лесопилку, где он трудился раньше, а другой работы в селе не было. Сашка собрал урожай на огороде, заготовил на зиму дров для своей престарелой бабушки, а больше и вовсе  и делать стало нечего, запил пацан. А потом его нашли вздёрнутым на шелковице во дворе бабушкиной хаты.

 
Глав седьмая.              ЖЕНА МИЛОСЕРДИ
    
    Ещё когда я лежал в офтальмологии, Галя обзавелась приличным медицинским халатом. И вот теперь, едва переступив порог диспансера, она облачалась в него и приступала к своим делам. Ходила за таблетками, приносила мне еду из больничной кухни, водила на процедуры. Многие принимали её за медицинского работника. Как-то Лариса Михайловна заметила мне: «Ну не жена у вас, а прямо-таки сестра милосердия». 
    - Да не сестра, а жена милосердия.- поправил я.
    После скандального выдворения Вовы меня перевели в отдельную палату Это было неширокое продолговатое помещение с двумя кроватями и тумбочками. Высокое окно выходило в сад. Под окном — огромная из восемнадцати секций чугунная батарея.
    - Значит тут будет тепло,- порадовался я. 
   - Да что-то не похоже,- усомнилась Галя.- Ты посмотри какие щели в раме.- Ну с этим мы потом разберёмся. А сейчас тут надо сделать капитальную уборку.
 Помещение действительно оказалось запущенным, неопрятным. Под кровать , должно быть, вообще никто не заглядывал. Пыль лежала плотным слоем. В самом углу валялись пустые пивные бутылки.
    Галя вышла из палаты и через короткое время вернулась с  ведром воды, густо приправленной хлоркой и с лентяйкой в руках. Часа через полтора окно, двери, панели, тумбочки, кровати, пол блистали чистотой и каким-то домашним уютом.
     - А завтра,- поделилась  своими соображениями жена, - я привезу ваты, ветоши и проконопачу все щели в окне. Так что зимовать будешь, как у Христа за пазухой.
    Действительно так оно и было. Всю зиму в моей палате не закрывалась форточка. 
    Лариса Михайловна, войдя в палату, сразу заметила на сколько она преобразилась.
    - Вот тут чувствуется заботливая женская рука. Вы много времени проводите у нас, - обратилась она к Гале,- будете принимать таблетки для профилактики и регулярно проходить осмотр. Вы очень рискуете.
    Доктор рассказала, как проходит моё лечение.        
   -Через месяц, напомнила она,- посмотрим первые результаты.
    Где-то за неделю до этого разговора Галя выкопала ещё одно народное средство против чахотки. Оно было предельно просто и доступно, но я почему-то сразу же поверил в него и, как оказалось, не напрасно. Суть лечения состояла в следующем. Надо было собрать чесночную ботву (перо), высушить, измельчить в порошок и три раза в день  по чайной ложечке проглатывать этот порошок, запивая тёплым козьим молоком. Пожилая женщина из далёкого сибирского города рассказывала в газете «ЗОЖ», как после войны таким способом вылечивались даже  безнадёжно больные туберкулёзом. На дворе стояла поздняя осень, а чеснок,  как известно,убирают летом.
    - Где же мы теперь найдём эту ботву, - обеспокоилась Галя.
    Этой заботой она поделилась с соседкой Ганной Усаченко. И вот уж действительно, чему быть, то и должно случиться. Ганна вспомнила, что летом убрала на чердак целый мешок этой ботвы на корм своим козочкам. Обычно ботву просто оставляют на огороде или сжигают  вместе с другим мусором. Тут же полезли на чердак, набрали сколько было нужно чесночного пера. Галя пропустила его через кофемолку, получился порошок вроде нюхательного табака. И вот теперь строго по графику за полчаса до еды я проглатывал очередную порцию порошка  и с удовольствием запивал его свежим, жирным, как сливки, молочком от Изауры. 
    Как и обещала Лариса Михайловна, через месяц я должен был пройти обследование на томографе. 
    - Сейчас вы пойдёте на томограф, он расположен в другом здании, - сообщила мне медсестра, А поведёт вас Петруха. Ему тоже надо обследоваться.
 Сестричка вывела меня на крыльцо и перепоручила низкорослому и, казалось, совершенно высохшему на на южном солнце старику. «Так вот он, оказывается, какой Петруха». Я взял старика за руку повыше локтя и обомлел. Рука свободно обхватила то место, где бывают бицепсы. «Так вот почему Петруха даже в самую жаркую пору не снимает с себя замызганного вдрызг пиджака».
  Старик добросовестно выполнил поручение медсестры, дождался меня и обратно проводил в палату. 
    - Можно я к вам зайду вечерком?- попросил он.
    - Ну конечно, сразу после ужина и заходите.
    Петруха пришёл только на следующий вечер. Он робко постучал в дверь, но не открыл её, а дождался пока я не крикнул «войдите». Он был в своём неизменном пиджаке, надетом прямо на голое тело. Я посадил гостя на свободную кровать.
    - Дожидался что покажет томограф,- сообщил Петруха.
    - И что же он показывает?
  - Плохо. Лариса Михайловна говорит, что лёгкие у меня вовсе некудышние. Операцию делать уже поздно. Переводят меня к хроникам. А оттуда , известно, выписывают только в одну сторону. В морг. Да уж скорее бы всё это заканчивалось,- грустно подвёл итог Петруха.
    - Как ваше отчество?
   - Ха! Уже сам забыл какое у меня отчество. Каждый  сопляк помыкает, Петруха туда, Петруха сюда, унеси то, принеси другое. Я за чинарик готов любой приказ выполнить. Не могу без курева. Это может единственная радость в моей жизни. А сигареты купить не на что. Пенсию не заработал и помогать мне некому.
    Гость говорил короткими фразами, не переставая. Видно ему давно уж не доводилось рассказывать о себе.
   - И всё же , как вас по отчеству?
  - Сергеевич я,- ответил гость и снова заспешил со своим разговором.
    Больше я его не перебивал. Грустная складывалась история Петрухиного бытия. Будучи семейным человеком работал на молоковозке. Однажды после бурной хмельной ночи вёз молоко из пригородного хозяйства. Торопился и решил рискнуть, проскочить на красный. Откуда он взялся этот пацан на велосипеде? Услышал только как рама хрустнула, а может кости того пацана. Не остановился, а прямиком на молокозавод. Не успел разгрузиться, а уж гаишник тут, как тут. Машина-то приметная. Глянул он на физиономию Петрухи: «Да ты ещё и пьяный».
   - Нет, начальник. Вчера вечером только пивка попил.
   - Все вы- только пивка- с такими рожами гоняете. Ты хоть понял, что натворил?
    - Ну на красный проскочил, не заметил.
    - А то, что ребёнка в лепёшку раздавил тоже не заметил?
    В общем за нарушение правил, за пьянку, за то, что скрылся с места нарушения накрутили Петрухе пятнадцать лет. Там на зоне и заработал туберкулёз. Жена его ждать не стала, вышла за другого. После освобождения сунулся было к дочери, а та вежливо намекнула, мол, папочка, у меня дети малые и с твоей болячкой им проживать в одной квартире никак не возможно.
    Здесь я уже второй год обретаюсь. Податься больше некуда, - закончил рассказ Пётр Сергеевич.- Извините, что я вам тут голову заморочил своими делами. 
    Я попросил его заходить ко мне в любое время, а жене позвонил, чтобы она утром прихватила блок сигарет без фильтра, которые я и вручил Петру Сергеевичу к его неописуемой радости. Петруху перевели в другой корпус, где доживали век хронические больные и вскоре его не стало.
   -А какой результат  твоего обследования?- поинтересовалась жена.
  - Не знаю. Я жду, что Лариса Михайловна сама скажет, но она что-то помалкивает. 
    Прошло ещё два дня. Галя, наконец, не выдержала и спросила у Ларисы Михайловны что же томограф?
 - А,- махнула она рукой,- там, видимо, какая-то ошибка вышла. Такие у нас специалисты. Зайду сегодня после обхода и сама расшифрую томограмму и сообщу результат.
    После обеда того же дня, обычно медлительная, степенная Лариса Михайловна буквально ворвалась в мою палату.
   - Виктор Михайлович! - ещё с порога воскликнула она.- У вас всё чисто!
    - Что чисто? - не понял я.
  - Зарубцевалась дырка на вашем лёгком. В этом я сама только что убедилась, значит и специалисты наши тут не ошиблись!
    Лечащий врач не притворно радовалась успеху. Похоже она сама не ожидала так быстро такого результата. Я принялся благодарить Ларису Михайловну, поскольку и сам не ожидал этой новости. Значит всё идёт нормально. Я уже не опасен для окружающих. Может скоро меня отпустят домой.
   - Благодарите свою жену милосердия.- подвела итог Лариса Михайловна.- Уж так, как она вас выхаживает, в моей практике ещё не бывало. Но и вы, конечно, молодец, смотрю в весе начали прибавлять, на лицо посвежели.
   - Так может к Новому году вы меня и выпишете,- с надеждой поинтересовался я
    -Ну, нет. Результат показывает, что мы на правильном пути. До полного излечения ещё далеко. Не раньше, чем до весны. А на Новый год, может быть, я вас отпущу.
    Лариса Михайловна сдержала своё слово-  дала мне отпуск на целую неделю, предварительно нагрузив таблетками.
    Когда до дому оставалось метров тридцать, мы услышали с Галей громкий лай и какое-то восторженное подвывание нашего Барса. Верный пёс каким-то особым чутьём узнал о приближении хозяина. Едва я шагнул за калитку, он чуть не сбил меня с ног. Прыгал выше головы и всё норовил лизнуть в лицо. Весь облапанный и облизанный я, наконец, вступил на порог дома, где не был долгих четыре месяца.

Глава восьмая.              ПРИЕЗЖАЙ, А ТО УМРУ

    После недельного отдыха дома, больничная обстановка показалась мне особенно серой и гнетущей. И чтобы хоть как-то отвлечься от неё, я начал прокручивать в мыслях наиболее приятные и значимые события прошлой жизни. И, конечно же, самым ярким и поворотным событием в моей судьбе был переезд Гали. К тому времени я уже как семь месяцев жил бобылем на своей даче в селе Беленьком. После смерти супруга уже много лет была свободна и Галя. Казалось бы, на пути нашего объединения не оставалось никаких препятствий. Мы продолжали активную переписку. Я знал, как крепко привязана Галя к Копейску. Любимая и очень успешная работа, благоустроенная квартира, единственный и очень любимая кровиночка- сын и подрастающие внуки, множество друзей и различных житейских привычек.... Как всё это можно было оставить? Конечно же, я понимал всё это и долго не решался предложить Гале переехать ко мне на постоянное жительство. Но однажды, будь что будет, я всё же рискнул. Всё произошло так. По самой же заведённому обычаю Галина Васильевна, как только заканчивался учебный год в школе, уезжала в пионерский лагерь. Работала воспитателем. В этом было много полезного и даже приятного. Галя почти на полные три месяца освобождалась от домашних кастрюлек, сковородок, дышала чистым  деревенским воздухом, рядом с нею всё это время находились уже подросшие внуки Вадим и Алёна. В окрестных лесах ещё не перевелись ягоды и грибы и Галя умудрялась наварить варенья и намариновать грибов на зиму.
    Так было и в то лето. Близилась к концу лагерная смена. Как-то проходя двором она услышала по громкоговорящей связи:«Галину Васильевну Аюпову просят зайти к директору».
«Ну, наверное мои сорванцы опять что-то натворили,- подумала Галина и заспешила к административному корпусу. Директор лагеря уже поджидала её в своём кабинете. Она усадила воспитательницу напротив себя и озабоченным голосом начала расспрашивать о делах, которые никакого отношения не имели к лагерной жизни.
    - У вас есть  родственники на Украине?
    - Дальние, по отцовской линии, но мы давно уже с ними не поддерживаем связи.
    Директор ещё задала несколько вопросов, но не получив ожидаемого ответа, сообщила: «Тут вам телеграмма. Только вы, пожалуйста, не волнуйтесь. Вот она.»
    Галя с любопытством и какой-то необъяснимой тревогой взяла телеграфный бланк. «Приезжай, а то умру. Виктор».
    Чувства, которые в это время испытала Галина Васильевна, наверное отразились на её лице. 
 -Что-то очень серьёзное?- с живым участием поинтересовалась директор.
    - Очень серьёзное. Но я всё вам объясню попозже.
    Хотя даже самой себе Галя не смогла бы объяснить, как действовать дальше. Телеграмма в самом деле тревожная. Наверное, ему там очень плохо. Значит надо ехать. А как же лагерь, внуки, работа и поймёт ли её сын... Сколько всяких проблем  неожиданных и, казалось, неразрешимых встало перед ней. Но нельзя было и медлить. Поделилась своими мыслями с подружками-  воспитателями.
    - Да куда же ты, доработай хоть до конца сезона, будет время обдумать всё неспеша. - в один голос отговаривали они.       
    Но решение было уже принято. Галина вернулась в город и сразу же обратилась в школу с заявлением об увольнении. Но и там встретила полное непонимание. Однако это уже не имело никакого значения. Следуя своему неизменному жизненному правилу- если кому-то плохо, то надо немедленно помочь, Галя выехала в Одессу.
    Одесский вокзал особенный. Откуда бы не приходили поезда: с севера, запада или с востока- все они упирались в глухую платформу, на которой и стояло невысокое, в два этажа с полусферическим куполом наверху и неизменной надписью по фронтону «Вас приветствует город- герой Одесса», здание железнодорожного вокзала. Если , выйдя из поезда, вы пройдёте сквозь здание, то окажетесь на площади.  На противоположном её краю начинается, пожалуй, одна из красивейших улиц старой Одессы- Пушкинская. По ней лучше пройтись пешком. Широкие тротуары, прекрасно сохранившаяся брусчатка, огромные платаны, одно- трёхэтажные особняки, среди которых не найдёшь двух похожих, придают улице какую-то особую прелесть серебряного века России. По этой улице прогуливался юный Пушкин и какое-то время даже жил на ней. Если не торопясь пройти Пушкинской до конца, вашему взору откроются наиболее достопримечательные места благословенного приморского города. Слева- Дерибасовская, прямо- знаменитый на всю Европу Оперный театр и Приморский бульвар, справа- Потёмкинская лестница и Морской вокзал...
    Но вернёмся на железнодорожный вокзал. Поезд из Челя бинска прибыл из минуты в минуту, что с ним случалось чрезвычайно редко. Он всегда опаздывал. Однажды, когда я встречал маму, поезд опоздал аж на девятнадцать часов. Теперь же всё складывалось как нельзя лучше. Нам с Галей пришлось лишь перейти с одной платформы на другую, от которой отправлялась электричка на Белгород-Днестровский. Через полтора часа электропоезд уже нёсся по узкой песчаной косе, отделяющей море от Днестровского лимана. Коса тянулась на десятки километров с востока на запад. Местами она была на столько узкой, что, стоя на берегу моря, можно было зашвырнуть камень в лиман. Железнодорожная колея  порой так близко приближалась к морю, что, казалось, оно плещется под самыми колёсами. Чтобы колея окончательно не сползла в море, берег в таких местах постоянно укрепляли гранитными глыбами, вышедшими из употребления бетонными шпалами, о которые разбивались штормовые волны. Однако в свирепые зимние шторма волны перехлёстывали через дорогу. А бывали случаи, когда море смывало целые палаточные стоянки диких туристов.
    Как только мы въехали на косу, слева открылась необозримая морская даль. Галя припала к окну. Было начало июля- самый разгар курортного сезона. На пляже всюду стояли палатки неорганизованных курортников. Вблизи берега в пенных волнах со смехом и визгом резвились отдыхающие.
    - Мы тоже поедем на море?- спросила Галя.
    - Конечно. Сегодня отдохнём, а завтра с утра и отправимся.
    На платформе «Прибрежное», что в пятнадцати километрах
от Белгород- Днестровского, мы вышли. На встречу с Галей я предусмотрительно прихватил с собой складной велосипед и теперь, закрепив на нём багаж, мы неторопливо направились в сторону Беленького. Миновали благоухающий зеленью и цветами дачный посёлок «Прибрежное» и вышли на просёлочную дорогу. Слева, на сколько хватал глаз, волновалось спелое пшеничное поле. Справа- рукотворный лесной массив. Несколько десятилетий назад чьи-то заботливые руки высадили в причерноморской степи малые деревца акации, клёнов, шелковицы, дуба и даже японской софоры. И теперь они стояли густой плотной стеной, защищая плодородные черноморские поля от суховеев.
    Примерно в километре от Беленького горбились невысокие, но ещё приметные на ровной местности древние курганы. На одном из них мы присели отдохнуть. Отсюда в недалёкой перспективе виднелись многоэтажные здания.
    - Это Беленькое?- поинтересовалась Галя.
  - Нет, нет. Беленькое вот оно, совсем рядом,- кивнул я в сторону уже видневшихся с кургана крыш села. А за ним просматриваются корпуса известного бальнеологического  курорта «Сергеевка». Вот туда мы и будем ездить с тобой на море.
    - А что, в Беленьком нет моря?
   - Нет, село стоит на лимане. Который отделяет его от моря. Но пусть тебя это не пугает. У меня есть ещё один велосипед и, думаю, получасовая велосипедная прогулка будет нам только на пользу.
    На склонах кургана цвели бессмертники. По форме  они похожи на полевые ромашки,  только их чашуйчатые лепестки окрашены в розовый цвет. Я сказал Гале, что бессмертники без воды могут простоять в вазе целый год и при этом их внешний вид мало изменится. Галя тут же собрала небольшой букетик, который действительно простоял у нас до новой весны. Минут через пятнадцать мы уже шагали по улице Весёлой. Галя с любопытством рассматривала дома так не похожие на русские избы. Ей, выросшей на асфальте, предстояло прожить в этом необычном бессарабском селе, которое до сорокового года прошлого века входило в состав  румынского государства, четырнадцать лет.
    Беленькое стоит того, чтобы ему посвятить хотя бы несколько строк. Село стоит на полуострове, которое с трёх сторон омывают воды целебного Шаболатского лимана. Знаменитые шаболатские грязи привлекали к себе людей страдающих от недугов суставов. В первое же лето Галя избавилась от своего артроза, который не брали никакие другие курорты.
    Никому не известно с каких пор стоит село на этом благодатном месте. В огородах по берегам лимана до сих пор находят предметы быта людей, обитавших на этих берегах во времена Иисуса Христа. От Беленького до моря каких-нибудь полтора-два километра, но преодолеть их можно только вплавь или вброд. Местные охотники, как я узнал позже, бродили по лиману и его камышовым зарослям не в охотничьих сапогах, а в плавках. Говорили, будто глубина в лимане чуть выше пояса, а где-то и того меньше. Однажды, когда у нас гостил родственник жены, подполковник в отставке Геннадий Еремеев, я подбил его пойти на море вброд через лиман. Действительно, в редких местах вода доходила до груди, но дно было покрыто таким толстым и плотным слоем ила, что каждый шаг давался с трудом. На преодоление, казалось бы неширокой водной преграды, нам понадобилось больше часа. А на велосипедах вокруг лимана до моря можно было добраться за полчаса, причём без особого напряжения.
    Когда я только-только приобрёл дачу в Беленьком. Купил и катамаран (водный велосипед). Вот, думал, буду рассекать по лиману, на море ездить, рыбу ловить. Но  не учёл, что сам катамаран надо ещё как-то доволочь до берега. Транспорта у меня не было. Так и простояло моё судёнышко во дворе на зависть местным пацанам и на радость внукам добрый десяток лет, пока не продал я его соседу.
    Утром следующего дня, оседлав велосипеды, мы с Галей отправились на море. Миновали Беленькое, неширокое поле, которое отделяло село от курорта «Сергеевка» и вот уже катим по чистеньким, благоухающим зеленью и цветами улицам курорта. Сергеевку можно сравнить с парком, в котором по какому-то особому замыслу живописно разбросаны жилые дома и лечебные корпуса от одного до четырнадцати этажей. Но Сергеевка, как и Беленькое тоже отрезана от моря лиманом, через который возведён капитальный железобетонный мост. На нём свободно могут разминуться два автомобиля, оставив ещё и место для пешеходов. Полутора- километровый мост утыкается в плоский морской берег. Влево и вправо от него десятки километров простираются великолепные пляжи из мелкого бархатистого песка светло- золотистого цвета.
    Против моста на берегу подлинное столпотворение. В лучшие для отдыха дни и часы к воде приходится пробираться, рискуя наступить кому-нибудь на руку. А стоит отойти на метров двести-триста в сторону и ты избавлен от этой гудящей, визжащей, смеющейся толчеи. Когда я на море бывал один, то уходил на километр, а то и более от моста. Там начинались совершенно безлюдные нудистские пляжи. Упадёшь бывало на песок, закроешь глаза и слышишь только  таинственный шелест волн, бесконечной чередой набегающих на песчаный берег, да резкие раздражённые крики чаек. Вот так, наверное, было и пять, и сто, и тысячи лет назад. Менялись очертания берегов, но всё так же играли волны, кричали чайки, сменялись поколения людей... И так будет всегда.
    Я знал и другие преимущества пустынного пляжа. В штормовую погоду на так называемом общественном пляже категорически запрещалось входить в море. На спасательной вышке вывешивался чёрный флаг- штормовое предупреждение. Из динамиков с раздражающей назойливостью неслись слова: «С целью недопущения утопления категорически запрещается купаться в море...». На диком же пляже не было ни буйков, ни предупредительных окриков спасателей. Я уплывал метров за сто от берега и полностью отдавался волнам. Вот очередной вал поднимает тебя над водой, на мгновение открывая вид на берег, а вот уже в следующее мгновение ты проваливаешься в пучину между волнами, и тогда перед твоими глазами только кусочек неба, да гребни двух ближайших водяных валов. Да и не удивительно, вода, океан были колыбелью всего живого на земле. Вот почему через миллионы поколений доносится до нас извечный зов родной стихии.
    Мы с Галей расположились не в самой гуще отдыхающих, а чуть поотдаль. В тот день слегка штормило. Невысокие, до метра волны, через равные промежутки времени накатывали на берег.  Достигнув его, вола резко обрушивалась, мгновенно превращаясь в кипящую пену. Гале никогда раньше не приходилось купаться в бурном море. Я взял её за руку и мы вошли в воду. Первая же волна упруго боднула  в живот, едва не опрокинув мою спутницу навзничь. Галя взвизгнула не то
от  страха, не то от удивления, но продолжала следовать за мной. 
   - Только на глубину я не пойду,- предупредила она.
   -Мы будем купаться у берега, играть с волнами. Делай, как я.
    Я выдвинулся вперёд ещё на несколько шагов, дождался новой волны и, как только она нависла надо мной, слегка оттолкнулся от дна. Волна легко подняла меня, подхватила и отбросила на прежнее место. Галю же, не успевшую подпрыгнуть, вода накрыла с головой. Но следующий вал она уже встретила, как опытный купальщик. Вовремя подпрыгивала и отдавалась волне.
    Не помню сколько времени мы резвились в тёплом и вовсе не страшном море. Мне стоило большого труда уговорить Галю вернуться на берег. Но для неё, ещё не привыкшей к своенравному поведению волн, это оказалось непростым делом. Мы уже были в трёх шагах от берега, когда накатила высокая волна и играючи сбила её с ног. Галя сделала ещё одну попытку подняться и шагнуть к берегу, но новый толчок в спину снова уложил её. Однако это не огорчило, а только развеселило купальщицу. Оставшиеся до берега несколько шагов, она преодолела на четвереньках. Мы ещё не успели обсохнуть, как Галя снова потянула меня в море. И тёплое море, и весёлая игра с волнами приводили её в восторг. С того дня мы не пропускали ни одного удобного случая, чтобы не побывать на море. Когда оно было спокойным, Галя устраивала длительные заплывы вдоль берега. Теперь, когда она преодолела страх глубины, я предложил ей сплавать на отмель, которая по каким-то непонятным причинам возникала ежегодно метров в ста от берега.  Достигнув отмели, можно было не только передохнуть стоя по пояс в воде, но и, ныряя, понаблюдать за жизнью креветок и рачков-отшельников. 
    Первая же встреча с морем утвердила в Гале мысль о том, что оно является одним из величайших благ, дарованных человеку природой. Именно поэтому все годы, которые мы прожили у моря с Урала на всё лето приезжали к нам внуки. Вскоре мы приобрели квартиру в самой Сергеевке и это ещё больше сдружило нас с морем. Небольшой его кусочек был виден с нашего балкона.
    Другим не менее увлекательным занятием для нас стали велосипедные прогулки по окрестностям Беленького. Они были не только прекрасным времяпровождением,  но и Галя извлекла из них много полезного.  Мы начали собирать лечебные травы. На одном из склонов лиманского берега обнаружили заросли богородской травы, в другом месте целую поляну аптечной ромашки. Изредка попадались кустики зверобоя. Но кто-то подсказал нам, что в окрестностях соседнего села Софиевка его хоть косой коси. Туда мы и отправились погожим июльским днём. Софиевка в тех краях славилась тем, что здесь ещё несколько лет назад располагался известный на всю Украину совхоз эфиромасличных культур. Сотни гектаров занимали розы, шалфей, зверобой, лаванда и другие лекарственные растения. Трудно описать словами зрелище, которое представляли собой поля с миллионами цветущих роз. Из их лепестков производилось очень дорогое, в полном смысле на вес золота, розовое масло. Весь произведённый за год продукт умещался в нескольких десятках специальных бутылок. Каждая из которых перед транспортировкой запаивалась в отдельный металлический футляр. Но началась перестройка, развалился Союз, разорились и прекратили существования многие уникальные хозяйства юга Украины. Не избежал этой участи и совхоз Софиевский. Розы выкорчевали, а поля засеяли более прибыльными, как казалось новым хозяевам, культурами. Завод по производству розового масла растащили, оборудование сдали на металлолом. Однако в окрестностях села сами по себе продолжали расти одичавшие розы, лаванда, шалфей, зверобой. Здесь мы и собирали всю зелёную аптечку.  

Глава девятая.                     ЕВРЕЙ

    Он открыл дверь не постучавшись. Его высокая статная фигура заняла весь дверной проём.
    - К вам можно?- глухим низким голосом осведомился незнакомец.
    - Да, конечно.- разрешил я. - Проходите и садитесь на табурет или вот тут рядом на кровать.
    Мужчина устроился на табурете в некотором отдалении от меня, поэтому я не мог рассмотреть его лица.
    - Извините, что без приглашения.- заговорил вошедший. - Меня зовут Вадим Селецкий. Обитаю во втором корпусе. А о вас я наслышан. Это правда, что вы работали редактором газеты?
    - Да.- подтвердил я.
    - Мне как раз и хотелось побеседовать именно с редактором.
  - Ради Бога, если в моём нынешнем положении смогу вам быть хоть чем-то полезен.
    Селецкий помолчал, пошелестел какими-то бумажками.
   -Тут такое дело. Я написал роман и хотелось бы коротко представить его знающему человеку.
    - Польщён вашим решением, хотя вряд ли смогу вам оказать какую-то практическую помощь. Вы ведь, наверное собираетесь опубликовать его? Но в наше время это совсем не просто. Понадобятся деньги и немалые.  
    - И всё же я хотел бы вам почитать некоторые отрывки.
    - С удовольствием послушаю.
    - Название романа «Еврей».
  - Вы уверены,что с таким названием кто-то возьмётся печатать книгу?- предостерёг я Вадима.- Видите ли, в нашей стране исторически сложилось неоднозначное отношение к людям еврейской национальности. Назовите вы свой роман скажем «Молдаванин» или там «Латыш» никто и внимания не обратит. А «Еврей» наведёт на мысль бдительного издателя уж ни антисемитское ли издание вы подсовываете ему?
     - Вот именно поэтому я и не хочу менять название книги. Наверное, не открою для вас ничего нового если скажу, что еврей в России больше, чем еврей. Даже в советскую пору, когда на все лады воспевались дружба и равенство всех народов, отношение к евреям оставалось особое. Чаще всего это выливалось в недоверие, подозрительность и вольную или невольную дискриминацию евреев. 
    -Абсолютно с вами согласен и не вижу смысла продолжать разговор на эту тему. Лучше почитайте.
    Вадим устроился поудобнее и принялся читать. И хотя рассказ вёлся не от первого лица, я сразу же понял, главный герой романа — сам Вадим. Завязка была захватывающей. На выпускном школьном балу в споре из-за девушки какой-то нетактичный или невоспитанный молодой человек обозвал главного героя евреем, приписав ему весьма нелестные, якобы национальные качества. Спор перешёл в жуткую драку, в результате которой один из молодых людей погибает. Вся вина, естественно, сваливается на еврея. Его судят и на много лет отправляют в колонию строгого режима. От осуждённого отказывается девушка, из-за которой вышел спор, родители, которые якобы от позора уезжают в Израиль. Начинается трудная, полная мытарств и тяжких испытаний жизнь молодого еврея.
    Меня с первых же строк захватил не только сюжет, но и необычная для нашего времени манера повествования, глубокий психологизм в поведении героев книги.
 - Фёдор Михайлович,- тихо, чтобы не услышал Вадим, прошептал я про себя.
    - Ну вот и вы мне о том же,- резко прервал чтение Селецкий.- Кому бы я не читал, все обвиняют меня в том, будто я подражаю Достоевскому. Да, Фёдор Михайлович один из любимейших моих писателей. Но, пожалуй, не меньше я почитаю Кафку, Маркеса, Астафьева, Солженицина. Да мало ли ещё кого. Может показаться странным, но я даже благодарен зоне, что она предоставил мне возможность и даже наслаждение углубиться в мир литературной классики.
    - Нет-нет, я вовсе не собирался упрекать вас в подражании кому бы то ни было. А Достоевского я вспомнил исключительно для вашего же поощрения. Я абсолютно убеждён- передо мной оригинальный, состоявшийся писатель.
    В тот вечер мы ещё долго говорили с Вадимом о литературе, журналистике, о жизни. Из каких-то отрывочных фраз и случайных слов у меня сложилось представление о нынешнем положении моего нового знакомого. Оказывается, вот уже второй год он живёт в корпусе хроников, хотя ни его внешний вид, ни уверенность суждений о планах на будущее не напоминали хронически больного туберкулёзом. Из наших дальнейших встреч я узнал, что Вадим давно уже благополучно прошёл курс лечения, но оставался жить при диспансере. После освобождения из колонии ему, кроме как в больницу, некуда было податься. В диспансере же он вскоре стал просто незаменимым человеком. Выполнял обязанности медбрата, штукатурил, белил, красил, исполнял другие хозяйственные работы и при этом не просил никакой оплаты за свой труд. Такое положение вполне устраивало Вадима. Он был сыт, жил в тепле, имел много времени для чтения и занятий литературой.
    Жизнь в диспансере шла своим раз и навсегда заведённым порядком. Завтрак, приём лекарств, процедуры, обед, тихий час, ужин. Особенно утомительными и тоскливыми были зимние вечера. Единственный телевизор то и дело ломался и тогда вся жизнь обитателей диспансера перемещалась в тесные палаты. Зимы на черноморском побережье прескверные. Неделями над вами висит низкое угрюмое небо, из которого то и дело сыплет моросящий дождь, а иногда ещё и со снегом. В  первые годы меня особенно удручал вид мокнущих под дождём городских новогодних ёлок. На улице сыро, темно, зябко, зато в палате не передохнуть от жаркого спёртого воздуха терпкого запаха давно немытых человеческих тел, табака и винного перегара и ещё чего-то присущего только туберкулёзным диспансерам.
    Моя одиночная келья с трёх сторон была зажата другими палатами. Слева глухая стена, справа широкая филёнчатая дверь, которая отделяла меня от другой палаты. Прямо- выход в холл, в котором совмещались столовая, комната досуга и место общих собраний больных. Попасть в холл я мог только через проходную палату длинную и узкую, как коридор. В ней стояли две кровати и, как я вскоре заметил, клали на них вновь прибывших больных. 
    Вся жизнь в палатах затихала лишь за полночь. Через тонкие перегородки и открытые двери слышались только храп  да надсадный кашель.
    Как-то поздней ночью в проходной палате кто-то тихо позвал на помощь.
    - Сестра..., сестра,- как заведённый взывал голос
  - Да заткнись ты, спит твоя сестра. И ты давай дрыхни,-прокричал сердитый голос другого обитателя палаты.
    Первый на какое-то время успокоился, но состояние его, видимо, было настолько невыносимым, что он снова, теперь уже совсем тихо, стал звать сестру. Я не выдержал, взял трость и ощупью выбрался в холл. Я уже знал, что сестринская находится в конце коридора, последняя дверь по левой стене. Туда я и направился. Тихо постучал в дверь. Никто не ответил. Стучу громче.
    - Да что там ещё,- наконец откликнулся сонный и хриплый голос дежурной сестры. 
     - Там в проходной палате кому-то плохо.
  - Хосподи! Можно подумать, что здесь когда-то кому-то бывает хорошо. Сейчас приду.
    И правда, когда я медленно возвращался по коридору, меня обогнала сестра. Я снова умостился на свою продавленную кровать, включил радио на самую малую громкость. Теперь уже точно не уснуть до утра.
    - Ничего, ничего , вот сейчас сделаем укольчик и вы уснёте,- тихим и как будто ласковым голосом заворковала сестричка.
    Вскоре она ушла и в палате воцарилась тишина. Я задремал только под утро  и проснулся от какой-то возни в проходной палате. Оказывается, это выносили очередного усопшего, который скоропостижно скончался от отёка лёгких.
    Всё-таки удивительное это существо- человек. Наверное, ничего в мире нет такого к чему бы он не приспособился, не свыкся. Обитатели диспансера абсолютно буднично реагировали на смерть. Бывало. Только спросит кто-то: «Ну  кого там выписали?». Услышит имя  новопреставленного, махнёт рукой и тут же забудет. Вычеркнет из своей жизни человека, с которым ещё вчера варил ширку, бегал на точку или грустил под душераздирающие песни какого-нибудь лагерного шансона. Если бы в помещении случался ежедневный потоп, то и к нему бы приспособились, привыкли.
    Освободившуюся койку в проходной палате уже на другой день занял новый пациент. Даже мне, почти незрячему человеку, было ясно, что вновь прибывший чем-то отличается от обычного, стандартного тубика. Разговаривал он громко, самоуверенно. При себе имел, похоже, приличный кассетный магнитофон и кучу записей современных хитов. Чем и развлекал скучающую публику в первые дни своего прибывания в больнице. Судя по голосу, человек был молод и,  не в пример большинству из нас, энергичен. Его едва ли не ежедневно навещали какие-то люди. Как мне представлялось, парень был крупного телосложения и недурён собой. Кухонные работники на раздаче сразу же прозвали его Малышом и старались по мелочам угодить. Парень быстро усвоил такое к себе отношение и беззастенчиво, должно быть с природной наглостью, начал пользоваться им. Когда у раздаточного окна выстраивалась очередь за ужином, Малыш бесцеремонно оттеснял стоящих впереди и становился у окна. Перебрасываясь сальными шуточками с кухонными работницами, никакого внимания не обращал на ропот очереди.
    Как-то после отбоя Малыш бесцеремонно вошёл ко мне в палату и, не поздоровавшись, предложил:
    - Дед, давай на ночь поменяемся кроватями. Знаю, ночью тебя никто не проверяет, а ко мне должна придти девушка. Сам понимаешь, дело молодое.
    - Нет не понимаю.- оборвал я наглеца.- Мне достаточно одной заразы, от которой я лечусь. А вы мне тут чёрте что можете занести. И потом, как это воспримет Лариса Михайловна?
    - А, видал я её. Значит- нет?
    - Нет.
    Что-то бурча себе под нос, парень вышел из палаты.
    Вечером следующего дня, около семи часов у раздаточного окна привычно собирался вечно голодный народ. Едва в окне приподнялся ставень, тут как тут нарисовался Малыш.
    - Опять прёт без очереди, буркнул кто-то в толпе.
    - Эй вы, передние, не пропускайте его, - продолжил другой.
    Меня давно раздражала наглость Малыша. Я не выдержал.
    - Так это же белый человек пришёл. Ему всё можно. А мы- негры, можем и подождать.
    Я и сам не ожидал какой отклик возымеют мои слова. Толпа загудела.
    -Да гоните его там, этого белого. Тоже нашёл негритосов.
    Передние плотнее притиснулись к окну, выдавив нахала.
    - Ну погоди, дед. - услышал я злобный голос Малыша.
    Нетрудно было понять, что эти слова были брошены в мой адрес.
    Через короткое время Малыш нашёл способ как отомстить мне. Нет, он не ударил и даже не нахамил. Однажды, когда я пытался устроиться на полуразрушенном унитазе больничного сортира, его фанерная дверь резко отворилась и кто-то начал мочиться на пол прямо под ноги. Брызги от кафельной плитки полетели и в мою сторону.
  - Что ты делаешь, скотина?- взорвался я и потянулся за тростью, чтобы огреть наглеца. Но тот уже закончил своё мерзкое дело и покинут туалет. Я поспешил выйти за ним. В коридоре напротив туалета привычно дымили мужики.
    - Что за идиот только что был в туалете?
    - Ха! Это Малыш. Но он уже слинял на улицу.
    Вечером следующего дня, после некоторого перерыва, ко мне вновь заглянул Вадим. На его правой руке белела повязка. Моё зрение ещё было способно различать контрастные цвета и предметы.
    - Что у вас с рукой?- незамедлительно поинтересовался я.
  - А, привычно устраиваясь на табурете, отмахнулся Селецкий.- Вчера тут побеседовал с одним поцем. Он только что с зоны и, видите ли, возомнил себя паханом. Зелёный ещё и не понимает, что сам себя никто не может назначить себя паханом. Вот вчера я ему и объяснил это. Ну а вы будьте спокойны, теперь вас точно никто не обидит.
  Оказывается Вадим пользовался непререкаемым авторитетом
среди лечащихся. Возможно, он и был тем паханом, который строго следил за порядком среди вчерашних зэков. Лучшего помощника для администрации диспансера нельзя было придумать. Когда кто-то из мужиков доложил Вадиму о неправильном поведении Малыша, он тут же поставил самозванца на место, поскольку тот попытался жить не по понятиям.
    А где-то через пару дней после того случая в холле вновь появился отремонтированный телевизор. Поздним вечером транслировался какой-то важный футбольный матч и весь холл был забит болельщиками. Малыш, видимо, не принадлежал к их числу. Он оставался на своей кровати и  крутил любимые кассеты. Его музыка отвлекала болельщиков. Тогда кто-то из них прикрыл дверь в палату. Несостоявшегося пахана это не на шутку разозлило. Он снова отворил дверь в холл и на полную мощность врубил свою «машинку». Болельщики ответили тем же. Кончилось тем, что на шум прибежала дежурная сестричка и пообещала, что завтра доложит об этом безобразии Ларисе Михайловне. Одно упоминание имени заведующей отделения делало мужиков сговорчивыми. На утро они ещё раз убедились в решительности Ларисы Михайловны, с которой она наводила порядок в своём заведении. Рассказывали, что в молодые годы она длительное время работала на зоне заведующей медицинским пунктом и умела обращаться с зэками. Малыша тем же утром перевели в другое отделение, которое располагалось в пригородном селе.
    Я всё думал, как бы помочь Вадиму в издании его книги. Будучи ещё редактором газеты, я всячески способствовал местным авторам в издании их книг. У меня были хорошие отношения с директором типографии, где печаталась  наша газета. Я представлял ему авторов, как активных внештатных корреспондентов газеты и директор соглашался на самых щадящих условиях печатать их книги. При этом обязательным единственным требованием было- текст должен быть набран на компьютере и отредактирован мною. Гажийский, такова фамилия директора, боялся какой-нибудь нецензурной подставы. В одну из очередных встреч с Вадимом я предложил ему свой план. Текст книги непременно надо набрать на компьютере и перенести на дискету. Для этого  нужен  спонсор.
   - Ни то, ни другое условие для меня не выполнимо,- вздохнул Селецкий.Не спешите с выводами. У меня есть знакомый руководитель еврейской общины юга Одесской области- Владимир Кричевский. Большой авторитет, между прочим, среди своих соплеменников, депутат городского совета, он же ведёт воскресную школу при синагоге. Я не раз помогал Владимиру Марковичу в подготовке газетных публикаций и, думаю, моё рекомендательное письмо к нему вам не помешает. 
    - Я был бы вам очень благодарен.- оживился Вадим.
    Я продиктовал короткую записку Кричевскому, рассказал Вадиму, как найти синагогу и взял с него слово, что он немедленно отправится к Владимиру Марковичу. Я был почти убеждён, что тот, имеющий вес даже в какой-то международной организации, сможет помочь Селецкому.
    Вадим действительно  на другой же день отправился в синагогу. Кричевского он не застал, тот был в очередной зарубежной командировке. Мою записку передал секретарю.
   - Где ваша рукопись?- живо поинтересовалась уже немолодая женщина.- О, да тут не на один месяц работы.- удивилась она.- И что я буду с этого иметь, молодой человек? Вы видите сколько у меня работы. -бросила она взгляд на кучу каких-то бумаг и папок.
    Когда Вадим объяснил, что платить ему нечем и что он рассчитывает только на помощь общины и самого Владимира Марковича, женщина и вовсе потеряла к нему всякий интерес.
    - Вот пусть Владимир Маркович и платит мне за сверхсрочную работу. Это уже ваша проблема, молодой человек
    Так и ушёл Селецкий ни с чем. Позже я узнал, что Кричевский в то время находился на излечении в Германии. Когда он вернулся и состоялась ли встреча с Селецким, мне так и не удалось узнать. И если вам, дорогой читатель, когда-нибудь попадётся книга с названием «Еврей», не откладывайте её в сторону. Она написана по-истине одарённым, талантливым человеком- евреем Вадимом Селецким.

      
Глава десятая.          ЗИМОВКА НА ВЕСЁЛОЙ

    Вольное, Широкое, Беленькое, Приветное, Удобное, Роскошное.... Всё это названия сёл юга Одесской области.  По своему положению и внешне они вполне соответствуют наименованию, кроме разве что, Беленького. В этом селе едва ли найдёшь один-другой десяток белых домиков. Беленьковцы издавна строят свои жилища из пацев- самодельных блоков из глины и рубленой соломы. Более экологичного материала в тех местах не сыщешь. Саманные стены прекрасно держат тепло и холод. А если ещё и сверху покрыты камышовой крышей, то о лучшем и мечтать не надо. Чтобы пацы не размокали, дом одевают в «шубу»- цементную штукатурку. Вот почему большинство домов серого цвета.
    В конце восьмидесятых, когда горожанам высочайше было позволено иметь загородные дома, я немедленно воспользовался этим случаем. Дома покупались под дачи. Я свой выбор остановил на Беленьком всё по той же причине, что село стояло у воды. Покупка обошлась сравнительно недорого, каких-то четыре тысячи рублей. За эти деньги можно было купить не новую машину. И вот я, « о, счастье!» становлюсь  владельцем целой крестьянской усадьбы в тридцать соток с садом, виноградником, большим пахотным участком. Один только двор усадьбы занимал около трёх соток. Малая его часть была забетонирована. Всё остальное пространство занимали цветник и газон дикорастущих трав. 
    О цветнике следует сказать особо. Посреди его высилась вечнозелёная туя. С трёх её сторон кусты розовых и алых роз. С конца февраля и до декабрьских заморозков вокруг туи что-нибудь да цвело. Первыми за неделю-полторы до восьмого марта появлялись крокусы- нежнейшие бело-матовые создания, зябко дрожащие на прохладном ещё февральском  ветру. В это же время кое-где из земли упрямо выпирали упругие и коренастые ростки царских кудрей, тюльпанов, нарциссов. В апреле цветник пестрел буйством красок. К уже перечисленным прибавлялись бутоны пионов, махровые тюльпаны, гвоздики, гиацинты... Ещё позже- лилии и розы. Всё лето цвели календулы, а в саду, что напротив дома, на короткое время расцветали ландыши.
    Меня особенно восхищал и поражал высокий, около двух метров, розовый куст, что рос рядом с колодцем. Если его правильно и своевременно подрезать, он будет стоять в цвету едва ли не до нового года. Бывало, всё уже замрёт, уснёт, сбросит листву  и только розовый куст да хризантемы напоминают о прошедшем лете.
    По обычаю тех мест усадьба кроме того состояла из жилого дома и так называемой летней кухни, точнее флигеля, в котором обычно и жила семья. Дом же предназначался для особо почётных гостей или для проведения праздников и обрядов. В нём играли свадьбы, отмечали именины, проводы в армию. В холодное время года там же справляли и поминки по усопшим. Наш большой дом, назовём его так, состоял из довольно просторной комнаты, спальни, коридора. В большой и совершенно пустой комнате я устроил бильярдную, а в спальне некое подобие кабинета с простеньким камином, книжными полками до потолка, винным баром. Для отдыха тут же стояла металлическая кровать с панцирной сеткой.
 Под одной крышей с основным домом располагалась довольно просторная камора- помещение для хранения зерна и других съестных припасов. К каморе примыкало капитальное строение из шлакобетона, которое имело несколько назначений. Здесь хранили запасы топлива, располагался курятник. Там же я перед приездом Гали устроил баньку. Сам сложил печь, установил нагревательную ёмкость. Много пришлось попотеть, чтобы вывести наружу печную трубу: помещение было перекрыто бетонными плитами. Но вот работа завершена начинаю пробное протапливание печи. Тяга отменная, в топке сгорает всё, что туда не брось. Обустроил просторный полок, провёл электричество. Как бы там ни было, теперь у нас была своя банька.
    Но как и в соседних домах, вся жизнь проходила во флигеле, состоявшего из жилой комнаты, довольно просторной кухни и светлой, на всю длину дома, веранды. На ней хозяева проводили большую часть года. Здесь было всё необходимое для довольно сносного проживания: газовая плита, холодильник, диван, телевизор и просторный, этак персон на десять, длинный стол. Вот в этих хоромах и предстояло прожить Гале целых четырнадцать лет.
 Оба дома были мало пригодны для комфортного проживания Многоходовая печь во флигеле не была приспособлена для топки углём. Топить приходилось исключительно дровами. Но где их взять в степной местности? К тому же печь, видимо, давно не чистилась и растопить её- настоящее мучение. Пока печь не нагреется, весь дым идёт в помещение. Поэтому приходилось настежь отворять двери и таким путём выпускать дым на улицу. До сих пор удивляюсь, как Галя, привыкшая к современной цивилизации, могла переносить все неудобства деревенского быта. Однако она ни разу не пожаловалась на это.
    Продымив и прокоптив комнату, печь, наконец, разгоралась. И только теперь обнаруживались некоторые её преимущества. Горячий воздух из топки проходил через лежанку, которая располагалась за стеной  в жилой комнате. И какое было наслаждение в промозглую зимнюю пору растянуться на ней и погреть косточки.
    В первую зиму за неимением топлива пришлось пустить в расход деревянную изгородь, которой был обнесён двор. Вместо неё мы устроили ограждение из сетки. Но дров хватило только на месяц. А зима, хотя и бесснежная, продолжалась и мы решили заготавливать дрова в окрестностях села. Садились на велосипеды и прочёсывали ближайшие лесопосадки. Собирали сухие ветки. Иногда нападали на упавшее высохшее дерево. В село возвращались с приличным запасом топлива, которого хватало на несколько дней. Топить приходилось впроголодь, к утру печь остывала и в комнате становилось холодно. Как не хотелось в эти часы выбираться из под тёплого одеяла. Но и в этой обстановке Галюня остаётся собой. Вот как она, например, поднимается утром с постели.
    - Галя, пора! Давай на счёт «раз». Раз!
     Она энергично, будто пружина, выскакивает из-под одеяла. Хватает с кресла колготки и пытается мгновенно (чтобы не растерять тепло) натянуть их на себя. Что-то не получается.
    - Ну, старая корова!- понукает она себя.- Уж и ноги-то высоко не поднимаются. Быстрее! Кор-р-рова! 
  Через минуту «старая корова» уже хлопочет на кухне, напевая что-то себе под нос....
    Довольно легко привыкла Галя и к удобствам во дворе и к тому, что воду приходилось набирать не из крана, а из устроенного во дворе бетонированного колодца. Вода в него завозилась цистернами. За то какая вода!- родниковая. Без запаха хлора или других каких-то очистителей. 	         
     А вот к чему никак не могла привыкнуть Галина, так это к своему вынужденному безделью. В Копейске она работала на две ставки, а летние месяцы трудилась в пионерских лагерях.  Общественные дела, домашние хлопоты не оставляли не минуты свободного времени. Другое дело теперь. В зимнее время неработающему человеку в селе нечем заняться. Мужики уничтожают припасы вина, женщины коротают время, ухаживая за живностью. Галя же, проводив меня на работу, оставалась наедине со стенами. Я видел, как мучается она от безделья. Надо было что-то предпринимать. В своё время я был неплохо знаком с заведующим   отделом народного образования Николаем Гаврищуком. Как-то  в составе  специальной комиссии  принимал участие в инспекторской проверке школ накануне нового учебного года. Тогда и познакомились с Гаврищуком. Мне, бывшему учителю и директору школы легко было найти общий язык с коллегой. К нему-то я и направился со своими заботами. Объяснил, мол жена высококлассный специалист, только что вышла на пенсию, теперь вот вынуждена сидеть дома без работы. Пришлось на чистоту выложить и то, что Галя остаётся гражданкой России, а украинский язык слышала разве что в кинофильмах.
  - Да-а-а, Виктор Михайлович, задали вы мне задачу. Гражданство в общем- то особого значения не имеет, а вот с языком? Тут надо что-то придумать. Вы ведь сейчас живёте в Беленьком. Там, конечно, есть какие-то вакансии, но знание государственного языка обязательно. Сейчас во всех школах преподавание переходит на украинский. С ходу я вам ничего сказать не могу, заходите завтра с утра или позвоните.
    Через день я снова сидел в кабинете заведующего РОНО. Приветливая улыбка Гаврищука могла свидетельствовать о том, что ему удалось положительно решить мой вопрос.
    - Садитесь и слушайте. Вашей супруге просто повезло. Буквально на днях библиотекарь беленьковской школы ушла в   декретный отпуск. Её место свободно. Я предупредил директора школы Ситника, чтобы он оформил вашу жену на освободившееся место.
    - Не знаю, как и благодарить , Николай Фёдорович. Но как же быть с языком? 
    - Придётся мне взять грех на себя. Я подготовлю справку, что Галина Васильевна владеет украинским языком, но это не освобождает её от изучения государственной мовы. Кстати, общение в школе идёт на русском и языкового барьера у вашей жены не возникнет.
    Галя с восторгом встретила сообщение о новом своём назначении. Утром следующего дня со справкой в руках, которую вполне можно было расценивать,  как рекомендацию самого заведующего РОНО, она явилась в школу. Радости её не было конца. Она снова среди коллег, детей и при деле. Способности Гали, какой-то особый талант общения с детьми немедленно были замечены в школе. Через короткое время она стала заместителем директора по воспитательной работе. С её приходом оживилась вся внеклассная работа в школе. Будучи гораздой на всякие выдумки, Галина Васильевна увлекательно, весело проводила различные праздники, организовывала выставки поделок детей и даже «Поле чудес»... Ребята тянулись к новой учительнице и охотно участвовали во всех познавательных и развлекательных программах, турнирах и конкурсах.. На школьные праздники приходили и родители учащихся и вскоре Галина Васильевна стала уважаемым, авторитетным человеком не только в школе, но и в селе.
    Появилось много знакомых, друзей, которые приглашали нас на свои семейные праздники и торжества. Без нашего участия не проходил ни один праздник в сельском доме культуры. Всё это мне давало богатый материал для газетных публикаций. Я писал о ветеранах войны, сельских и школьных праздниках, о замечательных деревенских тружениках, их семьях. В знак уважения беленьковцы даже выдвинули мою кандидатуру в депутаты районного совета.

Глава одиннадцатая.      
                 
                   ФИЗИЧЕСКИЙ ТРУД НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

   Южные зимы долгие. В декабре ещё вовсю зеленеет трава, а уж в начале марта начинаются полевые работы. Наш огород вспахан с осени и теперь, напоенный зимней влагой, лежит ровной, чёрной, бархатистой скатертью. И даже не верится, что через каких-нибудь шесть недель он буквально утонет в молодой зелени различных овощей, картофеля...
 Гале впервые в своей жизни предстояло освоить многочисленные агрономические премудрости. Она никогда не имела дела с выращиванием огородных культур. Но за короткое время так освоила всю эту премудрость, что даже опытные соседки не прочь были воспользоваться её  новациями. Конечно, пришло это не сразу. Первые свои шаги в деле огородничества она делала под руководством всё тех же соседей- Вали и Груни Орленко, Ганны Усаченко, Нади Мерешко, Давида Глуха. Они бескорыстно делились своими секретами выращивания различных культур, семенами, рассадой. Хорошим подспорьем для неё был и пухлый энциклопедический том «Сад и огород», который я приобрёл как только стал хозяином сельской усадьбы.
   В нашем огороде произрастало более двадцати различных культур, от салатной зелени до арбузов и дынь. Ежегодно Галя составляла план огорода с чётким обозначением расположения  грядок. Каждый овощ в разные годы располагался в разных местах участка, при этом учитывалось и соседство культур.
    Ранней весной, засеяв и засадив грядки, огородница с нетерпением ждала первых всходов. Бывало, едва приеду с работы, как Галя хватает меня за руку и тащит в огород. 
   - Посмотри-ка, как лук у нас пошёл. А вон редиска уже третий листочек выбрасывает.
    Едва заметными былинками уже тянулись к свету петрушка, морковь, свёкла. А чуть позже- кабачки, огурцы, капуста, помидоры, фасоль, нут , топинамбур... 
    Но оставим на время огород и переместимся в сад. Какое было наслаждение наблюдать его пробуждение от зимнего сна. Первым зацветал абрикос. Ещё на голых ветках вдруг распускались белые, с лёгким розовым оттенком цветы. Через неделю- полторы наряжались в белую фату вишнёвые и черешневые деревья. Вдогонку им  появлялись цветы на ветвях яблонь, груш, айвы. В эти дни казалось облачка упали на землю, да так и застыли. Над всей этой белорозовой кипенью неумолчно гудят пчёлы. А вдоль изгороди и во дворе набрякли роскошные ветки сирени. Уже где-то к концу мая зацветёт и разнесёт по окрестностям свой тонкий, волнующий аромат белая акация. Пору цветения завершают малина и виноград. Их мелкие белёсые цветки можно и не заметить.
    Не удержусь, чтобы несколькими отдельными строчками не сказать о винограде- этом удивительном чуде природы. Ранней весной, когда ещё дремлет в зимней спячке лоза, её начинают обрезать. После обрезки некогда роскошные кусты винограда кажутся какими-то уродцами. Над землёй поднимаются короткие куцые черенки. На каждом по две- четыре почки, которые за лето выстрелят длинными зелёными побегами, унизанными виноградными гронами. Столовые же сорта винограда у нас росли во дворе. Они были выведены на арку. Летом под её сенью приятно посидеть даже в самую знойную пору. Ближе к сентябрю созревали тяжёлые до килограмма и более прозрачно-розовые гроны. Этот сорт так и назывался- днестровский розовый. Аккуратно срезанные и уложенные где-нибудь в прохладном месте гроздья, могли храниться до нового года. Мы с Галей положили немало усилий, чтобы вырастить новые орта виноградной ягоды. Нам удалось  культивировать молдову, шаслу, пограничник.
    Винный сорт винограда шёл по своему прямому назначению. Из него получалось густое, почти непрозрачное красное вино.
    Все огородные заботы практически легли на плечи Гали. Я уезжал на работу рано. В начале девяностых общественный транспорт был парализован. Многие автобусные маршруты отменены, а те, что оставались, действовали крайне не регулярно. Более-менее исправно ходила электричка Одесса- Белгород- Днестровский. Но до ближайшей станции четыре  километра.  Я садился на велосипед и в любую пору и время года добирался до электрички. Вместе с велосипедом правдами и неправдами втискивался в тамбур и ехал до города. Но и электрички ходили не безупречно. Часто будто бы из-за   ремонтных работ отменялись внутренние рейсы. И тогда моим единственным транспортом оставался велосипед. Как я ему благодарен! Езда из города до дома, примерно двадцать пять километров, занимала где-то час двадцать, час-тридцать в зависимости от состояния дороги, направления ветра и времени года. Правду говорят, езда на велосипеде- это всегда движение в гору. И вот, когда я преодолевал различные трудности, добираясь на работу и обратно, Галя с ещё большим упорством трудилась на огороде. За какое бы дело она ни бралась, отдавалась ему полностью с присущей ей аккуратностью. Если я размечал грядки на глазок, то Галя это делала с помощью бечёвки и колышков. Наверное, это вызывало улыбку у соседей, но зато какими ровными и даже  красивыми получались грядки. 
    В настоящую битву за урожай  превращалась борьба с многочисленными сорняками. Недаром их нашествие в народе называют зелёным пожаром. Ни заморозки, ни отсутствие  влаги и удобрений, никакие природные катаклизмы не могли сдержать их всеуничтожающего нашествия. Культурные растения буквально тонули в этом зелёном потопе. Но такое могло наблюдаться где угодно, только не на Галиных грядках. Для борьбы с зелёными паразитами она использовала различные приспособления: миниатюрные, почти детские,  грабельки, рыхлители, тяпочки, которыми она орудовала между рядами. А сорную траву между растениями можно было удалить только выщипывая пальчиками. Зато как приятно было посмотреть на грядку, обработанную таким способом. Участки же, занятые помидорами, кабачками, картофелем, бахчевыми она обрабатывала ручным культиватором, который одновременно срезал сорняки под корень и рыхлил почву.
    Любо-дорого было смотреть на огород и виноградник, ухоженные заботливыми руками Галины Васильевны. Я всегда поражался, как ей, прирождённой горожанке, удалось за короткое время освоить очень даже не простое ремесло огородника. А вот у меня так не получалось. У потомка многочисленных поколений хлебопашцев почему-то    не проснулась тяга к земле. Стоило Гале отлучиться на пару недель, чтобы привезти  с Урала внуков на летние каникулы, как огород наш превращался в буйное пиршество сорняков. И сколько потом требовалось трудов, чтобы  погасить этот зелёный пожар. Но усилия эти вознаграждались сторицей. Какие замечательные овощи и зелень вызревали на нашем огороде! Причём в таком количестве, что мы щедро делились ими с соседями по селу.
    Первыми поспевали кабачки. Какую-то их часть мы съедали в свежем виде, мариновали, изготовляли икру. Но на это уходила малая часть урожая. Остальное вёдрами Галя разносила соседям. Так было и с огурцами, помидорами, луком, морковью. При том, что для  себя мы успевали наварить томатной пасты, соков, заготовить соленья, варенья. 
Многочисленные закрутки не помещались в подвале. Ими был целиком занят и мой кабинет.  Там и ноги негде было поставить, чтобы не наткнуться на какую-нибудь банку. Конечно же, мы не съедали всех припасов. С годами они накапливались. И, помнится, когда мы собрались уезжать из Беленького, раздали соседям около девяноста банок консервированных соков, варенья, салатов. 
    Только теперь, спустя годы, начинаешь понимать, в каком изобилии мы тогда жили. Справедливо замечено, работая на земле, сильно не разбогатеешь, но и с голоду не умрёшь. В пору созревания плодов в нашем саду ступить было некуда от опавших фруктов и ягод. Первыми поспевали вишня и черешня. Вишнёвые деревья в тех краях в обхват толщиной  и поднимаются выше дома. Урожай же обычно собирается с нижних веток, а то, что осталось выше переспелыми плодами осыпается на землю. То же самое происходит с абрикосами, яблоками и сливами. Не пропадал только виноград. В любом виде он годился на изготовление вина и сока. Этих полезных и приятных напитков мы изготовляли триста- триста пятьдесят литров. Вино делалось из чистейшего виноградного сока с небольшим добавлением воды и сахара. Для этих целей я приобрёл дубовую двадцативедёрную бочку. Я называл её орудием главного калибра. Она была установлена на почётном месте в коридоре большого дома и оставалась  неприкосновенной до январских праздников: Нового года, Рождества, Крещения. Ёмкости поменьше, бачки из нержавеющей стали, стояли в коморе. Урожай с собственного участка служил немалым подспорьем домашнему бюджету. 
    Жизнь без удобств, что называется в шалаше, тяжёлый труд на выживание были, пожалуй, самым счастливым временем в нашей совместной жизни. 

Глава двенадцатая.         УРОКИ БУРСЫ

    Новый год и Рождество я провёл дома. Как не хотелось возвращаться в больницу, где, казалось, вся атмосфера пропитана духом безнадёжности и обречённости. Даже при лучшем раскладе мне предстояло провести в ненавистных стенах ещё шесть месяцев. Лариса Михайловна была довольна тем, как идёт моё излечение. Я продолжал горстями глотать таблетки, принимать разные уколы и сеансы магнитотерапии.  Одновременно подкреплялся различными снадобьями  народной медицины, которыми регулярно снабжала меня Галя. Я хорошо прибавил в весе и теперь тянул где-то под восемьдесят килограммов. Такого со мной ещё никогда не было. Всё было бы хорошо, однако начал замечать, зрение моё ухудшается. Может быть, это действие противотуберкулёзных лекарств и со временем всё пройдёт, успокаивал я себя.
    Отгоняя мрачные мысли, всё чаще уходил в воспоминания о самых светлых и приятных днях и годах своей жизни. И как тут было не вспомнить два года, прожитых в древнем, стольном городе Киеве. Это был подарок судьбы. Мне. тридцативосьмилетнему мужику, вдруг представилась возможность стационарного обучения на отделении журналистики Высшей партийной школы при Центральном комитете компартии Украины. Это было заведение, где на основе высшего образования готовили элиту партийных, советских, комсомольских и журналистских кадров. 
    В газете «Советское Приднестровье» я едва проработал три года, когда мне предложили учёбу в ВПШ. Было это в мае   1976 года. Ко мне в отдел партийной жизни, который я тогда возглавлял, вошёл редактор газеты Александр Орлов.
  - Что-то тебя первый хотел видеть.- сообщил он, присаживаясь напротив. 
    - Что бы это значило?- недоумённо поинтересовался я. По опыту знал, что первый секретарь райкома партии Борис Афанасьев просто так на беседу никого не приглашает.
    - Не знаю, уклончиво ответил Орлов,- просил подойти к пяти. Так что бросай дела, глянул он на часы,- и поспеши.
      Борис Васильевич, невысокий и неширокий в плечах моложавый человек с едва пробившейся сединой, в сером, безупречно сидящем костюме и неизменно белой сорочке, при галстуке приветливо поднялся из-за стола. Усадил меня за приставной столик и буднично начал расспрашивать о самых обычных житейских делах, о работе, семье, планах на ближайшее будущее.
    - Областной комитет партии представил нам возможность направить на учёбу в ВПШ одного человека, - наконец перешёл к делу Афанасьев.- Мы тут посоветовались и остановились на тебе.
    Борис Васильевич имел обыкновение всех однопартийцев,  не зависимо от их возраста и положения называть на ты.
    - Такие предложения,- продолжал первый,- бывают один раз в несколько лет и было бы неправильно не воспользоваться случаем. От тебя требуется только согласие.
  Предложение секретаря оказалось совершенно неожиданным,  и я не знал что ответить.
    - Понимаю, понимаю. Наверное, надо посоветоваться с  семьёй. Что же, жду тебя с ответом завтра в это же время.
    Чтобы лучше обдумать ошеломившее меня предложение, возвращаюсь домой пешком через весь город. Будучи, видимо, неплохим журналистом, я тем не менее всегда ощущал некоторую ущербность от того, что не имел профессионального образования. И вдруг такая возможность! Да ещё и очно, да за государственный счёт. Соблазн был велик. Но ведь тогда надо будет на целых два года оставить так полюбившийся мне город, семью, работу. С такими мыслями я и явился домой. Надо было как-то обо всём этом рассказать жене. Но я наперёд знал, что ответ её будет отрицательным. Даже мои не очень длительные командировки нередко становились поводом для семейных раздоров.
    - Значит тебе захотелось пожить отдельно от нас,- с укоризной заключила Люба, когда, казалось, все мои доводы были исчерпаны. И вдруг меня осенила мысль: Почему же без семьи? Мы поедем все вместе. Снимем квартиру и два года  поживём в столице. Разве тебе не хочется? А каким благом это будет для развития Славика? 
    Мы проговорили едва ли не всю ночь и остановились на том, что я даю согласие при условии переезда в Киев всей семьёй. С этим я и вошёл в кабинет первого секретаря на следующий день.
    - Я вообще-то понимаю твою жену,- похоже ничуть не удивился Борис Васильевич,- но скажу тебе, были такие случаи, когда и в Тулу мужики приезжали со своим самоваром. Завтра с утра тебя ждут в обкоме партии на собеседовании. Вот там и расскажешь о своих проблемах.
    В назначенный час я прибыл в кабинет заведующего идеологическим отделом обкома партии Сергея Бойченко. Оказалось, кроме меня обком направил ещё двух абитуриентов- заместителя редактора одной из районных газет Нину Коваленко и корреспондента областной молодёжной газеты Толю Бульбу.
    В конце мая семьдесят шестого года мы втроём выехали в Киев для ещё одного собеседования теперь уже в Центральном комитете компартии Украины. Всю дорогу обменивались предположениями, что же нас ожидает в ЦК. Толя, известный ещё в Одессе, как начинающий поэт, общался исключительно на украинском языке. И когда я поинтересовался знает ли он русский, Толя, не мудрствуя, сказал, что при разговоре на русском он быстро устаёт. Оказывается, Бульба окончил Полтавский пединститут по специальности украинский язык и литература. Вот почему и свои вирши (стихи) он писал только на украинском.
    Толя неплохо знал Киев, и мы с Ниной целиком доверились ему.
    - Сидаем на мэтро и рухаемса до Хрещатыку.- скомандовал Толя и потянул нас к турникету метро.
    Через несколько минут мы уже были на Крещатике. Широкая, но не длинная улица, а вернее бульвар, удивил меня какой-то нарочитой декоративностью. Именно так выглядели здания Совета Министров, Главпочтамта, других официальных учреждений. На возвышении, в начале необыкновенного фонтана, который каскадом сбегал вниз по отшлифованным гранитным плитам, высилась колоссальная фигура Ильича. Этот уголок Крещатика назывался Площадью Жовтнэвой рэволюции. Пройдёт каких-нибудь два  десятка лет и её переименуют в Майдан Нэзалэжности, а статуя Ильича навсегда покинет главную площадь независимой Украины.
    От станции метро на переулок Рыльского, где располагалась Высшая партийная школа, мы отправились пешком. Толя без устали рассказывал о достопримечательностях древней столицы, которую он несомненно любил, как искренний патриот. Архитектурные изыски Киева великолепно дополнялись цветущими каштанами и в них мне чудилась та же декоративность. Вертикальные белые пирамидки цветов каштана ярко рисовались на плотной тёмно-зелёной листве деревьев. Незаметно поднялись до Софийской площади. Я невольно засмотрелся на величественную звонницу Софийской лавры. В сравнении с ней Богдан Хмельницкий, этот  бронзовый всадник Киева, казался игрушечным.
    Нас расположили в благоустроенном общежитии и предупредили, что завтра с утра начинаются собеседования. Беседовали с каждым абитуриентом персонально.  Я дождался своей очереди и  вошёл в тесноватый кабинет, где сидел седоватый, круглолиций, средних лет мужчина, в строгом тёмно-сером костюме и красном галстуке, плотно охватывающем его короткую сильную, как у борца, шею. Человек приветливо улыбнулся и, с едва заметным украинским акцентом, пригласил сесть напротив. Должно быть, он был уже знаком с моей анкетой.
    А, Одесса-мама,- широко улыбнулся мужчина,- Ну как там наша жемчужина у моря?- явно настраиваясь на приятную беседу, поинтересовался мой собеседник.- Я сам из тех мест. Да вот уже который год никак не доберусь до моря. Всё дела, понимаете, суета.
     Мы ещё несколько минут поговорили об Одессе. Мой землячок, похоже, не собирался пытать меня какими-то замысловатыми вопросами. Только один раз, изобразив пальцами правой руки известный жест, он неожиданно спросил:
    - А как у вас с этим?
    - К трезвенникам себя не отношу,- честно, как на духу, признался я. Но на мои профессиональные, общественные, семейные дела это никак не влияет.
    - Вот и добре, - поощрил меня земляк.- Все мы не без греха. Только надо придерживаться жёсткого правила. Знаете это правило?
    Я отрицательно покачал головой.
    -Надо чётко знать когда, с кем и сколько. Всё остальное можно не брать во внимание.
    Собеседование, вероятно, было пустой формальностью, тем не менее я в ходе общения рассказал, что собираюсь приехать в Киев с семьёй, если, конечно, буду зачислен в школу.
  - У вас что тут родственники?- живо поинтересовался бывший одессит.
     - Нет.
  -Тогда будет уже посложнее. Квартиры в Киеве дюже дороги. Хотя я знаю несколько слушателей, которые снимали жильё для своих семей в пригородах. Так что если придётся искать съёмную квартиру, не тратьте зря время в Киеве и сразу отправляйтесь в какой-нибудь пригород.
    Мы расстались с моим новым знакомым почти приятелями. Он несколько раз передавал привет Одессе, а напоследок пожелал удачно пройти медицинскую комиссию, которая намечалась на завтра. Упоминание о медицинской комиссии сразу же понизило градус моего настроения. По дороге в общежитие я размышлял о неприятностях, которые доставили мне медицинские осмотры в мои молодые годы. Меня «зарезали» при поступлении в мореходку, позже в геологоразведочный техникум. Наверное, не взяли бы меня и в Казахстанский техникум механизации и электрофикации, если бы комиссию по зрению за меня не прошёл мой друг Колька Бородин. А ещё позже по причине близорукости меня не призвали в армию, чем причинили тяжёлую психологическую травму на долгие годы вперёд. Я часто размышлял, как сложилась бы моя жизнь не поступи я случайно в техникум. Значит не получил бы я среднего образования, не поступил бы на филологический факультет, а значит и не стал бы журналистом, не был бы рекомендован для продолжения образования в ВПШ. А в конечном итоге- не сидел бы сейчас и не писал эту книгу. Неужели всё это цепочка случайностей? Конечно же, нет. Я давно уже утвердился во мнении, что в этой жизни ничего не бывает случайного. Случайность, по моему глубокому убеждению — это ни что иное, как неотвратимая закономерность. По той же закономерности я мог спиться, не продолжив своего образования после школьной семилетки. Именно так складывались судьбы большинства моих друзей и ровесников. Но, наверное, я был призван в это мир для каких-то других целей и, слава Богу, на восьмом десятке лет я не брюзжу, будто жизнь не сложилась.
    До завтрашнего утра я был свободен. Мне не терпелось поближе познакомиться с Киевом. Я знал уже, что недалеко от Софиевской площади протекает Днепр. Бульба указал мне направление и даже предлагал проводить на набережную, но я отказался. Оказывается,  непрерывно слушать только украинскую речь тоже было утомительно, поскольку невольно синхронно всё услышанное переводишь на русский. Да и вообще в своих прогулках по незнакомым городам и местностям я не терпел никакой компании. Вот и теперь отправился один. Киев поразил меня своей чистотой, ухоженностью. Не зря киевляне шутят: «Выходя на улицу, вытирайте ноги». Пожалуй, в квартирах некоторых обитателей столицы грязи было больше, чем на улицах.
    Без труда достиг берега. Так вот какие они днепровские кручи! С высоты птичьего полёта, в лёгкой дымке просматривался плоский левый берег- один из крупнейших жилых массивов столицы- Оболонь. Сам Днепр не произвёл на меня впечатления Я невольно усмехнулся, вспомнив слова Гоголя: «Редкая птица долетит до середины Днепра». Днепр в этом месте оказался не таким уж широким. По мутной и, казалось, стоячей воде, передвигались неспешные буксиры и баржи, лихо проносились легкокрылые «Ракеты».
    Я неторопливо побрёл по верхнему бульвару набережной. Всюду разбиты цветники, причудливо  подстриженные кустарники, ухоженные деревья, архитектурные сооружения малых форм. Долго стоял у Аскольдовой могилы, мысленно погружаясь в глубь веков. Ярусом ниже располагались другие достопримечательности старины, среди которых доминировала монументальная , сумрачная глыба Владимира-  крестителя славянской Руси. Лик святого был обращён к Днепру. В его руках массивный крест, которым он как бы благословляет русичей и осеняет их символом христианской веры. До позднего вечера бродил я по береговым склонам, на каждом шагу открывая для себя всё новые и новые достопримечательности. А мысли, между тем, всё возвращались к предстоящей завтра комиссии. Из разговоров, с такими же как я поступающими, знал, при ВПШ действует военная кафедра. После окончания школы её выпускникам сразу же присваивается офицерское звание лейтенанта. А тем, кто уже имел звание, досрочно присваивалось очередное. Мне ни дня не служившему в Вооружённых силах, и мечтать было  нечего об офицерских погонах. А посему, размышлял я, доступ в ВПШ мне должен быть закрыт.
    Мои переживания по поводу предстоящего медицинского осмотра оказались напрасными. Осматривая меня врач- офтальмолог , молодая, едва начинающая полнеть женщина с безупречно ухоженным лицом и причёской, была сама любезность и предупредительность. Говорила она негромким, вкрадчивым голосом. Глаза непременно называла глазками. Она усадила меня против таблицы, по которой проверяют остроту зрения.
    - Пожалуйста, снимите очки.
    - Если я сниму очки, то смогу назвать только две буквы- ща и бэ. Их я могу назвать даже с закрытыми глазами.
    - И всё же, попрошу я вас, снимите ваши очки.
    Убедившись, что без очков ниже первой строки я уже начинаю путаться в буквах, врач приступила к более внимательному осмотру моих глаз. Она сменила несколько линз, через которые я теперь смотрел на таблицу, вздохнула чему-то.
    - Ах, как мы не бережём свои глазки. Наверное, и головные боли бывают и песок под веками?
     - Бывает.
   - И всё потому, что мы носили не свои очки.- объяснила врач.- Сейчас мы вам подберём нужные линзы и купите себе новые очки строго по моему рецепту. А в дальнейшем мы вас будем регулярно наблюдать и лечить ваши глазки амбулаторно.
    С этими словами я, кажется, начал понимать, мне не отказывают в приёме. По всем другим показаниям к моему здоровью не было никаких претензий. В карточке, с которой я обходил комиссию, против графы- «зрение» стояло — годен.
    В холле общежития были установлены автоматы междугородней телефонной связи. Немедля, я набрал номер своего домашнего телефона и сообщил жене о зачислении в ВПШ. «Пусть хотя бы морально готовится к переезду»,- подумал я.
    Билеты на Одессу были взяты на вечер следующего дня. Впереди целые свободные сутки. За время «смотрин» я успел познакомиться с несколькими хлопцами с восточных областей Украины. Западники держались как-то обособленно и между собой больше общались на украинском языке. Другое дело- дончане, днепропетровцы, запорожцы, харьковчане, кировоградцы и представители других восточных и южных областей. Они говорили на каком-то особом русско-украинском языке, в народе называемом суржиком. Среди моих новых знакомых оказались Иван Донченко из Донецка, Виталий Параконный из Кировограда, Анатолий Алишевский из Запорожья, Александр Шаровко из Чугуева...
    Я, да наверное и не только я, как-то сразу расположились к разговорчивому и острому на язык Ване Донченко. Он рассыпал шутки, всегда к месту рассказывал довольно  оригинальные анекдоты, особенно много подтрунивал над Одессой и одесситами.
    -Ну что, бурсаки, все мы приняты, впереди целых два года праздника. Такое событие нельзя не отметить.- предложил Дончено.- Я тут знаю одно премилое местечко на Днепре «Млын» называется, мельница значит. Стоит прямо на воде, кругом такой простор, петь хочется.
    Ближе к вечеру мы небольшой компанией спустились на Крещатик. Несколько остановок на метро, и вот мы уже сидим в интерьере старой водяной мельницы. Где-то рядом плещется днепровская хвыля, доносится крик чаек, гул моторок.
    Славно погуляли мы в тот вечер. Донченко ещё больше оживился при виде нескольких графинов пива, которыми буквально был уставлен наш столик. Ваня не переставая шутил, рассыпался в комплиментах а адрес миловидных официанток. Девушки, как на подбор, чернобровые и темноокие, были примерно одного роста и возраста, в красочных национальных нарядах- этакие Наталки-Полтавки.
   - Гуляй, хлопцы! - веселился Донченко.- В бурсе с этим делом строговато.
    - Что ты, Ваня, всё бурса да бурсаки?- возмутился я.
    - А кто мы такие по-твоему? В средневековом Киеве бурсой называли семинарию, в которой обучались служители церкви, идеологи христианства. А мы кто такие? Мы тоже бойцы идеологического фронта. Только исповедуем другую религию. А какую, ты и сам знаешь. 
    Жена меня встретила, как я и предполагал, в расстроенных чувствах. Да и было от чего. Мы быстро привыкли к своей новой двухкомнатной квартире со всеми удобствами, к работе, к морю, наконец. На всё этом надо было поставить крест. Тем летом мы никуда не поехали в отпуск. Надо было заблаговременно до первого сентября найти жильё в окрестностях Киева, прописаться, устроить в школу Вячеслава. Да и самой жене надо было присмотреть какую-нибудь работу. Моя стипендия, как мне объяснили, в чистом виде составит сто восемьдесят рублей. Примерно то же самое я получал, как заведующий отделом газеты.
    На удивление, всё сложилось как нельзя лучше. Мы нашли молодую семью, которая охотно согласилась нанять нашу квартиру на два года. За такие же деньги мы сняли комнату в Ирпене. Курортном местечке вблизи Киева. Но прожили в этой комнате недолго. Вскоре жена нашла такую же , как наша двухкомнатную квартиру. Её хозяева на два года уезжали в Германию и оставляли нам жильё со всей мебелью Так что в бытовых условиях мы ничего не потеряли. Вяч пошёл в школу.  Люба устроилась на мебельную фабрику рабочей по сборке мебели. Единственным неудобством для меня были поездки в ВПШ. Надо было несколько остановок проехать на электричке до Святошино, пересесть на метро и так же через несколько остановок выйти на Крещатике или на Университетской. А там уж рукой подать до школы. Поездка занимала чуть больше часа и нисколько не утомляла меня. Более того, я получил место в общежитии гостиничного типа. Мы занимали двухместный номер с Сашей Шаровкой. Когда я надолго задерживался на занятиях или на каких-то внешкольных мероприятиях, оставался в общежитии. Здесь всё было создано для удобного  и даже уютного проживания. Комнаты обставлены довольно приличной мебелью. В просторном холле с мягкими креслами и диванами большой цветной телевизор. Круглосуточно работают душевые. До позднего вечера не закрывался буфет, в котором никогда не переводилось бутылочное пиво и был большой выбор различных закусок и даже горячих блюд. На этажах телефоны-автоматы междугородной связи и обычные аппараты для городского сообщения. От общежития до школы пятнадцать минут пешей прогулки.
    Где-то за неделю до отбытия в Киев мне устроили проводы в родном коллективе. Это был первый случай, когда «Советское Приднестровье» направляло на учёбу своего коллегу. Может быть это и воспринималось, как некое не рядовое событие. Правда, действующий редактор Александр Орлов, тоже когда-то учился в ВПШ, но без отрыва от основной своей деятельности. 
 - Направление на учёбу нашего коллеги,- взял слово Александр Алексеевич,- надо расценивать, как уважение ко всему коллективу. Открою вам маленькую тайну, областной    комитет ввёл кандидатуру Виктора Михайловича в резерв на замещение должности редактора газеты. 
    Затем слово взял Борис Устименко. Тогда он руководил профсоюзной организацией. Свою довольно пространную и назидательную речь Боря закончил такими словами:
    - Если все знания, полученные в ВПШ, не поместятся в твоей светлой голове, будешь складывать их вот в этот портфель.
    И под одобрительные комплименты коллег Борис вручил мне красивый, я бы даже сказал изящный и, должно быть, недешёвый портфель.
    Уже следующим утром налегке мы выехали в Киев. С собой взяли лишь самое необходимое, в том числе карликового  пинчера- Каштанку. С ней мы не расставались во всех наших поездках. Ирпень произвёл на семью самое приятное впечатление. Все дома- в основном одноэтажные коттеджи, стояли буквально в окружении вековых сосен. Даже на приусадебных участках, где по праву должны были бы произрастать фруктовые деревья или разбиты грядки овощей, теснились деревья. Едва устроившись на новом месте, я потащил своих в Киев и провёл по тем местам, которые уже успел полюбить сам. 
    Первого сентября начались занятия. Весь первый курс- двести пятьдесят человек собрали в актовом зале школы. Третью часть всех слушателей составляли журналисты. Две группы газетчиков, и одна- теле-радио журналистов. В остальных семи группах обучались партийные, советские и комсомольские работники. К моему удивлению в своей группе я был избран секретарём первичной партийной организации. Как я позже узнал, на выбор моих новых коллег повлияла моя фамилия. В то время вторым секретарём компартии Украины был Соколов, и кому-то пришло в голову, будто я имею к нему какое-то отношение. И ещё, это уж вовсе из ряда анекдотов, кто-то принял мой портфель за изделие из крокодиловой кожи. А такие портфели не каждому по карману. Позже, при более близком знакомстве, мы не раз смеялись с ребятами над их предположениями. Старостой группы мы на том же собрании избрали Анатолия Олишевского- долговязого, уже начинающего лысеть парня из Запорожья.
    Я благодарил Бога за возможность продолжить своё образование. В прежние годы овладевать наукой большей частью приходилось на вечернем или заочном отделениях. А тут вдруг такая удача! Целых два года я могу заниматься исключительно своим образованием. Радовало то, что помимо специальных предметов по журналистике, в расписании значились философия, экономика, право, психология... Это те знания, которых мне недоставало. Правда, в программе обучения много часов отводилось научному коммунизму. Но как же без этих пресловутых трёх источников и трёх составных частей марксизма. На поприще этой, с позволения сказать, науки написаны и защищены тысячи диссертаций, потрачены миллиарды рублей на её продвижение в массы, но, как оказалось, впустую.
    Меня разочаровало и то, что курс философии предлагал нам преимущественно классиков марксизма-ленинизма. О таких гигантах философской мысли, как Гегель, Юнг, Фрейд, Кант, Нитцше и других вспоминалось лишь всуе, когда надо было подчеркнуть якобы неопровержимую верность марксизма. И уж совершенно игнорировались выдающиеся русские философы такие как Соловьёв, Розанов, Ильин, Бердяев,   не говоря уже о Герцене, Достоевском, Писареве, Толстом... Благо, в читальном зале школы, одном из лучших книгохранилищ Киева, я имел возможность познакомиться с трудами и тех мыслителей, которые мне были интересны. 
    С первых же дней нас загрузили по полной. Например, все четыре тома  «Капитала» надо было законспектировать в течение одного семестра. 
    Где-то в начале сентября меня перехватил слушатель второго курса Адонин. 
    - Привет, землячок. В субботу сразу же после занятий одесское землячество едет в Пущу- Водицу.
    - А что за дела?
    - Там всё увидишь. Короче, для особо любопытных скажу, состоится традиционное посвящение первокурсников в бурсаки.
    В субботу я предупредил жену, что, по всей видимости, останусь  ночевать в общежитии, поскольку не знаю как долго продлится это непонятное для меня посвящение. В назначенное Адониным время я прибыл на троллейбусную остановку. Там уже толпились знакомые и незнакомые мне земляки- слушатели двух курсов школы. Как только подошёл нужный маршрут, мы быстренько втиснулись в троллейбус. Сидячих мест, как правило, не оказалось. Мы рассредоточились по всему салону, как придётся. Я ухватился за верхние поручни и стал с любопытством рассматривать новые места, по которым катил вагон. И вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Поворачиваю голову и глаза в глаза встречаюсь с моей благоверной. От неожиданности я, наверное, лишился дара речи.
    - Так вот как ты тут грызёшь науку?
    - Люба, я же тебе объяснил. Сегодня состоится собрание всех слушателей Одесской области. Так заведено. Как это происходит и сколько займёт времени я не знаю А ты-то как здесь оказалась?
    - Есть у меня дела в Киеве. 
    - Ну вот и отлично. Едем с нами, за одно познакомлю тебя с земляками.
    - Да нет уж. Я же сказала, у меня здесь дела и сейчас я выхожу.
    С этими словами Люба начала протискиваться к выходу и, как только троллейбус остановился, она вышла. Оказывается, в тот день, едва ли не с утра, Люба держала под наблюдением выход из здания ВПШ. Она проследила, когда я вышел из школы, прошёл в общежитие, уже переодетый направился на троллейбусную остановку, вместе с нами вошла в салон, только с другой стороны...
    Одесситы не были бы таковыми, если б, оказавшись в другом городе или стране, они бы не нашли друг друга и не создали бы какую-нибудь организацию. Они и говорят, и делают всё на особицу. Ну где ещё, например, услышишь такое: «Я на тебя удивляюсь». Или: «Ах, как я за тобой соскучилась!». Когда в начале девяностых, пошла массовая приватизация всего и всеми, Одесса выдала лозунг: «Фабрики- рабочим, землю- крестьянам, евро- евреям». В те же девяностые в Одессе начал выходить весьма оригинальный журнал «Фонтан». (Когда-то Одесса славилась своими фонтанами). Так вот, девизом этого журнала стало: «Одесситы всех стран, соединяйтесь!». Журнал бойко начал расходиться не только в Украине, но и в Европе, Израиле и даже за океаном. Ну кто бы ещё до этого додумался? А додумался, в прошлом блестящий кавээнщик- один из команды «Джентльменов» Валерий Хаит. Я имел удовольствие быть знаком с этим оригиналом.
    Когда с десяток одесситов оказались в киевской партшколе,  они сразу создали своё землячество. Ежегодно в первую неделю сентября земляки проводили общее собрание, на котором слагал полномочия ранее избранный президент землячества и избирался новый. Тут же проводилось и посвящение слушателей и в бурсаки. В погожее время такие собрания проводились обычно в чудесном пригородном парке, куда без труда можно было добраться на общественном транспорте, - Пуще-Водице.
     К счастью, у меня сохранились некоторые артефакты проведения того обряда. Тешу себя тщеславной надеждой, что нигде, кроме как в этой книге, они ещё не публиковались. Каждый новый бурсак, испив испытательную чашу вина, провозглашался полноправным членом сообщества. Ему вручалась охранная грамота Владыки морей Нептуна.  

                         ОХРАННАЯ ГРАМОТА,
    Грамота сия вручена славному мореходу
                         СОКОЛОВУ ВИКТОРУ
числа 4-го, месяца сентября, лета 1976-го, пересекшему мои владения на ладье быстроходной ВПШ называемой.
    Сей мореход безропотно обряд омовения исполнил, без страха и упрёка мои кушанья отведал, а посему
                          
                           ПОВЕЛЕВАЮ:

1  Моря Чёрного и славного города Одессы не посрамить.
2  Помыслами мудрыми голову не утомлять.
3  Трапезу блюсти своевременно.
4  Давать покой голове и мускулам.
5  Русалок гожих не упускать, но ректора и прочего начальства не гневить.
6  Питие божественное употреблять, но меру знать.
7  Учёных мужей уными вопросами не нервировать, их осанку и жесты мудрые не копировать.
8  Декана чтить, как отца родного, ибо он может счесть тебя за неверного.

Грамоту сию повесить в углу красном и зрить её днём и ночью. Впредь сего морехода ныне слушателем наречённого, пропускать по моим владениям, чудовищам морским препятствия не чинить. 
                                                     Чёрного моря повелитель,
                                                      Подводного царства Владыко,
                                                      Бог морей и океанов- НЕПТУН

Грамота заверена печатью, на которой можно прочитать: Чёрное море. г. Одесса.      Нептун.

    Грамота украшена знаком Владыки морей- трезубцем.

Обряд посвещения, конечно же, сопровождался оригинальными шутками, тостами. В завершение его исполнялся Гимн землячества, на мелодию песни «Гренада».

                       ГИМН ЗЕМЛЯЧЕСТВА.

          Союз наш заложен, мы вместе идём.     
                В честь нашего братства мы песню поём.
          Вернее не встретишь ты в жизни друзей. 
          За дружбу за нашу бокал этот пей.
                      
                       Припев.
          
          Коль дружбу товарищ пронёс по волнам, 
          И хлеба горбушку и ту пополам.
          Пусть ветер лавиной, и песня лавиной ,
          Тебе половина  и мне половина.

          А вдруг разразится над кем-то гроза, 
          В беде им помогут земляне- друзья.
          Так будь же ты верен землячеству, брат!
          За дружбу за эту бокал твой поднят.

                       Припев.

           Нас солнечный город направил сюда.
           Одесщине верность храни навсегда.
          И будь так же верен ты клятве своей.
          За дружбу за нашу бокал этот пей.

                     Припев

          Пускай он не долог совместный наш путь.
          Землячества- братства нигде не забудь.
          Вернее не встретишь ты в жизни друзей.
          За дружбу за нашу бокал этот пей.

                     Припев.

  Судя по содержанию гимна, бокалов в тот вечер было выпито  немало.      
    Хотя и «Охранная грамота» предписывала нам учёных мужей умными вопросами не раздражать, мы, уже знавшие жизнь не по книжкам, не могли от этого отказаться и нередко ставили преподавателей в тупик. Особенно доставалось профессорам и доцентам, которые преподавали экономику социализма. Они всячески силились доказать нам неразумным, что социалистическая экономика по всем статьям превосходит капиталистическую. Главным, неоспоримым  преимуществом её была, конечно же, плановость. За неё-то мы и цеплялись. Начинали наивно рассуждать, поскольку мол, всё у нас спланировано, почему мы тогда не можем, конечно же, в плановом порядке, насытить торговлю продуктами питания, теми же пресловутыми джинсами, более или менее приличной бытовой техникой. Конечно же, такие вопросы не могли не раздражать учёных мужей. Они пускались в пространные рассуждения, ещё более запутывая суть проблемы.
    Ничего кроме недоумения не вызывали и некоторые постулаты и научного коммунизма. Известно, что конечной целью построения коммунизма было создание такого общества, в котором бы все материальные и духовные блага распределялись между людьми по принципу: «Каждому — по потребности, от каждого- по способности». 
    - А если у меня нет никаких способностей, а потребности неограниченные?- наивно спрашивали мы?
    - К тому времени,- многозначительно начинал размышлять какой-нибудь профессор,- сознание людей достигнет такого уровня, что ничего лишнего для удовлетворения своих потребностей человек не пожелает.
    - Но,- не унимались мы,- вы же сами нас убедили в том, что сознание определяется уровнем бытия, а не наоборот.
    - Д, но....
    И снова шли мудрые размышления о том, какое прекрасное будущее ожидает человечество, которое не будет знать денег, социальных различий, когда исчезнет преступность и из последней тюрьмы торжественно будет выпущен последний исправленный преступник...И во всё это надо верить, более того убеждать других в неизбежности пришествия земного рая.
    Меня, да наверное, и не только меня, подобные науки, конечно же, не вооружали новыми знаниями, а напротив подогревали пессимизм и неверие в достижение  «светлых вершин коммунизма». Для меня это стало главным уроком, который я вынес из обучения в бурсе. Из любопытства знакомился с материалами, которые не входили в программу обучения. В частности, со стенограммами партийных съездов. В них содержалось множество фактов, которые никогда не попадали на газетные полосы, отсутствовали в официальной пропаганде. Нас убеждали, что все пятилетки по социально-экономическому развитию страны выполнялись досрочно, иногда даже за четыре года. На самом же деле планы ни одной пятилетки не были выполнены целиком. Ложь, подтасовка цифр и фактов должны были создавать некое благополучие и стремительное «семимильными шагами» продвижение нашего общества к изобилию и процветанию.
    Самое неприятное состояло в том, что и нам-журналистам надо было на полном серьёзе убеждать людей в правильности пути, который определила коммунистическая партия Советского Союза. 
  Учёба не особенно напрягала меня, но практически не оставляла свободного времени. Предоставленные  два года хотелось использовать с наибольшей пользой.
    Надо признаться, лекции по журналистике вооружали нас разве что теоретическими знаниями и мало способствовали повышению профессионального мастерства. Читали лекции в основном бывшие редакторы партийных газет. Одним из корифеев журналистики считался профессор Рябокляч, бывший главный редактор газеты «Правда Украины». Убеждённые правдисты свой курс строили на известной ленинской работе «Партийная организация и партийная литература». Суть её сводилась к тому, что не только печать, но и литература вообще должна нести в себе идеологию партии. В условиях СССР таковой непременно должна быть идеология коммунистической партии. То есть журналистам заранее предписывалось строить свою работу исключительно исходя из интересов правящей партии, каковыми бы они не были. В качестве лекторов нередко приглашались и заезжие московские мэтры от журналистики. Мы имели возможность пообщаться с Виталием Коротичем, Ричардом Косолаповым и другими мастерами публицистики. Они в своих рассуждениях были не столь категоричны и намекали даже на некую свободу мысли. Но мы-то понимали, что  позволено Юпитеру, не позволено быку и продолжали прилежно конспектировать всё того же Рябокляча.
    О нём в школе ходила байка. Будто бы на одной из лекций старому профессору стало плохо. Он было взялся за стакан с чаем, который всегда предусмотрительно ставился на кафедру, но тот был пуст. Кто-то из слушателей, хорошо знавших профессора и его недуги, мигом выскочил из аудитории и через короткое время вернулся со стаканом, наполовину наполненным, как всем показалось, густым чаем. Профессор залпом выпил содержимое, благодарно посмотрел на расторопного бурсака и многозначительно заметил: «Ну вот, единственный раз в жизни мне здесь подали настоящего чаю». Мэтр заметно преобразился и с живостью, ему не присущей, закончил лекцию. Оказывается, в стакане вместо чаю ему был подан коньяк, за которым в школьный буфет бегал сообразительный слушатель.
    Журналистскому ремеслу учат на факультетах. Журналистскому мастерству не учили нигде. Оно приходило с годами, собиралось по крупицам, оттачивалось исключительно в практике. Это прекрасно понимали наши наставники. Всех слушателей-журналистов раскрепили по киевским газетам, теле и радио редакциям. Мне досталась «Рабочая газета»- орган ЦК компартии Украины. Тогда все издания были чьими-то органами. Моим куратором назначили заместителя редактора газеты Ивана Фалько. Опытнейший журналист, о котором говорят не иначе, как акула пера. В силу своего возраста уже не мотался по стране, а сидел в респектабельном кабинете и учил молодых коллег, как надо делать газету. Оказывается, Иван Ильич неплохо знал газету «Советское Приднестровье» и нашего редактора Александра Орлова. Меня он встретил приветливо и сразу же приступил к делу.
    -Вот тут у меня залежалось одно письмо с Донбасса. Сам-то я вряд ли соберусь, но материал, похоже, интересный. Молодого рабочего исключили из партии. Он считает, с ним поступили несправедливо. Будто бы причиной всего стала его жена. Да что я вам рассказываю? Вот поезжайте и сами во всём разберитесь. 
    Конечно же я не ожидал такого поворота и совершенно не был готов к  командировке.
    -Значит так,- прервал мои сомнения Фалько,- завтра с утра приходите в редакцию, забираете письмо, командировочные и вперёд.
    Всё так и было. Мне даже не пришлось хлопотать насчёт билета до Славянска, где проживал автор письма. Вскоре я уже сидел в поезде, перечитывал письмо Ивана Олефиренко и прикидывал план действий. Решил прежде всего заехать в горком партии Славянска, ознакомиться с анкетой автора письма, что о нём говорят, а уж потом ехать на предприятие, где работал слесарем Олефиренко. И, конечно же, хотелось повидаться с женой Ивана.
    Ранним утром я прибыл в Славянск. Выхожу из вагона, прикидываю взглядом у кого бы спросить как пройти в горком партии. И вдруг слышу:
    - Вы корреспондент «Рабочей газеты»?- ко мне устремляется коренастый, уже немолодой человек со следами хронической усталости на лице. 
    - Да.
    - Идёмте в машину.
    И только теперь я замечаю одинокую, стоящую чуть в стороне, чёрную «Волгу».
    «Так вот как встречают столичных журналистов,- проносится в голове. 
    Человек между тем усаживает меня на на заднее сидение и сам устраивается рядом.
    - Алексей Крамаренко, заведующий орготделом горкома.- представился он.
    Случай с Олефиренко оказался самой банальной историей. Я бы даже сказал бытовой. На заводе, где работал Иван Сергеевич слесарем по ремонту оборудования, о нём говорили, как о хорошем специалисте, рационализаторе и вообще о компанейском парне.
     - Так за что же вы исключили Олефиренко?- задал я прямой вопрос секретарю парткома завода.  
    - Видите ли...,-не сразу нашёлся он.-  В общем, хотите по правде и, конечно же, не для печати?
    - Разумеется и только по-правде.
    - Нас буквально достала жена Олефиренко- Светлана. Женщина во всех отношениях очень правильная, работает воспитателем в детском саду. А Иван самый обыкновенный хлопец, трудяга, запоями не страдает, руки не распускает. Но может с получки выпить с друзьями или съездить на рыбалку ,где как вы сами понимаете, тоже не только карасей дёргают. Светлана же поставила условие мужу: «Малолетний сын Тарасик не должен видеть папу пьяным. И точка». И вот только придёт Ваня домой чуть навеселе, на утро Светлана бежит в партком. Мол, в каком партийном уставе сказано, что коммунист может приходить домой пьяным. А последний случай заставил и нас серьёзно призадуматься о поведении Олефиренко. На очередной рыбалке они с друзьями, видимо, неплохо приняли. Иван, давший слово не показываться на глаза сыну выпившим, в тот раз решил остаться ночевать у товарища. Что тут началось...
    Вот тогда-то Светлана написала письмо в городской комитет партии, в котором обвинила   и заводской партком, в попустительстве.
    В парткоме нахмурили брови, а партийный комитет завода не нашёл ничего лучшего, как избавиться от Олефиренко. Тогда и его жена перестанет жаловаться. Городской комитет, не вникая в суть дела, утвердил решение парткома завода. Вот тогда-то сгоряча и написал Иван своё письмо в редакцию «Рабочей газеты».
    В статье я не стал добивать, осуждать в общем-то неплохого человека. Единственной осуждающей фразой в очерке было: «Конечно, в поведении Ивана Сергеевича случались иногда поступки, не совместимые с духом устава Коммунистической партии». А дальше читатель должен был сам рассудить, на сколько справедливым было изгнание Олефиренко из рядов КПСС. Вывод же в моей статье подводил к тому, что хорошим человеком можно быть и вне рядов партии. И я не поскупился рассказать о том, какими грамотами, авторскими свидетельствами рационализатора был награждён Иван Сергеевич, какую редкую коллекцию монет подарил он детскому саду, в котором работала его супруга...
   - Недурно, Витя,- по- приятельски поприветствовал меня Иван Ильич, когда после выхода статьи, я снова появился в его кабинете.- Представь, я тоже не осуждаю этого хлопца. И, наверное,  то же самое написал бы о нём. Да, чуть не забыл, зайди в  бухгалтерию и получи гонорар. 
    В бухгалтерии я расписался в ведомости, по которой мне причиталось шестьдесят четыре рубля- третья часть моего месячного дохода. 
    В «Рабочей газете» я получил прекрасный урок практической журналистики. Ещё раз побывал в Донбассе. На этот раз в промышленной Константиновке, где разбирался в запутанном производственном конфликте.
    В те годы страна шарахнулась в очередную масштабную компанию, объявила тотальную борьбу за повышение качества продукции. Всюду в глаза бросались лозунги, призывы: «Нынешняя пятилетка- пятилетка качества», «Советское- значит отличное». Изделия, которые хоть немного выделялись из общей массы промышленной продукции своим качеством, клеймились особым знаком- пятиугольником с аббревиатурой СССР. По заданию редакции  я побывал на ряде предприятий,  где действительно наметились какие-то сдвиги улучшения качества: Ирпенской мебельной фабрике, Киевской меховой  фабрике.... В «Рабочей газете» я стал своим человеком и, когда закончилась моя практика, мне предложили остаться в штате редакции.
    - Шеф доволен твоей работой,- как-то притормозил меня Иван Ильич.- Где собираешься работать после окончания школы?
    - В своём «Советском Приднестровье».
    - А почему бы тебе не закрепиться в Киеве? У нас и общежитие есть для малосемейных. А дальше всё будет зависеть от тебя самого.
       Меня никогда не прельщали крупные города с их суматошной и, как мне казалось, бестолковой жизнью. Об этом я и сказал своему куратору.
    - Понимаю, понимаю,- согласился Иван Ильич,- пусть в провинции, но у моря. А перспектива?
    - Я возвращаюсь в свою газету, где мне обещана должность заместителя редактора, хотя для меня это не главное. В Аккермане у нас благоустроенная квартира, друзья и, конечно же, море.
    Во все годы, которые я прожил в Белгороде -Днестровском и его окрестностях, я ни разу не усомнился в правильности своего решения. И, когда мне пришлось не по собственной воле покидать тот благословенный край, я будто отрывал от сердца самого близкого и дорогого мне человека.
    После окончания первого курса была предусмотрена ещё одна производственная практика, На этот раз мы разъехались по областным изданиям. Нам с Виталием Пароконным достался Львов, точнее его областная газета «Львовская правда». Она выходила на русском языке и только небольшая  часть её тиража дублировалась на украинском. Во Львове мы провели целый месяц. Что это за чудо город! Чего стоит одна только площадь Рынок. Это неповторимый уголок средневековой старины. Площадь обступают узкие и высокие в несколько этажей, островерхие дома, плотно прижатые друг к другу. На противоположной стороне высятся культовые сооружения. Своей особой готической красотой и масштабами привлекает готический костёл. В один из воскресных дней я вошёл внутрь храма. Он был пуст. Только несколько таких же, как я, любопытствующих зевак бесшумно передвигались в полутёмном, и от того казавшемся необъятным, пространстве  костёла. По обе стороны от центрального входа стояли невысокие прочные скамьи, на которых во время служб сидели верующие. Теперь они были пусты, а вдоль прохода на равном расстоянии друг от друга установлены зелёные, только что срубленные берёзки. Оказывается, в этот день праздновалась Троица.
    На площади и вокруг неё было много достопримечательного, необычного. Мы с наслаждением пили настоящую каву (кофе) по- турецки в кафе «Пидлэвом». Восторгались помпезным памятником Мицкевичу. Заглядывали в аптеку, где было всё как триста, а может быть пятьсот лет тому назад, посещали музеи...
    Во время газетной практики мы были предоставлены сами себе, и я не преминул возможностью поближе познакомиться с этим необыкновенным городом. Побывал на Лычаковском кладбище, где можно часами бродить и любоваться, как это ни кажется странным, архитектурными композициями и причудливыми оградами над прахом почивших. А какой чудесный вид открывается на город с Замковой горы! Вдали, у самого горизонта над всем доминирует огромный купол собора святого Юра.
    Болтаться по редакционным кабинетам и сидеть на летучках
быстро наскучило, и мы с Виталием попросили нагрузить нас  какой-нибудь практической работой.
    - А поезжайте-ка вы в Перемышляны,- посоветовали нам наши кураторы.- В тамошнем райкоме партии хорошо работает орготдел. Вот и обобщите его опыт.
    Получив командировочные, мы выехали в один из стариннейших городов Львовщины. Без труда отыскали районный комитет партии и, во избежание лишних вопросов, сходу заявили, мол приехали обобщить ваш драгоценный опыт.
    -Дужэ приемно. Ласкаво просымо,хлопцы,- приветствовали нас перемышлянские большевики.
    Нам создали прекрасные условия для работы. Поселили в двухместном, по тамошним меркам, в люксовском номере гостиницы. С утра работали с бумагами в здании горкома, тут же встречались и беседовали с нужными людьми. А вечером обрабатывали собранную информацию в гостинице. Услужливые райкомовцы даже притаранили в наш номер пишущую машинку. Прежде чем творить, мы плотно ужинали в райкомовском буфете в компании заведующего орготделом. Не знаю, кто уж о том распорядился, но к ужину непременно полагалась бутылка водки.
    Единственным неудобством для меня было то, что все бумаги в районном комитете, в том числе и протоколы заседаний бюро велись на украинском языке. К счастью Пароконный прекрасно владел украинским и всё дословно переводил мне. Командировка затянулась на три дня.  Опыт был обобщён, статья написана.
    Послушать, как выглядит собственный опыт работы в оценке заезжих журналистов, собрались едва ли не все члены бюро райкома. Надо сказать, мы не поскупились на эпитеты и лестные оценки работы орготдела. Она действительно представляла немалый интерес и отличалась своей конкретностью, целенаправленностью и, главное, результатом. Читая готовую уже статью вслух, я замечал одобрительные кивки собравшихся. Мы не лукавили. Чаще работа партийных комитетов была слишком заформализованнной.    Больше внимания уделялось ведению бумажных дел, нежели живой работе с людьми. А тут был редкий пример вдумчивой, направленной на конкретный результат и, можно даже сказать, творческой работы. Наш труд был по достоинству оценён партийцами. Последний вечер в Перемышлянах закончился, что называется,  встречей без галстуков, то бишь разгульным застольем и взаимными комплиментами сторон.
    Буквально через пару дней в «Львовской правде» большим подвалом на второй полосе была опубликована наша статья, которая вызвала одобрительный отклик и в самой редакции.
    Советская, партийная журналистика главным образом строилась на восхвалении роли и значения коммунистической партии в жизни общества. Получалось, что всё хорошее, озитивное, что происходит в стране, в отдельно взятом населённом пункте, в трудовом коллективе и даже в семье  исходит от партии. Именно ей, родимой, обязано счастливое детство, семейный достаток, успехи на земле и в космосе, мир во всём мире... Потому, что она- есть ум, честь и совесть эпохи. И критиковать их было то же самое, что и выступать против счастливой и благополучной жизни собственного народа. А если и случалась в печати какая критика, остриё её  было направлено на маленьких, ничего не решающих в этой жизни людей. Стало быть мы- партийные журналисты, боролись не с истинным злом, какой представляла сама  политическая система, а с ветряными мельницами. Вот почему, когда я приехал в очередной раз в Копейск и по привычке зашёл в магазин, где всегда продавали изделия чугунного каслинского литья,  выбрал изящную фигурку Дон-Кихота. «Вот он символ советской журналистики»-  подумалось мне. Со временем набралась небольшая коллекция статуэток и других изделий каслинских мастеров. Все их я раздарил друзьям и знакомым. И только Рыцарь  Печального Образа неразлучно остаётся со мной.
    С малых лет проявлял необъяснимый интерес к военным. С чего бы это? Ни в семье, ни в роду  у нас  никогда не было военнослужащих, разве что кроме отца. И тот воевал недолго. В суровую зиму сорок первого- сорок второго годов в битве за Москву был тяжело контужен и только по счастливой случайности не остался навеки в подмосковных лесах.
          
          Мой отец не дошёл до Берлина...
          В подмосковных промёрзших лесах
          Подорвался на вражеской мине,
          Отлетала душа в небеса.

          Но нашла, откопала сестричка,
          От мороза прикрыла полой
          И припала к груди по привычке:
          «Сердце бьётся, ну, значит, живой...»

           А потом целый год в лазаретах,
           В переполненных госпиталях
           Прорывался контуженный к свету-
           Был он слеп и на костылях

           Воротился домой искалечен, 
           На груди- «За отвагу» медаль-
           Ратный подвиг достойно отмечен,
           Но в глазах поселилась печаль.

           Он, конечно, не брал Берлина.
           «А за что же награда, отец?»
           И сказал он наивному сыну: 
           «Подрастёшь и узнаешь, малец».

           Сколько их, не дошедших до цели, 
           Не доживших до радостных дней? 
           Но они отступать не умели.
           Русь достойна своих сыновей.

    Отец явился перед нами в начале сорок третьего, в длинной до пят шинели, с тощим рюкзаком за спиной и единственной наградой на вылинявшей гимнастёрке. Я с восхищением смотрел на этого богатыря, смутно узнавая в нём черты своего отца. Отец подхватил меня под мышки, поднял над головой.
    - Это что же, Витьша уже такой большой? Ворожей ты мой. Помнишь, как говорил, что папка придёт с войны? Вот я и пришёл.
     Я и старший брат Толя, к тому времени так обносились, что в зимнюю пору не могли лишний раз выйти на улицу. Отец распорядился сшить нам из своей шинели какие-никакие пальтишки. Но сначала он нам показал, как складывается солдатская шинель в скатку. Скатка- это такой круг, в который можно было просунуть руку и голову и таким образом устроить её на плече. В таком виде шинель не мешала солдату орудовать обеими руками, стрелять, рыть окоп, переносить тяжести.
    Первому пальто сшили Толе. Я страшно завидовал ему и конючил, упрашивая маму, пошить побыстрее и мне такую одёжку. В любой свободный час мама только тем и занималась, что стачивала, примеряла и шила вручную мою шинель. В эти минуты я ни на шаг не отходил от мамы. Уговорил её отпороть петлички у отцовской шинели и пришить их к моей вместо погонов. Ах, какая замечательная получилась шинель! Я тут же вырядился в неё и побежал на двор. На нашей улице никого не оказалось, что страшно раздосадовало меня. Я направился на улицу Бабушкина. Там обычно бойковские пацаны играли в шаровки. Когда я поравнялся с ними, мальчишки остолбенели.
    - Смотрите-ка,- первым опомнился Женька Паршуков,- Витька то в настоящей шинеле.
    В «шинеле» он произнёс с ударением на последнее е. Пацаны обступили меня и начали с интересом осматривать и даже ощупывать мою обновку. Чтобы окончательно сразить друзей, я разжал ладошку:
    - А ещё мне папка орден подарил.
    Изумлению пацанов не было конца. А я чувствовал себя так, как будто не отца, а меня наградили медалью «За отвагу».
    Отец совершенно равнодушно относился к своей единственной награде. В первый же день он отцепил её от гимнастёрки и отдал её нам с Толей на игрушки. Так мы ею  и забавлялись, пока не отцепилась и не затерялась где-то колодочка. Остался один медальончик серебристого металла с надписью «За отвагу» и изображением танка на обратной стороне. Я долго хранил эту реликвию и передал её сыну Вячеславу. У него она хранилась вместе с коллекцией редких монет и глиняных турецких трубок, которые во множестве находились во время самодеятельных раскопок вокруг старинной Белгород- Днестровской крепости, на берегу подступавшего к её стенам, лимана и даже на приусадебных участках аккерманцев.
    Помнится, мне было уже лет семь, когда на нашу Бойкову заимку пришёл на побывку фронтовик, Герой Советского Союза Георгий Кузнецов. С каким восторгом я разглядывал его! Кокарда на фуражке, погоны на плечах, ремни портупеи. Как ладно и красиво всё было на нём! Пришло время и мне призываться на военную службу. Я ждал того часа, когда надену солдатскую, а ещё лучше матросскую форму. Увы, в армию меня не призвали по причине близорукости. Это страшно раздосадовало и обидело меня. И вдруг на исходе четвёртого десятка лет я примеряю на себе офицерскую форму.
    На военной кафедре ВПШ я занимался с неменьщим увлечением, чем журналистикой. В дни военной подготовки мы облачались в  форму времён Великой Отечественной войны. Кто уже имел офицерские звания, носил погоны с соответствующими знаками отличия. И кто не имел- тоже носил офицерские погоны только без звёздочек и просветов. В военной подготовке мне нравилось буквально всё, даже занятия по строевой. Во внутреннем дворе школы был размечен и расчерчен небольшой платц.  На нём было удобно отрабатывать построения, перестроения в колонны, различные упражнения с оружием, отдавание чести и т. д. В специально оборудованных кабинетах проходили занятия по тактике ведения боя на рельефных планах. И, конечно же, время от времени мы выезжали на стрельбы. Стреляли из пистолета, автомата Калашникова и даже подствольного гранатомёта по движущейся мишени танка. Стрелок из меня был посредственный всё же сказывалась близорукость. Мне кажется, в детстве я гораздо лучше стрелял из самодельного пистолета ( поджига).
    На втором году обучения нас на целый месяц вывезли в летний военный лагерь на Десне. Здесь в полевых условиях мы закрепили полученные за два года знания, навыки несения службы и приняли присягу. Как сейчас помню, в новенькой офицерской форме с автоматом на груди, строевым шагом подхожу к тумбочке, беру в руки планшет, на котором крупными буквами напечатан текст присяги. С этой минуты я- офицер Вооружённых Сил СССР, готовый нести все тяготы военной службы, а если понадобится, отдать жизнь за честь и независимость Родины и её народа. Вечером втихаря обмыли звёздочки.
    Надо отдать должное руководству партшколы в том, что оно трогательно заботилось о повышении нашего культурного уровня. Не выходя из школы, можно было приобрести билеты  на спектакли ведущих киевских театров, на различные шоу и спортивные состязания. Не будучи футбольным фанатом, я как-то любопытства ради побывал на футбольном матче. Это была какая-то очень ответственная, давно ожидаемая болельщиками встреча киевского «Динамо» с немецкой «Баруссией». Главный киевский стадион, вмещавший до ста тысяч зрителей, был забит сверх всякой нормы. Люди стояли  даже на беговых дорожках. От поля их отделяла цепь солдат,  стоявших едва ли не на расстоянии вытянутой руки друг от друга.
    Едва команды появились на поле, могучий рёв огласил стадион и его окрестности. Но он мгновенно стих, когда киевляне пропустили гол в свои ворота. Зато любой их выход в сторону противника всякий раз сопровождался оглушительными криками, свистом, треском и ещё чем-то неразличимым в едином гуле. Эта какофония достигла своего предела в конце игры, когда динамовцы сравняли счёт. Что тут началось! Тогда я,  наверное, впервые ощутил на себе психологическое влияние толпы. Помимо своей воли я вскакивал с места, орал, как сумасшедший, размахивал руками и даже кому-то грозил кулаками. Не берусь описать, что произошло уже в следующую минуту, когда динамовцы забили безответный гол в ворота непобедимой «Баруссии».  Это случилось буквально за минуту до окончания игры. Стадион неистовствовал. Совершенно незнакомые люди хлопали друг друга по плечам, обнимались и, наверное, даже  целовались. И нечему было удивляться, глядя на то, как ликующие толпы киевлян, покидавших стадион, переворачивали машины, останавливали и раскачивали трамваи... Всё это сопровождалось неистовыми криками, братанием.
    Редкое воскресение обходилось без того, чтобы нас не повезли на какую-нибудь экскурсию. Неизгладимое впечатление осталось от теплоходной прогулки по Днепру с посещением Тарасовой горы в Каневе, где возведён мемориальный комплекс в честь отца, гения и пророка украинского народа Тараса Шевченко. Запомнилось посещение природно-исторического заповедника в Переяславле-Хмельницком, Брестской крепости, Беловежской пущи. Иногда нас вывозили в различные области Украины для изучения опыта газетной работы. В одну из таких поездок мы оказались в Лубнах Полтавской области. Кроме того, что здешние газетчики умели хорошо работать, мы познакомились с ещё одной достопримечательностью старинного городка- домом- музеем, где некогда проживала муза Пушкина- Анна Керн. По всей Украине мы передвигались в автобусах непременно в сопровождении автомобиля ГАИ со звуковыми и световыми сигналами.   
    Незадолго до нашего выпуска школу посетил тогдашний первый секретарь ЦК Компартии Украины Владимир Щербицкий. Широкое славянское лицо, доброжелательный взгляд внимательных серых глаз, густая грива зачёсанных назад волос. Таким Владимир Васильевич изображался на портретах, как член Политбюро ЦК КПСС. Именно таковым предстал он перед нами, только постаревшим и усталым. Обращаясь к нам, Владимир Васильевич называл нас, слушателей отделения журналистики не иначе, как бойцами идеологического фронта. И, конечно же, подчёркивал огромное «значение» в деле построения коммунизма рупоров, глашатаев, приводных ремней партии, каковыми, оказывается, мы являлись.
    Я благодарен школе за то, что за годы учёбы в её стенах вырос мой профессиональный, образовательный, культурный уровень . А ещё больше за то, что она перевернула моё мировоззрение. Я не только не стал ещё более убеждённым коммунистом, но и окончательно утвердился во мнении, что построение общества, в котором были бы устранены все формы неравенства (сословные, социальные, материальные...) невозможно. Тем более не осуществимо создание такого общества, где бы отсутствовали деньги, карательно-исправительные учреждения, а, в конечном счёте и само государство. Коммунизм, как бы, так и остался утопией, какую бы научную базу под неё не подводили. Печально, но даже в двадцать первом веке ещё встречаются мечтатели, верящие в эту, хотя и прекрасную, но всё-таки сказку.

Глава тринадцатая.         СЕРГАЧЁВ

    Шёл седьмой месяц моего заточения. Жизнь текла своим распорядком- скучно, однообразно. Я продолжал принимать все назначения врача и те, которые «прописывала» мне Галя. В одну из мартовских ночей я проснулся от острой боли в нижней правой части живота. Попробовал повернуться на другой бок, размять мышцы, но боль не утихала. Так промаялся  до утра. Утром едва доковылял до туалета. Каждый шаг отдавался сильной болью. Она немного утихала, когда я садился на край кровати, наклонив корпус вперёд. В такой позе и застала меня Галя. Она по-прежнему, хотя в этом и не было особой нужды, продолжала ежедневно навещать меня. И, когда я ей посоветовал приезжать хотя бы через день-два, она отмахнулась, мол дома всё равно делать нечего, а тут я как никак до обеда занята. Увидев меня согбенным и понурым, жена встревожилась. Пришлось ей рассказать о невесть откуда взявшейся боли.
    - А Лариса Михайловна знает об этом?
    - Вот будет обход, тогда скажу. 
    -Нет-нет, до обхода ещё два часа,- и с этими словим Галя стремительно направилась к выходу.
    И через минуту она вернулась с заведующей отделением. Едва Лариса Михайловна коснулась больного места, сразу всё поняла.
    - Э- э. Да тут аппендицит и,похоже, острый. Вот только нам его ещё и не хватало,- сокрушённо всплеснула руками Байрон.- Так,-решительно встала она.- я звоню в хирургию, вас немедленно надо госпитализировать. Постарайтесь не двигаться.
    Через короткое время Лариса Михайловна вернулась в палату ещё более озабоченной.
    В хирургии нет своего транспорта и наша «старушка» на ремонте. Что же делать-то?
    - Я звоню в редакцию,- решительно поднялась Галя.
    - Ну вот, у них там нет других забот, как только развозить сотрудников по больницам,- попытался было возразить я.
     Но жена уже не слышала меня. Нет это, конечно же, не случайно, именно в этот самый момент редакционная машина без дела стояла во дворе, что случалось крайне редко. Коллеги быстро откликнулись на просьбу жены и вскоре меня уже диагностировал опытный врач хирургического отделения городской больницы.
    - Немедленно на операцию,- распорядился хирург.
    Жене вручили длинный список медикаментов, которые надо было выкупить в ближайших аптеках. В четвёртом часу того же дня меня, раздетого до гола,, уже катили в операционное отделение. Врач- анестезиолог вколол несколько ампул обезболивающего. Уже готовый хирург время от времени касался низа моего живота и спрашивал, чувствую ли я боль. Я отвечал утвердительно. Но в какое-то мгновение потерял сознание и очнулся уже в палате.
    Ощущение реальности возвращалось медленно. Тело я не чувствовал. Только будто из-за стены доносился детский голос. Ребёнок постоянно что-то спрашивал. Ему тихо отвечал невнятный голос. «Где я?»- было первой мыслью. Открываю глаза. В помещении, где я нахожусь, полумрак. В то время моё зрение уже находилось в том состоянии, когда я различал только свет и тени. Например,, если входил а незнакомое помещение, мог определить в какой стороне окно.
    Наконец ощутил своё тело. Страшный озноб пробирал меня. Время от времени крупная дрожь пробегала по всему телу.
    - Кто-нибудь укройте меня,- не узнал я своего голоса.
   - Проснулся?- обратился ко мне незнакомый мужской голос.- Сестричка,- продолжал тот же голос,- принесите больному ещё одно одеяло. А я сразу узнал вас,- продолжал мужчина,- вы ведь корреспондент?
    Я силился вспомнить, где и когда слышал этот голос.
   - А откуда вы меня знаете?
  - Так я же два месяца лежал в тубдиспансере. Вас все там звали корреспондентом. А фамилия у вас будто Соколов.
    - Укройте меня, пожалуйста,-снова попроси я.
  - Сейчас, сейчас. Вот она уже и одеяло  несёт.
    Я почувствовал, как меня укрывают и со всех сторон подтыкают одеяло. Когда коснулись левого плеча, невольно крикнул от боли.
    - Что с плечом? Я не могу поднять руку.
   - А ноги-то какие холодные, вместо ответа на свой вопрос  услышал я озабоченный женский голос, должно быть нянечки.- Сейчас я грелку принесу.
  И действительно, спустя несколько минут мои ноги, наконец, почувствовали живое тепло. И сразу же напомнила о себе боль  в правой стороне живота. Только теперь сообразил, что меня прооперировали.
    Следом за нянечкой зашёл оперировавший меня врач.
    - Ну как мы себя чувствуем?- присел он на кровать.            
    - Да ещё не понял. Только вот плечо сильно болит.
    - Может быть,- подтвердил доктор,- вчера наши девочки что-то никак не могли вас перекантовать с каталки на койку и неловко опустили на левый бок. Должно быть подвывих. Это пройдёт. Давайте-ка лучше глянем на ваш шовчик.
    Хирург откинул одеяла, внимательно осмотрел свежий шов
    - Пока всё хорошо. Вовремя, вовремя  вы к нам поступили. Аппендикс набряк так, что мог лопнуть в любую минуту. Тогда бы, сами понимаете... В общем, благодарите ангела- хранителя, что всё обошлось.
    - Непременно. Завтра же утром и сделаю это.
    - Вы о чём?
    - Об ангеле-хранителе. Завтра чуть свет здесь объявится моя жена. Вот её я и поблагодарю. Это она так оперативно доставила меня к вам.
    - Ну вот и замечательно. Хорошо проспитесь, а утром постарайтесь встать на ноги. Хотя бы потопчитесь на месте возле своей кровати. А лучше погулять по палате. Конечно, будет больно, но надо двигаться, чтобы всё хорошо и правильно срослось. А то вот тут у меня,- доктор кивнул куда-то в сторону,- вторую неделю лежат и не желают двигаться.
    Уже позже я узнал, врач имел в виду пожилого мужчину, голос внучки которого я слышал, когда очнулся и молодого человека, которого не успели вовремя доставить на операционный стол и аппендикс лопнул. Пришлось вскрывать полость живота и промывать все внутренности. Парень чудом избежал летального исхода.
    Мужчина, который признал меня, вновь подсел к моей кровати.
    - Моя фамилия Сергачов,- представился он ,-  И зовут Сергеем. Легко запомнить. Тут я вам одно приспособленнице  смастерил,- и парень протянул пластиковую бутылку с завёрнутой крышкой, но на плечике бутылки было вырезано отверстие.- До утра вам подниматься не надо. А если приспичит по малой нужде, вот вам бутылочка. Лучше всякой утки, да и на помощь звать никого не надо. Пописаете и поставите бутылку возле кровати, а я пойду в туалет и прихвачу.
    Я не знал, как благодарить своего нового знакомого. Спросил, как из тубдиспансера он попал в хирургическое отделение.
    - О, это долгая история. Рассказывать, так ночи не хватит, а сейчас вам надо хорошо отдохнуть.
    Перед сном мне поменяли грелку и предложили выпить какую-то таблетку. Должно быть обезболивающую.                    Боль пошла как бы на убыль, и я не заметил, как уснул. Не знаю сколько прошло времени, но  очнулся всё от той же боли. Палата спала. Громко храпел и постанывал пожилой человек. Я так и не узнал его имени. По- детски сопел Валера, так звали парня, у которого лопнул аппендикс. Боль, хотя и напоминала о себе, но была терпима. Я попробовал подвигать ногами. Рана будто только и ждала этого: заныла, защемила, обожгла, но помня совет доктора, пытаюсь опустить ноги на пол. Лоб покрывается испариной, перехватывает дыхание.  Минут пять сижу неподвижно на облучке кровати. Правой рукой нащупываю трость и, стараясь перенести на неё всю тяжесть тела, встаю на ноги. И опять на несколько минут замираю в неподвижности. Всё-таки странно устроен человек. Когда он здоров, не чувствует мышц и, тем более, внутренних органов. Но стоит только где-то образоваться ранке, так всякое движение оказывается связанным с той группой мышц, где расположена рана.
    Чем бы я не пошевелил, как ни повернулся- всё тут же нестерпимой болью отдаётся в правой нижней части живота. Начинаю медленно раскачиваться с ноги на ногу. «Всё равно, больнее уже быть не может»,- убеждаю себя.
    - Э-э, да вы уже на ногах?- слышу бодрый голос Сергачова.- Лихо. Смотрите, шов бы не разошёлся. Ну как, пригодилось моё приспособление7
    - Спасибо, Сергей, ты меня здорово выручил.
    - Да пустяки. Я иду в туалет, дайте-ка вашу бутылочку.           
    Раненько, как я и предполагал, в палате появилась Галя. Она удивилась, увидев меня стоящим  возле кровати.
    - Тебе же нельзя вставать, встревожилась она.
   - Можно. Более того, сейчас мы попробуем сходить в туалет.
   Прогулка в несколько метров обернулась настоящей пыткой. И всё-таки с этого момента я твёрдо знал, что теперь  смогу ходить в туалет без посторонней помощи.
    После завтрака, проводив жену, предпринял ещё одну попытку прогуляться, теперь уже по палате. Доковылял до окна, постоял немного и направился к противоположной стене, где располагался умывальник. Это расстояние в пять-шесть метров я прошёл несколько раз. Заставший меня за этим занятием лечащий врач был приятно удивлён и посоветовал продолжать прогулки, на сколько только это будет возможно. Остался он доволен и тем, как выглядит шов, только назначил новую перевязку.
    После утреннего обхода и перевязки ко мне подсел Сергачов.
    - Ну вы, как стойкий оловянный солдатик. Всё у вас будет о-кей.
    - Так как всё-таки, Сергей, ты попал из тубдиспансера в хирургию?- решил продолжить я прерванный вчера разговор.
    История Сергачова действительно оказалась долгой и драматичной. Все пять дней, которые я пролежал в хирургии, при всяком удобном случае с огромным интересом и участием слушал невесёлую и во многом поучительную исповедь молодого человека.
    Живя вдали от родного края, нет ничего приятнее встретить своего земляка. Пусть даже не из твоего родного города, а хотя бы из соседней области. Сергей оказался моим земляком. До переезда в Одессу семья Сергачовых жила на границе Челябинской и Свердловской  областей.
    Сергей был единственным ребёнком в семье Андрея и Анны Сергачовых. Родители работали в местном леспромхозе. Андрей бригадиром лесозаготовителей, Анна- главным бухгалтером на заводе по производству тарной дощечки. Семья жила безбедно, вполне счастливо до тех пор, пока Андрей не пристрастился к спиртному. Возвращаясь из леса, особенно в холодное время года, он требовал выпивки. Анна не противилась этому. Чего уж там, накрутится мужик на лесозаготовках, промокнет, а то и промёрзнет до костей, как тут не согреться после трудового дня. Так было, пожалуй, во всех семьях лесозаготовителей. Да не каждый может противостоять соблазну ежедневной вечерней выпивки. Андрей оказался одним из таких.
    В начале девяностых, когда в стране началось какое-то непонятное и дикое перераспределение собственности, у лесхоза появились новые хозяева. Но почему-то сваленный лес они везли не на собственный завод, а сразу на железнодорожную станцию, откуда он направлялся по разным адресам. Завод по производству дощечки встал. Его рабочие и служащие оказались на улице. А лес между тем валили едва ли не сутками. Отец возвращался с работы поздней ночью и по заведённой привычке требовал выпивки. Денег же в семье не хватало. Мать не работала, да и отцу зарплату постоянно задерживали. Если на столе не оказывалось бутылки, вспыхивал скандал. Андрей начал распускать руки, чего с ним раньше никогда не бывало. Анна в таких случаях вместе с сыном уходили к матери. Но Андрей и там доставал их, грозился поджечь тёщин дом, если та будет разрушать их семью.
    Сергей с детства мечтал о море и, когда закончил школу, настроился поступать в Одесскую мореходку. Этим и воспользовалась Анна. После очередного скандала в семье с применением рук и всяческих угроз, они решили с сыном бежать из посёлка. Когда Андрей был на работе, взяв с собой самое необходимое, выехали в Одессу.
    На первых прах устроились на частной квартире в пригороде Одессы. Сергей без особого труда поступил в мореходное училище, а Анну взяли на работу в морской торговый порт. Дали общежитие, и жизнь, казалось, устроилась прочно и надолго. Сергей закончил мореходку и уже в качестве помощника механика бороздил Чёрное море на каботажных судах. Анна не могла нарадоваться на сына. Он возмужал и морская форма ещё больше подчёркивала это. Его рейсы были недолгими и не доставляли матери особых волнений. 
    Однако ветер «революционных» перемен достиг и черноморских берегов. Некогда крупнейшее в мире Черноморское морское пароходство стало разваливаться буквально на глазах. Десятки, сотни кораблей  самого разного назначения и классов пошли на продажу, часто по цене металлического лома. Сергей и мать потеряли работу. От переживаний или в силу каких-то других причин у Анны случился инсульт. Через несколько месяцев её не стало.
    Сергей использовал любую минуту, чтобы излить свою душу. Уж так много в ней всего накопилось, а поделиться -то было не с кем. В те окаянные девяностые годы невиданный груз проблем и всяких негораздов свалился на каждую семью. Как только я заканчивал прогулку по палате, Сергей тут же подсаживался и продолжал свой рассказ.
    -Когда пароходство профукало все суда, начало сдавать в аренду и продавать все причалы и даже общежития. Их сдавали новым владельцам вместе с обитателями. Арендаторы тут же превращали общежития в доходные дома и требовали с жильцов непомерную плату. Мне- человеку безработному, платить было нечем и в один не очень прекрасный день меня просто вышвырнули из общежития.
    Я тогда перебивался случайными заработками. С утра шёл на «Привоз», помогал продавцам перенести, разложить, покараулить разные продукты, занимался уборкой территории и туалетов. В общем на харч себе зарабатывал. А ночевал у приятеля, с которым оканчивал мореходку, Эдика Куценко. Тот тоже оказался без работы. Но он, как истинный одессит, быстро приспособился к новым порядкам. Устроился в какую-то фирму по продаже биологических добавок. Эти самые добавки они делали, как говорят в Одессе, на Малой Арнаутской и продавали под видом очень редких лекарств, которыми можно было излечить любую болезнь. Язык у Эдика был хорошо подвешен. Он без труда сбывал «чудодейственные лекарства» большими партиями. Деньги в руки «целителей» текли рекой. Но вскоре мошенников разоблачили и Эдик вместе с другими подельниками загремел на нары.
    Благо на дворе уже стоял март и я решил попытать счастье в Затоке. Есть такой курортный посёлок, зажатый между морем и Днестровским лиманом, близ Белгорода-Днестровского. Летом там отдыхает миллион людей. А с ранней весны начинается подготовка баз отдыха к сезону. Работы навалом. Я подрядился к частному владельцу небольшой базы отдыха. Занимался всяким мелким ремонтом, уборкой территории. А когда начался сезон, хозяин оставил меня за сторожа и дворника. Платил он мне , конечно , копейки, зато я был сыт и имел какую-никакую крышу над головой. Хозяин разрешил мне днём подрабатывать на соседней базе матросом- спасателем. Здесь я получал хотя и небольшую, но твёрдую зарплату, правда без кормёжки. Ну чем не курорт?  Денежки складывал в кубышку. Уже тогда решил, поставлю на мамину могилку хороший памятник. Как то в пересменку выскочил в Одессу, побывал на могиле матери. Тут же при кладбище работал цех по изготовлению памятников. Выбирай на любой вкус, да и по цене они были все разные. Я облюбовал небольшое надгробие в виде косого паруса из белой мраморной крошки. Поговорил с ребятами. Мне сказали, что без установки такой памятник обойдётся  в тысячу баксов. Прикинул, где-то до конца сезона  такая сумма у меня , пожалуй, наберётся.
     Возвращаясь на электричке в Затоку, я уже представлял, как этот белый парус украсит мамину могилку. Она тоже очень любила море, хотя и выросла в тайге. Я решил, на памятнике только будет мамин портрет, а под ним- чайка со сломанным крылом. Со своими задумками я благополучно доработал до октября. Экономил каждую копеечку, даже отказывал себе в лишнем стакане вина, которым торговали соседи- молдаване на каждом шагу.
    И вот я снова еду в Одессу  заказывать и устанавливать памятник. В кармане кругленькая сумма денег, которой хватит и на памятник, и на скромное проживание зимних месяцев. Выхожу из электрички и... вот те на! Лицом к лицу сталкиваюсь с Эдиком. Он стоит на перроне с табличкой «Сдаю квартиру».  
   -  Ты же на зоне, - подскакиваю к Эдику.
  - Был на зоне, да вот, как видишь. За примерное поведение. Работы пока путёвой нет, вот сдаю свой угол.
    Эдику от каких-то предков досталась комната в коммуналке аж на самой Дерибасовской. Летом от постояльцев отбоя не было, а теперь в октябре приезжих курортников приходилось отлавливать на вокзале. Есть люди, которым противопоказан летний зной, вот они и приезжают на море после окончания бархатного сезона. В этом есть ещё один резон, нет проблем с квартирами, а на Привозе завались дешёвых фруктов и овощей.
    -А ты-то, Серый, где обретаешься?- Эдик свернул и сунул куда-то свою табличку и потянул приятеля в сторону привокзального кафе.- Пошли где-нибудь посидим, потолкуем.
    В кафе приятели заказали пиво и по сто пятьдесят граммов водки. Разговорам не было конца. Решили повторить. А когда пришло время рассчитываться, Эдик спохватился:
    - О, ё-моё. Я же ещё сегодня ни копейки не заработал. Из-за тебя, чертяки. Так хотелось побазарить с родным человеком.
    - Да я рассчитаюсь,- понял Сергей намёк приятеля.
    Куценко заметил, как Сергей вынул солидную пачку денег, отделил крупную купюру и подал официанту. Глаза его загорелись. 
    - А, слышь, братишка. Мы сейчас вернём твою денежку. Есть тут у меня одно клёвое местечко, где можно неплохо заработать. Пошли, не пожалеешь.
    Клёвым местечком оказался зал игровых автоматов, где Эдик чувствовал себя, как рыба в воде.
    - Ты же знаешь, я хлопец фартовый. Мне везёт в карты,- горячился Эдик.- Сыграем по малой.
    Предложение приятеля несколько насторожило Сергачова.
    - У меня деньги припасены для дела.
    - Да кто же покушается на твои деньги, старик? Ты дай мне несколько копеек, и я тебе верну то, что мы пропили в кафе. Ещё и с прибавкой. Когда у меня мёртвый сезон, я здесь подрабатываю. И никогда ещё не был в накладе. Я везучий. Ну и, кто не рискует, тот...
   - Тот не пьёт шампанского,- подсказал Сергей.
   -Ха-ха! Шампанского. Шампанское для сопливых мальчиков и девочек. Тот не пьёт коньяка старой выдержки. Очень старой.
    Сергачов нехотя и с очень большим сомнением всё же отстегнул ещё одну крупную купюру от пачки и передал её Эдику. Куценко играл азартно. Глаза его блестели, лицо покрылось румянцем. Теперь он совсем не разговаривал, только изредка выкрикивал лишь ему понятные слова. Он то проигрывался, казалось, до последней копейки, то срывал очередной куш и тогда ещё с большим азартом делал ставки. Сергей потерял счёт времени. Всякий раз, как только Куценко отыгрывался, он тянул его прочь от автомата. Наконец, едва ли не силой ему это удалось. Приятель поднялся усталый, как будто даже осунувшийся, но с каким-то дьявольским счастливым огоньком в глазах.
    - Ну вот, а ты боялась,- весело забалагурил Куценко.- На, возьми свои копейки. Тут нам ещё и на ужин останется.
    Приятели вышли на улицу и не спеша побрели по  Пушкинской в сторону старого центра города. 
    - Ты что-то мне тут про мёртвый сезон говорил,- поинтересовался Сергей.- Где-то работаешь?
    - Бичую.
    - Что-то новенькое?
    - Наоборот, старенькое. В детстве прочёл классную книжку «Две минуты молчания». Автора книжки, убей не помню. А содержание до сих пор в голове. Там рассказывалось о нашем брате- моряке и о бичах. Бич- это бывший интеллигентный человек, только по разным причинам соскочивший с катушек. Теперь таких бомжами называют, хотя не совсем правильно. Какой там интеллект у бомжей?
    Из путанного рассказа Куценко Сергей заключил, что тот во время курортного сезона работает «кидалой». Играет в карты на пляжах и располагающих к этому местах.
    - Летом этих лохов съезжается на море видимо- не видимо. Некоторые из них считают себя тёртыми преферансистами и с удовольствием соглашаются расписать пульку. Вот тут-то к их услугам появляется Эдик Куценко. Некоторых, особо азартных, я даже к себе на квартиру приводил. Бывает, обчистишь такого до нитки, что ему домой-то не на что ехать. Великодушно покупаю ему билет, так он ещё и благодарит тебя. А теперь у меня, как сам понимаешь, мёртвый сезон.
    Уже стемнело, когда друзья вырулили на Деребасовскую.
    - Тут у меня пригрето хорошенькое местечко. Зайдём , поужинаем,- предложил Эдик.- А за одно и погоняем шарик.
    - В бильярд что-ли?  
    -Ну, ты даёшь. Интеллигентные люди, пусть даже и бывшие, предпочитают рулетку. Так что, старина, у нас сегодня отличный повод повеселиться на всю катушку.
    Восторг Эдика вовсе не радовал Сергея, но он не посмел отказаться. Смутно, но всё же поверил в необычную везучесть или ловкость Куценко. Они вошли в казино, которых в то время в Одессе открылось множество.
    Внизу у барной стойки заказали по соточке коньяка и большому хот-догу. Куценко, отпив небольшой глоток, скроил недовольную гримасу.
    - Не фонтан коньячок-то. Ну ничего, Серый. У тебя сегодня будет возможность отведать что-нибудь поблагороднее.
    Наскоро перекусив, приятели поднялись на второй этаж. У входа игрового зала их встретил амбал, одетый довольно прилично, но не броско. Хорошо отутюжены чёрные брюки, белоснежная сорочка, плотно облегающая могучий торс. Если бы ему ещё прилепить бабочку, сошёл бы за официанта. Но видно у парня были другие обязанности. Эдик развязно с ним поздоровался, как со старым знакомым. Тот нехотя что-то буркнул в ответ и кивком головы дал понять, проходите, мол.
    - Так, Серый, ты только наблюдаешь и не вмешиваешься в игру. Договорились? Не люблю, когда мне бурчат под руку. У меня есть своя метода. 
    За рулеткой Куценко вновь преобразился. Он как-то весь собрался, сгруппировался, глаза его чуть прищурились. Теперь он походил на охотника, выслеживающего дичь. Ставил Эдик очень осторожно, играл по мизеру. Но вдруг, в какой-то , только ему открывшийся момент, он шёл ва-банк. И, о чудо,  выигрывал. Сергей всё больше убеждался, что Куценко действительно знает какой-то секрет. Не замечая того, он сам  поддавался неведомому ему раньше азарту.
    Эдик торжествовал и всё больше входил в раж. Он велел принести две рюмки какого-то редкостного коньяка, что было немедленно исполнено. Официант назвал цену. Сергачов с изумлением отметил про себя, что всех его сбережений едва ли хватило бы на бутылку такого коньяка.
   - Ну, ты даёшь, Эдик. Что, нельзя подешевле?
    Вместо ответа Куценко приказал повторить. Игра продолжалась с всё нарастающим азартом. Будто во сне Сергей слышал дробный бег шарика и монотонный , бесстрастный голос крупье: «Делайте ставки, господа. Ставки сделаны...»
    Сергей не ощущал времени, но каким-то чутьём угадывал, что пора заканчивать. Он подавал знаки Куценко, чертил в воздухе круг и кивал на дверь. Но тот, как-то недобро скалился и продолжал играть. Вот он ставит на все деньги, которые у него имеются, чтобы сорвать очередной куш. И... проигрывает. Но это ничуть не смущает его. Куценко-то знает,  удача где-то рядом, надо только успеть схватить её.
    - Выручай, Старик, распечатывай свою кубышку. Сейчас мы  всё выправим. 
    Куценко ставит и удача вновь ускользает от него. Но она где-то рядом. Надо сделать ещё одну крупную ставку и переломить игру. Не давая себе отчёта, Сергачов протягивает приятелю оставшиеся деньги...
     У выхода тот же амбал провожает приятелей презрительной улыбкой: «Ну, что, лоханулись?».
    Только придя на квартиру Куценко и, наконец, стряхнув с себя какое-то необъяснимое оцепенение, Сергачов осознал всю мерзость сегодняшнего поступка.
    Куценко, прилично набравшийся коньяка «очень старой выдержки», спал сном праведника. Сергей же, как только забрезжил рассвет, тихо покинул неприютное холостяцкое жилище Эдика. Он долго шёл по полусонным ещё улицам  большого города, пока не оказался у кладбищенских ворот. С трудом отыскал могилу матери. За лето она так заросла, что  едва просматривалась верхушка скромного, как считал Сергей, временного крестика. Он встал на колени и обильные слёзы омыли его лицо.
   -Прости меня, мама. Прости идиота. Прости меня последнюю скотину.
    Слова раскаяния перешли в крик. Сергей бил кулаками землю, будто хотел достучаться до той единственной родной души, которая всегда понимала его и была крепкой опорой в этой жизни. Сергачов выдрал пересохшую уже траву, выгреб кучу опавших листьев и ещё раз, теперь уже молча, попросил прощения и с твёрдым намерением поставить памятник на могиле самого дорогого человека, покинул кладбище. Он возвращался в Затоку.
 В межсезонье Сергачов нанялся сторожить сразу две базы отдыха. Про себя он решил, к следующей осени обязательно соберёт деньги на памятник. Днём подрабатывал на местном рынке, как когда-то на «Привозе». Выполнял всякие мелкие поручения торговцев.  Этим много не заработаешь, но Сергей, по крайней мере, был всегда сыт. Некоторые рассчитывались исключительно вином, видимо, принимая Сергея за бомжа.
    Приближался Новый год- лучшее время для торговых людей. Рынок в эти дни буквально кишел. Прибавилось дел и для Сергея. Сергачов для многих стал своим парнем. Частенько после удачного торгового дня челноки приглашали его обмыть удачу. У некоторых из них на рынке были небольшие контейнеры, где они хранили свои товары. Как-то после очередного удачного торгового дня в одном из таких контейнеров до допоздна засиделись Сергей и продавец мобильных телефонов. Много пили, а закусывали только поп-корном. Быстро спустились зимние сумерки. Закрывая контейнер, хозяин участливо спросил Сергея, сможет ли тот добраться до ночлега. Это последнее, что запомнил Сергачов из той проклятой попойки.
    Очнулся он в медвытрезвителе. Что же произошло в тот злополучный вечер? Об этом Сергачов узнал из рассказов других людей. Простившись с хозяином контейнера, Сергачов нетвёрдой походкой направился к воротам рынка, но те уже были заперты. Пошёл в противоположную сторону, где располагался центральный въезд рынка. И там наткнулся на замок. Покричал, чтобы привлечь внимание сторожа. Никто не ответил. Сергей присел на какой-то ящик недалеко от ворот с надеждой, что рано или поздно сторож появится у ворот и обнаружит его. Увы, сторож объявился только перед утром. Он и нашёл Сергея спящим и уже замерзающим. Как на зло в ту ночь выпал первый снег. Лёгкие летние кроссовки, в которые был обут Сергачов, совершенно не были приспособлены даже к южной зиме.
    -Из медвытрезвителя меня прямиком привезли в хирургию,-  вспоминает Сергей.- Вот тогда мне и оттяпали большие пальцы ног. В хирургии больше десяти дней не держат. Правда я там провалялся почти месяц. Выписаться мне было некуда. Моё место сторожа, как я узнал через знакомых, было уже занято. Вот тогда-то чья-то добрая душа и сообразила привести меня в туберкулёзный диспансер, где люди лежат  многими месяцами, а то и годами. Да и питание там,  по сравнению с другими больницами, можно сказать отличное. Это и спасло меня.
    Только теперь, слушая рассказ Сергея, я начал припоминать некоторые моменты его прибывания в диспансере. Тогда я ещё лежал в общей палате вместе с Василием Шпильским. Тот из любезности рассказывал мне обо всём, что происходит в корпусе и за его стенами.
    - Фу, мимо шестой палаты невозможно пройти, такая вонища,- как-то сообщил Шпильский, возвращаясь с очередного обхода.
    - Что там происходит?- поинтересовался я.
    - Поступил какой-то новенький, молодой ещё мужик с обмороженными ногами. Сидит и ножницами клочки гнилой шкуры отстригает. Видно, где-то его не долечили и сплавили  сюда к нам.
    В другой раз Шпильский рассказывал, как новенький облизывал ложки, которыми только что ели больные с открытой формой.
    - Вот чудак,- недоумевал Шпильский.-  Ему что, заболеть хочется?
    Припомнился мне и такой случай. Кто-то открыл дверь палаты и громкий молодой голос произнёс единственное слово  «здравствуйте». Я ответил и промолчал, дожидаясь продолжения разговора. Однако человек, постояв с полминуты, удалился. Это был Сергачов.
    - В тубдиспансер меня списали из хирургии, потому, что мне некуда было идти. И Лариса Михайловна, добрая душа, приняла меня, назначила обследование на предмет туберкулёза, продолжал Сергей.- Но по всем анализам я оказался вполне здоровым человеком. Только ноги болели. Стыдно говорить, но тогда мне хотелось по- настоящему заболеть туберкулёзом. От ребят узнал, что некоторые из них лежали по второму году. А плохо ли? Живи, как на курорте. Кормят четыре раза в день, регулярно меняют постельное бельё, лечат, ухаживают. И что тогда я придумал? Беру миску у какого-нибудь хронического тубика и будто бы хочу отнести её на кухню, чтобы помыли. А по пути доедаю кашу или облизываю ложку. Ничего не помогло. От палочек я был будто заговорённый. Я знал, некоторые мужики специально не глотали таблетки, чтобы дольше продержаться в диспансере. Это бывшие зэки. Бедная Лариса Михайловна старается, лечит их, придумывает какие-то особые назначения, а результата никакого. Тогда она приказала пить лекарство только в присутствии медсестры. И что вы думаете? Берёт зэк горсть таблеток, засыпает в рот и зажимает языком. Аккуратно запивает на глазах сестрички, поворачивается и уходит. В туалете выплёвывает таблетки в унитаз и смывает. Таких , неподдающихся лечению, потом переводят в корпус хроников, а оттуда одна дорога- в морг. Когда раны на ногах начали гноиться, меня снова перевели в хирургию. Вот так я тут и оказался. Спасибо здешним докторам. Подлечили и на днях меня, наверное, выпишут.
     - А что же дальше?
    - Поеду снова в Затоку. На дворе март. Сейчас как раз начинается подготовка баз отдыха к новому сезону. Работы навалом.
    Из хирургии меня выписали на пятый день. Наверное мои постоянные упражнения сделали своё дело, шов хорошо зарастал. На прощание Галя передала Сергачову небольшую сумму денег.
    -Как выпишут, поезжайте в Затоку, устраивайтесь. Я надеюсь, у вас всё получится
     Сергей с благодарностью принял деньги и обещал разбиться в доску, заработать за сезон побольше денег и установить памятник на могиле матери. Хотелось верить. Что именно так всё и получилось.
    А меня хирург выписал долечиваться по месту жительства, то есть домой. И правда нет худа без добра, после операции я целый месяц провёл в домашней обстановке. И только в конце апреля вернулся в диспансер, чтобы окончательно покончить с ненавистной палочкой Коха. Весь этот месяц Галя регулярно посещала диспансер и привозила все необходимые лекарства.

Глава четырнадцатая.     ОКАЯННЫЕ ДЕВЯНОСТЫЕ

    Каюсь, эпитет «окаянные» я позаимствовал у Ивана Бунина. Он его использовал при описании дней гражданской войны.  Погожим августовским утром привычно взбегаю на высокое крыльцо серого двухэтажного здания, в котором размещалась городская типография. Добрую половину второго этажа занимает редакция газеты «Советское Приднестровье». В коридоре лицом к лицу сталкиваюсь с главным инженером типографии- Лидией Петровой.
    - Виктор Михайлович, только что арестован  тираж сегодняшней газеты. 
    Стою в недоумении. В моей редакторской практике ничего подобного не случалось.
    - И кто же это сделал?
    - Какие-то люди в штатском.
    - И чем они объяснили свои действия?   
    -Никаких объяснений, только приказали уничтожить тираж. Вот сейчас включим ножницы и начнём рубить пачки газет на лапшу. 
    Вне себя от возмущения поднимаюсь в свой кабинет. «Неужели причиной ареста стала моя статья «Смутное время»? Наскоро просматриваю макеты сегодняшнего номера. Ну, конечно. Только мой комментарий последних политических событий в стране, опубликованный под заголовком «Смутное время» мог возбудить воображение или напугать какого-нибудь не в меру бдительного чиновника.
    Звоню председателю городского совета- одному из соучредителей газеты. Трубку поднимает его заместитель Виктор Марунченко.
    - Вам известно что произошло с тиражом сегодняшнего номера?
    - Разумеется. Это сделано по моему распоряжению.
    - Виктор Дмитриевич, вы знаете во сколько обойдётся редакции ваше распоряжение? Кто мне возместит убытки за  утраченный номер газеты? И, наконец, кто вас уполномочил принимать такое решение?
    - Слишком много вопросов, Виктор Михайлович. Ваша статья могла бы взбаламутить общественность города и  района. Вы ведь, если не ошибаюсь, поддерживаете ГКЧП?
    - Ошибаетесь. В статье представлены различные точки зрения на это событие. Моя же задача состояла в том, чтобы донести их до читателя, естественно с некоторым авторским комментарием. 
    - Кстати, на завтра назначена сессия горсовета, вот там вы и доложите о своих комментариях,- подвёл итог Марунченко и положил трубку.
    Этому разговору предшествовали следующие события. Девятнадцатого августа 1991 года, пользуясь отсутствием президента Российской Федерации Михаила Горбачёва, в Москве был создан Государственный комитет чрезвычайного положения (ГКЧП). Моё отношение к комитету сложилось с первых же часов его существования. Я его не принял. В то время, когда на политическом склоне России всё ярче разгоралась звезда Бориса Ельцина, у многих появилась надежда на благоприятные перемены в жизни страны. И вдруг этот ГКЧП. Его цель- сохранить всё так, как было в СССР.
    Ранним утром девятнадцатого августа было объявлено о создании Государственного комитеты чрезвычайного положения. Весь этот день телеканалы страны транслировали божественное творение Петра Чайковского «Лебединое озеро». Под звуки этой музыки все ломали головы, что же происходит там в Москве? Только на следующий день гэкачеписты в полном составе предстали на телеэкранах. Каким-то извиняющимся голосом вице- президент Янаев зачитал распоряжение комитета. Бумага в его руках тряслась мелкой дрожью то ли со страха, то ли с хорошего похмелья. Комитет объявлял президента страны недееспособным, а посему он, комитет, берёт управление страной в свои руки. В своём дневнике я нашёл запись, относящуюся к событиям тех дней. Вот она. «Этих парней из чрезвычайного комитета хватило только на три дня. Вчера они покинули столицу, бросились в Крым к Горбачёву (где он отдыхал) то ли попросить прощения, то ли помочь ему стать действительно недееспособным. На обратном пути их вылавливали по одному-два у трапов самолётов.
    Путчисты под стражей. Борис Пуго покончил с собой, предварительно пристрелив жену. 
    Вчера Россия, а вместе с ней и союзные республики ликовали по поводу победы демократии. Ельцин стяжал славу национального героя. Горбачёв покаялся в своих кадровых просчётах. 
    Ещё один раз и, наверное, последний опозорился ЦККПСС. Почти трое суток он не проявлял никакой озабоченности по поводу исчезновения Горбачёва. Более того, многие члены ЦК поддержали заговорщиков.
    Судьба КПСС должна или круто повернуться, или уступить место другим партиям».
    Моё отношение к Борису Ельцину того времени было однозначно. Я восхищался им. Шутка ли, он первым из членов Политбюро объявил войну льготам партийной номенклатуры. Прельщало и то, что Ельцин был моим земляком- уральцем. А его статная, могучая фигура, лихой непокорный зачёс седых волос,  смелый бескомпромиссный взгляд... Борис выгодно отличался от всех прежних руководителей страны своей решительностью и доступностью. 
    Я приветствовал разгром ГКЧП и восхождение на политический олимп Ельцина.
    Тем не менее в городе нашлись люди, которые обвинили меня в поддержке путчистов. Кто-то, говоря по-просту наклепал на меня. Кто?
    Утром на редакционной летучке я доложил коллегам о происшествии, связанным с арестом тиража. Кто мог сообщить городскому совету о готовящейся к выходу статьи «Смутное время»?
    -Это точно кто-то из типографских,- заёрзал на стуле заведующий сельхозотделом Александр Кандыба.
    У меня на этот счёт были другие предположения, но я не стал их раскрывать. Дело в том, что это был уже не первый случай, когда о готовящейся к печати какой-нибудь критической статьи, становилось известно городскому или районному совету до её выхода в свет. Мне не раз звонили соучредители и безапелляционно спрашивали, что это за «бомба» готовится в завтрашнем номере. В таких случаях я обычно отвечал, мол никакой взрывчаткой редакция не располагает, а интересующие вас материалы вы сможете прочитать в завтрашнем номере. Некоторые чиновники мне признавались, что в городской и районных советах со страхом разворачивают каждый свежий номер газеты. Кому-то сегодня  достанется? Газета смело критиковала разгильдяйство, попустительство, некомпетентность многих руководящих особ. Мне не раз приходилось судиться с «обиженными и оскорблёнными» и, слава Богу, я не проиграл ни одного дела, не прибегая к услугам адвокатов.
    На второй или третий день после путча состоялась сессия городского совета. В самом её начале несколько депутатов, представляющих интересы Народного движения Украины (РУХ)- организации открытого националистического толка, потребовали внести в повестку сессии вопрос об отставке главного редактора газеты «Советское Приднестровье». Обвинения в мой адрес предъявлялись довольно серьёзные. Будто бы я поддерживаю ГКЧП, ненавижу украинский язык, отказываю журналистам в публикации их агитационных материалов и т. д. Большинством депутатов предложение националистов было отклонено. Однако я попросил слова и буквально по пунктам отмёл все претензии руховцев. Своё выступление закончил так:
    -Найдите в моей статье хотя бы одно слово, которое указывало бы на поддержку заговорщиков.
    - Найдё-ём!- угрожающе кричали мои оппоненты.
    Надо было ждать от них новых нападок. Так оно и случилось. Не прошло и двух дней, как в моём рабочем кабинете появился немолодой уже, седоватый человек со строгим взглядом и объёмистой папкой в руках.
    - Заместитель прокурора Одесской области Ракевич,- подчёркнуто официально представился он.
    - Чем могу быть полезен?
    - Я хотел бы ознакомиться с документами, источниками, на основании которых была написана статья «Смутное время».
    - Никаких документов не существует. Только вот беглые наброски, которые я мог делать из телевизионных передач.
    На счастье сохранился листок бумаги, на котором наскоро были записаны отдельные реплики из сообщения ГКЧП и комментариев некоторых журналистов. Ничего другого , что называется источниками, у меня нет,- с этими словами я протянул листок Ракевичу.
    - Ну что ж, я должен сделать выемку хотя бы этого документа.
    В получасовой беседе зам прокурора пытался выяснить мою позицию. Но, видимо, в  объяснениях он ничего не нашёл криминального. Ещё какое-то время он пообщался с секретарём газеты Татьяной Кульчицкой, с заведующими отделами, составил протокол, из которого следовало, что прямых улик, указывающих на мою поддержку ГКЧП не обнаружено.
    На том, казалось бы, и следовало поставить точку во всей этой неприятной истории. Однако националисты не успокаивались. Не найдя поддержки депутатов совета, областной прокуратуры, они решили действовать самостоятельно. Напротив здания горсовета, редакции прошли пикеты. К требованию об отставке редактора прибавились- смена названия газеты и перевод её на украинский язык. Слово  «Советское» в заголовке газеты раздражало националистов. 
    - Советской власти уже нет,- тыкали они мне в нос газетой.- а вы всё ещё ей служите.
    - А кому в городе и районе принадлежит власть?- спокойно
парировал я.- Городскому и районным советам. Поэтому и их газета носит такое название
   И всё же, под давлением националистов, мы провели опрос среди читателей. В опубликованной анкете стоял один вопрос: «На каком языке вы хотели бы читать нашу газету в дальнейшем?» Только три процента изъявили желание читать украиноязычную газету. Этот опрос вооружил меня крепким аргументом в пользу русскоязычного издания. Правда, в своём обращении к читателям я объяснил: всем желающим публиковаться на украинском языке такая возможность будет предоставлена. Пришлось взять в штат редакции корректора, в совершенстве владеющего украинским языком. Вот так был разрешён один из наиболее чувствительных конфликтов, возникших на политической почве.
    Итак, государственный переворот в СССР позорно провалился. ГКЧП острословы назвали самым коротким политическим анекдотом того времени. Но, как бы то ни было, он стал последней конвульсией великой империи. Союз нерушимый республик свободных рассыпался, как карточный домик. Цементирующим материалом, который скреплял отдельные кирпичики огромного союзного государства, была компартия Советского союза. И, как только в декабре девяносто первого года был распущен ЦККПСС, кирпичики рассыпались.
   Правящая элита бывших Союзных республик с удовольствием встретила распад СССР. Теперь они сами, без оглядки на старшего брата, вернее на сестру, могли выстраивать свою политику, как им вздумается.  Повсюду, различными законными и незаконными способами распространяли идеи о том, что без Москвы Украина за четыре-пять лет достигнет такого же жизненного уровня, как Франция. Объяснялось это просто. Вот, мол, как только Украина перестанет кормить Россию, так она враз и разбогатеет. Увы, жить, как французы украинскому народу не довелось ни через четыре, ни через двадцать лет. Но в этом он убедится потом. А пока что развернулось строительство новой незалежной (независимой) Украины. Перво-наперво утвердили новый Герб в виде трезубца. Такой знак в годы войны отличал заклятых русофобов (бандеровцнв), участвующих в войне на стороне гитлеровской Германии. А государственным флагом было объявлено голубо-жёлтое (блакитно-жовтое) полотнище. Гимном же объявили воинствующую песню «Ще нэ вмэрла Украина». Естественно, новому государству потребовались и новые деньги. В декабре того же девяносто первого года были введены украинские купоны-карбованцы. Это была жалкая пародия на деньги. Самих же  денег не было. Их изготовление заказали почему-то в Канаде. А пока что народ всё покупал и продавал за карбованцы, обесцененные до неприличия. Помнится, моя месячная редакторская зарплата была где-то в пределах двух с половиной миллионов. Иногда не хватало карманов, чтобы рассовать нераспечатанные пачки купюр при получении зарплаты. Естественно невообразимо вымахали и цены на продукты первой необходимости. Так килограмм сахара, который в огромном количестве производился в самой Украине, доходил до восьми тысяч карбованцев.
    Народ роптал. Не обошла эта участь и редакционного коллектива. В нём возник свой ГКЧП. Им тайно руководил заведующий сельхозотделом Александр Кандыба. Он настраивал недавно пополнивших наш коллектив Владимира Короткова, Татьяну Глушенко на то, чтобы они требовали повышения заработной платы.
   - Пусть редактор, его заместитель и ответственный секретарь восполнят нам обесцененную зарплату,- кричал на собрании Коротков. 
  Ему вторили Глушенко и, чего я уж вовсе не ожидал, Владимир Крамаренко. Выступающие почему-то никак не хотели взять в толк, что редактор и его заместитель оказались точно в таком же положении.
    Требование о повышении заработной платы было лишь предлогом, цель же- смена руководства редакции. Это был уже не первый заговор Кандыбы. В бытность, когда газетой руководил Александр Орлов, такая попытка едва не закончилась для Кандыбы его увольнением. Теперь он действовал осторожнее, используя для своих целей других сотрудников. На этот раз таким орудием в его руках стал Владимир Коротков- в недавнем прошлом главный редактор одной из газет Ульяновской области. 
    Момент для смены руководства редакции был выбран удачно. Я не успевал отбиваться от нападок националистов. А тут ещё прекратилось снабжение бумагой типографии, где  печаталась наша газет. Закончились типографская краска, специальные пластины и другие материалы, без которых невозможен был выпуск газеты. Раньше всё это поставлялось из России. Теперь же, производственные связи соседних государств были нарушены и миллионы людей по разные стороны границы мгновенно почувствовали на себе этот разрыв. Один за другим стали останавливаться предприятия Украины, работавшие на российском сырье. Та же угроза нависла и над полиграфией. Прекращался выпуск многих газет, журналов,книг и другой полиграфической продукции. Было самое время обвинить редактора во всех этих негораздах.
    Действительно, надо было что-то предпринимать. И я пошёл на рискованный шаг. На одной из редакционных летучек предложил свою программу выхода из критической ситуации. Наша газета выходил четыре раза в неделю, я предложил двухразовый выпуск, что в двое бы сократило расход бумаги и других полиграфических материалов. Но очевидная выгода такого шага порождала массу других проблем. Прежде всего надо было  почти наполовину уменьшить число работающих. А как быть с читателями, которые оформили годовую подписку из расчёта четыре номера в неделю?
    Этими мыслями я и поделился со своими коллегами, но встретил гробовое молчание. Даже те, кто ещё несколько дней назад так бурно выступал на собрании, теперь молчали.
    - А кого будем увольнять?- наконец не выдержал Кандыба.
  - Я полагаю, больше шансов остаться у тех, кто внёс наибольший вклад в развитие газеты. Прежде всего это наши ветераны. Я подготовлю список кандидатов на увольнение. Голосовать будем персонально по каждому кандидату тайно и анонимно.
   В предложенном списке оказались люди, пришедшие в газету последние три-пять лет. Среди них были Владимир Коротков, Татьяна Глушенко, Татьяна Серкова и фотокор  Владимир Канцер, который продолжал работать в газете будучи пенсионером и ещё несколько технических работников. Я предложил так же сократить должность заместителя редактора, одного из двух корректоров и уборщицу-курьера. Из состава редакции выводилась редактор радиовещания Наталья Желтоновская. Ей предоставлялась самостоятельная работа с собственным бюджетом. Подавляющим числом голосов при тайном анонимном голосовании были приняты все мои предложения. Для меня это стало самым драматическим событием за все тридцать восемь лет работы в «Советском Приднестровье». Ужасно трудно было расставаться с людьми, с которыми довелось поработать уже много лет. Но интересы общего дела требовали жертв. В урезанном почти наполовину коллективе остались самые опытные, преданные газете люди, отдавшие ей десятки лет. Именно благодаря им удалось спасти одну из авторитетнейших газет не только в области, но и всей Украины.
    Выживали трудно, болезненно. В своём обращении к читателям я честно рассказал о возникших трудностях и попросил поддержать газету подпиской на девяносто второй год. А заодно обещал, что не смотря на двухразовый выпуск, газета будет держать своих читателей в курсе всех событий, происходящих в регионе и за его пределами
    Итак, надо выжить. Эта проблема во всей полноте встала перед коллективом. Соучредители газеты- городской и районный советы народных депутатов пребывали в полной растерянности. Коммунисты после роспуска КПСС вообще отошли от дел. Советы же, не способные действовать самостоятельно, чего-то ждали из Киева. Но в столице положение было не краше. Первые лица государства не знали, как действовать в условиях, так неожиданно свалившихся на их головы, свободы и независимости. Украина в те дни была подобна ребёнку, который очень долго мечтал о необыкновенной, дорогой игрушке. И вот она в его руках. А как ею забавляться, он не знает. Что-то крутит, нажимает, включает, выключает, а игрушка не действует.
     Нам же- газетчикам, неоткуда было ждать ни помощи, ни указаний как действовать в сложившейся ситуации. Немного времени оставалось до Нового года и мы все силы бросили на подписку. В не газетные дни группа журналистов из трёх-четырёх человек садилась в редакционный уазик и разъезжалась по ближним и дальним сёлам района. Работали в отделениях связи, поскольку местные почтальоны не только разносили газеты и журналы, но и вели подписку на периодические издания. Мы рассказывали руководителям отделений и рядовым почтальонам о планах газеты на новый год, убеждали их, что в « Советском Приднестровье» они найдут не только региональные новости, но и прочитают о том, что делается в Украине, в соседних государствах. Объявили даже конкурс на лучшего распространителя газеты. Наши усилия оправдались. Читатель в очередной раз оказал нам доверие. Собранные от подписки деньги пошли на приобретение необходимых материалов для производства газеты на ближайшие пять-шесть месяцев. Внутри коллектива во всём соблюдалась строжайшая экономия. «В стране напряжёнка»,- неизменно напоминала бухгалтер Виктория Криворучко, выдавая очередной блокнот или авторучку кому-то из корреспондентов. При письме мы теперь использовали обе стороны листа, сами убирали свои кабинеты, а общий коридор приводили в порядок поочерёдно. Установили контроль за расходованием бумаги и других материалов в типографии... Но даже при наличии денег иногда невозможно было приобрести бумагу, краску, пластины, фотоматериалы. Мы-редакторы соседних городов и районов, ежедневно перезванивались друг с другом и уточняли, чем ещё можно обменяться. Слово «бартер» тогда прочно вошло в обиход деловых людей.
    Наша газета печаталась офсетным способом. А для этого требовались особые пластины для изготовления матриц. Такие пластины производились в Чехословакии и приобрести их можно было только за доллары в представительстве фирмы, которое располагалось в Москве. Всякими правдами и неправдами мы собрали наличными пятьсот баксов. Помогли агропромышленный комбинат и другие предприятия. В Москву отрядили Александра Кандыбу, как наиболее пробивного и предприимчивого человека. Через несколько дней «пробивной человек» явился ни с чем. Из его путаных объяснений выходило, что деньги надо было перечислить через указанный фирмой банк, что яко бы и сделал Кандыба. А банк не раньше, не позже возьми да и лопни. Плакали наши денежки. Не помню уж, как мы тогда выкрутились, но с полной ответственностью могу заявить, не был сорван выпуск ни одного номера газеты.
    Верный способ удержать читателей- сделать газету интересной. На что только мы тогда не шли. В каждом субботнем номере целую полосу занимал «Читальный зал СП». Под этой рубрикой публиковались интереснейшие перепечатки из «Аргументов и фактов», «Московского комсомольца», «Совершенно секретно», «Семья», «Бульвар», «Огонёк» и других еженедельников, которые во множестве начали выходить в начале девяностых. На страницах газеты стали регулярно публиковаться материалы под рубрикой «Дискуссионный клуб СП». В них обсуждались самые жгучие проблемы региона. Читатели охотно выступали под рубриками «На заметку мэру», «Есть такое мнение», «Открытое письмо» (далее указывалась фамилия того или иного чиновника).
    Несмотря на то, что тираж удавалось держать стабильным, денег на производство газеты не хватало. Соучредители никак не могли утрясти бюджет на следующий год и деньги от них перестали поступать. Надо было учиться зарабатывать их самим. Я поехал в областной комитет по делам печати и информации и убедил его руководителей в том, что коллектив редакции непременно должен стать одним из соучредителей собственной газеты. Его так же надо наделить правом на издательскую деятельность. Со мной согласились. Что мы только не издавали: астрономические календарики, карту-схему города для туристов, небольшие брошюрки под общим названием «Это интересно», кулинарные рецепты и даже «Молитвослов». На местном рынке, что располагался рядом с редакцией, завели свой киоск, где и продавалась наша продукция. Тут же можно было оформить подписку на газету и дать рекламу.
    Как то мне позвонил редактор  тарутинской газеты Виталий Ковалевский. Ему где-то удалось по бросовой цене закупить большую партию «Интавира»- средство против колорадского жука. Он быстро насытил отравой небольшой местный рынок. И вот  теперь, чтобы вернуть затраты, предлагал остаток нереализованной продукции мне. И тоже по сходной цене. Мы раскрутили хорошую рекламу в своей газете, и люди, потерявшие всякую надежду на успех в борьбе с колорадом, повалили к нам за чудесным зельем. 
  Обретя независимость, Украина будто стряхнула с себя  вековое оцепенение. Удивительно, но это крупнейшее в Европе территориальное образование никогда не имело своей государственности. И вдруг такой исторический шанс! Были объявлены выборы в советы всех уровней- от сельского до Верховного. Что тут началось! Что ни день, становилось известно о создании всё новых и новых политических партий, блоков. Одних только социалистических было создано  три партии. Социалистическая партия Украины (СПУ) во главе с профессором Александром Морозом, Прогрессивная социалистическая партия Украины (ПСПУ), которую возглавила бывшая комсомолка, доктор экономических наук Наталья Ветренко и социалистическая партия Украины объединённая (СПУо). Её возглавил Леонид Кравчук. Естественно были свои партии у аграриев, промышленников предприятий, женщин, любителей пива... Число различных партий перевалило за сто. Горячечная эйфория охватила националистов, объединившихся в Народный рух Украины. В каждом городе, селе, посёлке вдруг объявились их доморощенные вожди. В Белгороде- Днестровском делами руховцев заправлял мало кому известный в прошлом слесарь завода медицинских изделий Пётр Чернышук. Для утверждения собственного авторитета он перво-наперво взобрался на девяносто метровую дымовую трубу центральной котельной и закрепил на верхотуре новый государственный флаг Украины. Но этого оказалось мало. С земли-то флаг был почти не виден. Тогда Петя, вооружившись лестницей, молотком и зубилом отправился в городской парк. Там на круглой, выпуклой клумбе, будто вырастая из неё, стояла полноростовая фигура вождя мирового пролетариата. Петя приставил лестницу, вынул из заплечной сумки инструмент и, как дятел, начал методично долбить шею Ильича. Не прошло и получаса, как голова вождя шмякнулась на клумбу. Всё это действо происходило средь бела дня, но никто из прохожих не остановил Герастата. Но после о Чернышуке в городе заговорили. Теперь он приходил на сессии городского и районного советов народных депутатов и подавал из своего угла, как ему казалось, какие-то значительные реплики в адрес выступающих. Но несмотря на свои неординарные выходки руховцы не получили большого сочувствия и поддержки среди обывателей. Это доказали состоявшиеся вскоре выборы в местные советы. 
    Ни бешеная агитация, ни обещания устроить жизнь украинского общества по европейскому образцу не принесли националистам особых успехов на выборах в верхние эшелоны власти. Первым президентом независимой Украины стал вчерашний партийный функционер Леонид Кравчук. Только поэтому и войдёт его имя в историю Украины. И ещё, может быть, потому, что Кравчук был в числе трёх политических деятелей (Ельцин, Шушкевич) которые подписали смертельный приговор Советскому Союзу.
    В разное время мне довелось встречаться с разными украинскими президентами- Леонидом Кравчуком, Леонидом Кучмой, Виктором Ющенко. Все они охотно общались с прессой. Все очень много обещали. В один голос заверяли украинский народ в том, что главным партнёром и стратегическим союзником Украины всегда была и будет Россия. На деле же все трое искали всяческих контактов и поддержки со стороны Европейского союза и США.
    На время правления Леонида Кравчука, пожалуй, выпало больше всего, как говорят на Украине, негораздов. Вчерашний партаппаратчик Леонид Макарович не был ни государственником, ни хозяйственником. И не удивительно, что первые его шаги в должности главы государства запомнятся многими ошибками. И когда Леониду Макаровичу указывали на них, он обычно отвечал: «Що маемо, то маемо» (Что имеем, то имеем). А ещё за ним прочно закрепилась слава человека, который пытался перехитрить самого себя. Природная смекалка и хитрость помогали первому президенту Украины в решении многих политических задач. Когда распался Союз, Кравчук предъявил право Украины на весь Черноморский флот. И только , когда в высших политических кругах России намекнули на незаконность передачи Крыма Украине Никитой Хрущёвым, Кравчук согласился на раздел Черноморского флота. Зато он в чистую выиграл схватку за Черноморское морское пароходство. Это весь гражданский флот, база которого располагалась в Одессе. В течение нескольких лет сотни кораблей этого крупнейшего в мире пароходства были проданы. Нередко по цене металлического лома. В частности, так бесславно закончилась едва начавшаяся история и авианосца «Варяг». Оставалась всего лишь какая-то малость, чтобы дооснастить этот гордый корабль, но прекратилось финансирование. «Варяг» ещё какое-то время постоял у причала николаевской верфи, а потом был продан китайцам, как металлический лом. 
    Независимость обошлась Украине крупными потерями в сфере агропромышленного комплекса. Началось дикое, ничем не ограниченное распределение собственности. Некогда известные на всю страну колхозы- миллионеры распадались на мелкие кооперативы не способные самостоятельно хозяйствовать на земле. Останавливались промышленные предприятия, транспорт.
    В начале девяностых на слуху были слова- приватизация, рекет, деребанить... Я был свидетелем того, как раздеребанили одну из крупнейших в области фабрику по производству бройлеров. Она располагалась вблизи Белгорода-Днестровского. Современное , по тем временам, предприятие обеспечивало недорогим мясом птицы всю округу. Но вот проводится приватизация, птицефабрика из рук государства передаётся во владение трудового коллектива. Формально каждый получил какую-то часть предприятия. Но воспользоваться этой долей, как собственник ,он, конечно, не мог. Началось самое банальное растаскивание предприятия. Оборудование, инженерные сети- всё пошло на металлолом. Даже подземные кабели и трубы вырыли. А когда с металлом закончили, начали разбирать и само здание фабрики. Кирпич, бетонные перекрытия, лестничные марши пошли на строительство возводимого неподалеку дачного посёлка. Прошло всего несколько месяцев и на месте некогда современного и прибыльного предприятия зашумело бурьяном дикое поле. 
    Та же участь ожидала и многие городские предприятия. Не многим удалось выстоять. В их числе был завод медицинских изделий. Мне довелось быть свидетелем его закладки в семидесятых годах прошлого века. Предстояло наладить массовое производство одноразовых шприцов, которые только-только начали широко применяться в нашей медицине, систем забора крови и других изделий медицинского назначения. Завод был построен в короткие сроки. Поставка, установка и наладка оборудования были доверены известной во вей Европе шведской фирме. 
    Как-то в редакцию зашёл сотрудник местного комитета государственной безопасности (КГБ) Сергей Петелин. Должно быть негласно он курировал редакцию и типографию, поскольку без всякой видимой причины частенько захаживал в редакцию, подолгу болтал с её сотрудниками и только иногда подключал того или иного журналиста к работе, которая входила в компетенцию органов государственно безопасности.  Сотрудничество журналистов с чекистами в те времена было обычным делом. Лично мне не раз доводилось писать о зловредных деяниях различных религиозных сект, о подозрительных настроениях некоторой части жителей города из числа евреев, которые вели активную переписку со своими израильскими или американскими родственниками. Фактическими материалами на эти темы газетчики снабжались из источников КГБ.
  - Тут наклёвывается одна интересная тема,- доверительно сообщил мне Петелин, когда мы остались вдвоём.- Как-то бы надо прощупать шведов. Действительно ли они устанавливают на заводе медизделий самое современное оборудование. Какие у них планы по наладке, эксплуатации автоматических линий, по обучению нашего технического персонала.
    Тема действительно была мне интересной. Я согласился завтра же побывать на заводе. В назначенный час меня уже ждали в кабинете директора предприятия переводчица и представитель фирмы- высокий, светловолосый, улыбчивый швед. За чашечкой кофе мы обсудили все интересующие меня дела. К концу беседы не осталось никаких сомнений в искренности и заинтересованности шведских специалистов на украинском рынке. В их планы входило оснащение ещё одного предприятия по производству диализаторов, так называемой, искусственной почки. Шведы сдержали своё слово. Оба эти предприятия стали гордостью нашего города.
    Однако и их не миновала участь пресловутой перестройки. Завод по выпуску искусственной почки вскоре был остановлен. В его цехах нашли пристанище какие-то мелкие фирмочки, никакого отношения не имевшие к производству медицинского оборудования. Счастливее оказалась судьба завода по выпуску одноразовых шприцов и систем забора крови. 
    Это был один из немногих случаев, когда передача предприятия в приватные руки давала ему новое дыхание. А дело было так. Звонит председатель профсоюзного комитета завода медизделий и срывающимся голосом кричит в трубку:
 - Приезжайте скорей! Завод захватывают какие-то вооружённые люди. 
    - Извините,- недоумеваю я.- Но в таких делах может помочь только милиция, туда и звоните.
    - Звонили, но они говорят, что это не в их компетенции.
    Это вызывает у меня ещё большее недоумение. Выезжаю на предприятие. В проходной наталкиваюсь на крепкого, в чёрной униформе парня с коротким десантным автоматом на груди. Он придирчиво изучает корреспондентское удостоверение.
    - Вас приглашали?
    - Да,- лукавлю я.  
    - Тогда пройдите в бюро пропусков.
   И здесь меня встречает вооружённый спецназовец, как капля воды похожий на первого.
    -Без специального приглашения сегодня никого не принимаем,- объясняет мне вахтёр.
    - Соедините меня с директором.
    - Директор поменялся.
    - И всё-таки, прошу меня соединить.
    Вахтёр нехотя набирает какой-то номер, передаёт мне трубку. Докладываю, кто я такой и с какой целью прибыл на завод.
    - Ах, пресса? Ну, как же без вас? Даю распоряжение чтобы пропустили.
    В сопровождении спецназовца поднимаюсь в приёмную. И здесь, удобно развалившись в кресле, бдит вооружённый молодец.. Он докладывает кому-то о моём прибытии и через несколько минут я в кабинете директора. Меня встречает молодой, на вид не более тридцати, спортивного сложения человек. Знаком приглашает присесть, поскольку сам в это время, не переставая, говорит по телефону. Наконец, выкраивается какая-то минута, молодой человек устремляет на меня любопытный взгляд.
    - Простите, у меня совсем немного времени. На завтра я назначил пресс-конференцию всех местных средств информации. Считайте, что вы официально получили моё приглашение. Завтра в десять в этом же кабинете. А пока извините. 
    С этими словами молодой человек протягивает мне свою визитку, давая понять, аудиенция закончена.
    На завтра действительно состоялась встреча журналистов с новым руководством завода. Многое прояснилось, что прекратило распространение самых невероятных слухов о вооружённом захвате завода. Тут нам не обойтись без некоторых объяснений. При передаче государственной собственности в руки трудовых коллективов, каждому работающему на предприятии выдавался ваучер. Обладатель этой бумажки имел право на какую-то часть собственности или на долю получаемой прибыли. Но, поскольку завод стоял и прибыли не было, люди начали обращаться к руководителям с просьбой передать им законную часть имущества. На такие просьбы руководство обычно отвечало: «Пожалуйста, возьмите вон часть забора, ну или какой-нибудь станок. Поставьте его у себя в гараже...»
    Поняв, что таким способом ничего не приобретёшь, люди просто-напросто стали продавать свои, как им казалось, никчёмные ваучеры. Бывали случаи, когда такую бумажку отдавали за бутылку водки. Этим и воспользовалась одна родственная киевская фирма и скупила большую половину ваучеров у совладельцев завода медизделий. Таким образом, завладев контрольным пакетом, фирма приняла на себя руководство предприятием. Новый генеральный директор Подгорный, тот самый молодой человек, с которым я встречался в первый день захвата предприятия, повёл дела грамотно, по-современному. Вскоре завод снова занял лидирующее положение в своей отрасли. К сожалению, таких счастливых случаев было немного. Чаще предприятия, оказывающиеся в частных руках, резко снижали производство и умирали.
    С распадом СССР население шестой части суши впало в мучительную ломку. Такое, наверное, испытывает наркоман, которого лишили наркотического зелья. До сего времени таким зельем для советского общества была коммунистическая идеология со своими сладкими сказочками о неизбежном пришествии эры всеобщего благоденствия, строя, при котором потребляй сколько хочешь, а работай сколько можешь. И люди верили. Мол, если не мы, так наши дети или внуки будут жить при коммунизме. Ради этого  можно и потерпеть. И вдруг оказывается никакого коммунизма не будет. Депрессия тогда охватила людей.
    Но, как известно, природа не терпит пустоты. На смену коммунистической пришла националистическая идеология. В лучшем случае- религиозная. В непростом положении оказались средства массовой информации, которые ранее выполняли заказ руководящей и направляющей силы общества- коммунистической партии. Теперь учредителями газет, журналов, телевизионных каналов могли стать любые политические, общественные организации и даже отдельные граждане страны. Помнится, в Белгороде-Днестровском выходили газета «Днестровская волна», альманах «Бессарабия», единственым редактором и издателем которых был Дмитрий Вицукаев. Начали появляться и более солидные издания. На информационном рынке зарождалась конкуренция.
    Коллектив «Советского Приднестровья», став одним из соучредителей  газеты, теперь больше начал задумываться над тем, как улучшить её качество и снизить расходы на производство. Львиную долю нашего скромного бюджета забирали типографские расходы. Газета набиралась на линотипах. Каждая строка текста отливалась в металле. Строки складывались в колонки, колонки в статьи. Всё это делалось вручную, медленно, непроизводительно, дорого. Надо было переходить на компьютерный набор и вёрстку. Легко сказать, но где взять тот компьютер со специальной программой?
    Разрешить эту проблему снова вызвался Александр Кандыба. Его сынок Андрей тогда организовал небольшую фирму по продаже и настройке компьютерной техники. С невероятными трудностями собрали мы  необходимую сумму и вот уже сами себе типография. Ответственный секретарь Татьяна Кульчицкая и оператор Василий Тарчинец только что не ночевали у компьютеров. Осваивали навыки набора и вёрстки газеты. И скоро так набили руку, что к четырнадцати-пятнадцати часам газета уже подписывалась к печати.
    Но, как говаривали в Одессе, недолго музыка играла, недолго фрайер ликовал. В один из дней, придя на работу, мы нашли распахнутыми настежь решётку и железную дверь, за которыми располагалась наша мини типография. Всё оборудование из помещения было вынесено. И это не смотря на то, что в здании типографии круглосуточно находился дежурный сотрудник. Запоры на дверях не были сломаны. Замки аккуратно открыли ключами. А компьютер и всё к нему прилагающееся вынесли по внутренней пожарной лестнице на крышу, а уж оттуда каким-то образом передали на землю.
 Мы все были потрясены этой дерзкой кражей.  Разговоры сводились к тому, что это дело кого-то из своих. Но не пойман- не вор.
    После этого печального события как-то зашёл в редакцию Борис Михайличенко. Тогда он уже работал собственным корреспондентом одной из областных газет. Но, поскольку его
кабинет- квартира находилась в Белгороде, Борис часто забегал в редакцию и был в курсе всех наших дел. Вот и на этот раз он зашёл посочувствовать и хоть как-то поддержать меня. 
    - Не слишком ли ты доверяешь Кандыбе, старик? Человек, предавший однажды...- Борис запнулся на полуслове и выжидательно посмотрел на меня.
    - Что ты имеешь в виду? Договаривай.
  - А ты что, не знаешь? Никакой он не Кандыба и не Александр.
    - А кто же?
   - Абрам Зильберберг,- отчеканил Борис.- Как ни крути, он предал свою фамилию, отрёкся от своего рода. Лично я поостерёгся бы доверять ему.
    Нашему разговору с Михайличенко я не придал значения и даже забыл о нём. Навалились новые заботы. Снова надо было зарабатывать на новый компьютер. На наше счастье в стране разворачивалась очередная предвыборная компания. Тогда они следовали одна за другой и по отдельности: выборы в местные советы, в Верховную Раду, президентские. Наша газета была самой тиражной в регионе, а потому и большая часть выборной агитации перепадало нам. А если ещё и учесть, что в Украине в то время действовало более ста политических партий, то недостатка в их рекламе мы не испытывали. И, конечно же, со всех драли деньги, какие только было возможно. Прилично заработав на выборах, мы не только вернули утраченный компьютерный комплекс, но и приобрели пару лишних мониторов для набора и редактирования текстов. Они заменили нам пишущие машинки.
    На предвыборной волне в городе то возникали, то исчезали новые периодические издания. Наиболее живучей оказалась газета с оригинальным названием «Будьте с нами». Её учредил сын Кандыбы Андрей, не имевший до того никакого отношения к журналистике и издательскому делу. Естественно, негласным главным редактором и самым продуктивным журналистом в газете стал папаша новоиспечённого издателя. Газета с самого начала замышлялась как конкурент «Советскому Приднестровью».
    - Вот мы в ближайшее время выйдем на двадцать тысяч тиража и вся реклама будет у нас,- хвастливо как-то заявил Андрей Кандыба.- А ваши читатели-пенсионеры все перемрут, с ними умрёт и газета.
    Рассуждения Кандыбы младшего, хотя и были наивными, тем не менее заставляли задуматься. Тем более, что реально руководил газетой опытный журналист и неплохой организатор Александр Кандыба. Я пригласил Кандыбу в кабинет и без всякой дипломатии задал вопрос, в какой газете он собирается работать. Мол, нельзя же одновременно служить двум конкурирующим между собой изданиям. Кандыба заверил меня, что будет исключительно работать на «Советское Приднестровье». Однако он не сдержал своего обещания.  В «Будьте с нами» под различными псевдонимами продолжали печататься его статьи. Да и редактором формально-то значился Андрей Кандыба. Но всё это были лишь уловки. Кандыба старший продолжал хлопотать об увеличении тиража газеты «Будьте с нами». Теперь она шла не только в продажу, но и по подписке. А если ещё и учесть оттенок желтизны и либерализма, с которыми подавались материалы в «Будьте с нами», то тираж её , хотя и медленно, подрастал. За всем этим нельзя было не видеть упорных усилий Кандыбы старшего. Вспомнились слова Бориса Михайличенко, мимолётом брошенные в адрес Кандыбы: «Человек, предавший однажды...». Александр Кандыба не внял моим просьбам определиться в какой из конкурирующих газет он намерен работать и продолжал сидеть на двух стульях. И мне ничего не оставалось как уволить его.
    Да простит меня Всевышний, но со временем у меня сложилось убеждение, что предательство стало для Кандыбы способом его существования. В конце концов он и Родину предал, уехав на постоянное  жительство в Германию. В Израиль он не рискнул, там его пожалуй бы просто не поняли.
    Крах коммунистической идеологии способствовал оживлению во всех союзных республиках национальному самосознанию. Особенно ярко это проявлялось в Украине, веками мечтавшей о своей независимости (незалежности) и претендующей на какое-то особое место в Европе. Теперь всему, что ни делалось в Украине, придавалось значение национального. Интеллигенция, вдруг спохватившись, начала искать корни и признаки самобытности в театре, литературе, кинематографии... Национальные особенности отыскивались и выпячивались в украинском характере, кухне, одежде. Порой это принимало комические формы. Вдруг, как чёрт из табакерки, откуда-то выскочило украинское казачество. В толпе прохожих можно было заметить какого-нибудь субъекта в ярких шароварах, нелепом сюртуке, перекроенном из солдатской шинели и какими-то непонятными знаками отличия. Вчерашний прапорщик советской армии Лёня Городецкий  важно разгуливал по улицам Белгород-Днестровского в обмундировании казачьего полковника. В Верховной Раде мелькали перед камерами репортёров дяди в строгих деловых костюмах и вышитых сорочках. И, хотя пиджак от кутюр и вышиванка от какого-нибудь райбыткомбината, мало подходили друг к другу, зато было патриотично. Рассказывали, во Львове пассажиров, облачённых в вышитые сорочки, бесплатно провозили в общественном транспорте. Огромными тиражами начали выходить газеты и книги на украинском языке, но их почему-то мало кто читал. Ретивые чиновники от культуры в патриотическом угаре запретили демонстрацию фильмов на русском языке. Позволительно было их показывать только при синхронном переводе. Некоторые не в меру патриотичные чиновники, выезжая в Москву на различные переговоры и деловые встречи, брали с собой переводчика, хотя сами безукоризненно владели русским языком.
    Волна национальной самобытности не миновала и средств массовой информации. Срочно надо было создавать свой национальный союз журналистов. Мне довелось участвовать в его учредительном съезде. О значимости этого события можно было судить хотя бы потому, что съезд проходил в самом большом и престижном Дворце культуры «Украина» с участием первого президента независимой республики- Леонида Кравчука. Задачи перед пишущей братией выдвигались грандиозные. Журналисты должны были стать пропагандистами и проводниками всего, что способствовало бы пробуждению национальной идентичности украинского народа и государства.
   В перерыве мы вышли на площадь перед Дворцом покурить и обменяться первыми впечатлениями. Десятка два-три молодых людей молча стояли у парадного входа в здания с развёрнутыми лозунгами: «Украинськой преси- украинську мову!», «Геть комунистичну пресу!» Примерно такого же содержания звучали призывы и некоторых делегатов Учредительного Съезда. Но то, что теперь нам позволялось писать обо всём, что не запрещено законом, вызывало всеобщий энтузиазм. Аплодисментами и одобрительными возгласами мы встретили сообщение президента Леонида Кравчука, что отныне отменяется цензура. Невероятно! В то время у каждого редактора под рукой, а чаще всего в сейфе находился объёмистый справочник-перечень, в котором чётко, строго указывалось, о чём было нельзя писать в газете. Редакторам вменялись обязанности цензора. И не дай Бог кому-то из моих коллег пропустить в печати что-нибудь запрещённого этим перечнем. Выговор, лишение премии, а  то и отстранение от должности следовали незамедлительно. Обллит (цензорский комитет областного масштаба) строго следил за всеми печатными изданиями на своей территории. Считалось, что иностранные разведки большую часть необходимой им информации черпали из публикаций газет и журналов. Например, стоило мне как-то обмолвиться в своей статье о том, сколько грузовых эшелонов пропускают белгород-днестровские железнодорожники за одни сутки, как меня обвинили в рассекречивании пропускной способности железнодорожного узла. Теперь, мол, враг точно знает, сколько можно будет перебросить различных грузов через эту станцию в случае войны. В другой раз наша газета совершенно случайно сообщила сколько новорождённых появляется на свет за год в нашем городе. Оказывается, и это было великой государственной тайной. Поскольку этот бдительный враг легко мог вычислить, сколько солдат может поставить под ружьё один только город. И таких нелепостей в перечне было пруд пруди.
    День окончания работы съезда журналистов совпал с очередным концом света, объявленном в Украине незадолго до того. Конец света? А почему бы нет. Страна, на которую так неожиданно свалилась независимость, буквально опьянела от свободы. Этим воспользовались многочисленные, якобы религиозные секты, некогда загнанные большевиками в подполье. Совершенно свободно по Украине разъезжали и проповедовали представители церквей, центры которых находились далеко от Украины. Афро-американские пасторы церкви «Победа» на ломаном  русском языке учили украинцев, как жить, во что веровать. Не хотели им уступать и доморощенные мракобесы. Бывшая комсомольский функционер и журналистка Мария Цвигун, присвоив себе имя- Мария Деви Христос, объявила себя живым Богом. Новый Мессия должен был явиться народу. Как только закончилось заседание съезда, я поспешил на Софийскую площадь. Накануне пронёсся слух, что перед Святой Софией состоится массовое самосожжение ортодоксальных сторонников секты «Белое братство», которую возглавляла Цвигун. Всё пространство площади от памятника Хмельницкому до подножья главной звонницы Софийской лавры было запружено разношёрстной толпой. Многочисленные зеваки ожидали массового самосожжения и явления живого Бога. Наверное, в этот день на площади собрались все спецназовцы Киева и их агенты. Крепкие ребята в униформе и без таковой рассекали толпу на отдельные кучки и блокировали их. Скорее всего поэтому и не произошло никаких сенсаций, к тому же не явилась к своей пастве и Мария Цвигун. Позже её осудят за мошенничество и надолго лишат воли.
    Съезд, встреча с однокашниками по ВПШ и с Киевом вызывали у меня противоречивые чувства. Радовала отмена цензуры, создание национального Союза журналистов. С другой стороны становилось грустно от того, что перестало существовать многонациональное журналистское братство, имя которому Союз журналистов СССР. Бывая в Прибалтике, Сибири, на Кавказе я мог обратиться в первую же редакцию местной газеты и получить любую информацию и поддержку со стороны коллег. Мы узнавали друг друга по значку Союза журналистов. Я храню его до сих пор. Скромная чёрная колодочка с позолоченным пёрышком и хромированной надписью «Союз журналистов СССР» была пропуском в редакции газет, дома журналистов и т. д. И теперь всё это кому-то стало ненужным.
    Получив благословение самого президента на свободомыслие, мы немедленно воспользовались этим. В газете чаще стали появляться острые материалы и оценки деятельности чиновников всех рангов. Естественно, это ещё больше усиливало напряжение в отношениях властей и прессы. 
    Близились очередные выборы в местные органы власти.
    В отличие от прежних лет теперь в списки на выборные должности могло включаться бесчисленное множество претендентов. В нашем городе предстояло избрать мэра. Желание порулить городом возникло сразу у нескольких человек В их числе и действующий градоначальник Виктор Артеменко, которому больше всех доставалось от газетчиков за многочисленные упущения в работе. Такое положение, да ещё накануне выборов, никак не устраивало Виктора Фёдоровича и он не нашёл ничего лучшего, как задавить газету экономически. Прекратилась её финансовая поддержка со стороны соучредителей- городского и районного советов. И, чего уж я вовсе не ожидал, на нас натравили налоговую инспекцию. Должно быть, получившие определённое задание налоговики долго копались в наших бухгалтерских бумагах. Но серьёзных замечаний так и не накопали. И тогда проверяющие вспомнили, что где-то год назад с муниципальных газет были сняты льготы по налогам. Выходило, что весь этот год мы отчисляли в налоговую инспекцию половину того, что полагалось по новым правилам. Теперь с нас потребовали сумму, при выплате которой невозможно было продолжать выпуск газеты. Но нет худа без добра. Предвыборную кампанию мы протянули за счёт агитационных материалов различных партий и кандидатов на выборные должности. Артименко на новый срок не прошёл. Его сменил другой человек, с которым можно было договариваться и сотрудничать. 
    Мои отношения с властью всегда складывались непросто. И, наверное, не случайно, когда областная журналистская организация замыслила серию материалов под рубрикой «Пресса и власть», я удосужился открывать эту рубрику. Было подготовлено две подачи по областному телевидению. Снимал их известный не только в Одессе кинооператор Осипов, к сожалению запамятовал его имя. Известность к нему пришла после того, как он снял художественный фильм «Вертикаль» с участием Высоцкого.
    Обретение независимости ввергло Украину в полосу непрерывных выборов. Надо было перетряхнуть всю власть сверху до низу с тем, чтобы ничего уже не оставалось от коммунистического прошлого. Страну обуял невиданный до селе разгул демократии. Каждый возымел право избираться на любую должность и стремился тут же осуществить эту возможность.
    Помнится, за президентскую должность изъявили желание бороться несколько десятков человек. Были среди них известные политики, бизнесмены, деятели культуры и никому не известные отставные офицеры, домохозяйки, безработные. Мне довелось работать с одним из таких самовыдвиженцев, отставным майором авиации Олегом Зуевым. Я помог Олегу опубликовать его программу. Она мало чем отличалась от программ других претендентов на  высший государственный пост. Сплошные обещания, порой доходившие до  абсурда. У Олега Ивановича была своя оригинальная изюминка. В случае избрания его президентом, он обещал перенести столицу Украины в Одессу.
   - А это-то зачем?- поинтересовался я у будущего президента.
 - Рассчитываю на поддержку избирателей не только Одессщины, но и всего юга Украины,- не моргнув глазом отвечал Зуев.- Заметьте, до этого не додумывался ни один кандидат.
    - Может быть, потому, что это полнейший абсурд?
  - А разве вся наша жизнь и вот эти выборы не абсурд?- уклонился от ответа Олег.
    С завидным упорством Зуев обходил ближайшие сёла, агитируя за свой проект, как сделать Украину процветающим государством, а её жителей- богатыми и счастливыми.
    Не теряли зря времени и другие соискатели трона из высших эшелонов власти. У них-то возможностей было побольше, чем у Зуева. Даже в нашем, сравнительно небольшом городе, сумели побывать Александр Мороз, Анатолий Кинах, Виктор Ющенко и другие звёзды политического небосклона.
     Наибольший интерес избирателей вызывал Виктор Андреевич Ющенко. Не потому, что его больше любили или доверяли ему. К Виктору Андреевичу было много вопросов. Ющенко прибыл в город без особой помпы, в сопровождении единственного автомобиля с его помощниками и охранниками. Подтянутый, моложавый, в безупречно сидящем костюме, с роскошным чубом слегка седеющих волос, закрывавших половину лба, он поднялся на трибуну главного дворца культуры города. В биографии Виктора Андреевича было много неясного. Вся его встреча с избирателями больше напоминала допрос, чем знакомство с программой президента.
    Кто-то из избирателей спросил, является ли его новая жена гражданкой Украины. Вопрос не праздный. Дело в том, что однажды, пересекая Атлантику, Виктор Андреевич оказался в одном самолёте с гражданкой Америки- Екатериной. Более того кресла их были рядом. Завязалось знакомство. Выяснилось, Екатерина дочь украинского эмигранта- националиста. Взгляды отца Екатерина впитала, что называется, с молодых ногтей, вела активную работу в украинской диаспоре и даже занимала какую-то должность в Государственном департаменте США. Случайная, будем полагать, встреча переросла в пылкую любовь. За ней последовала и женитьба на американской гражданке. Ходили разговоры, будто Екатерина имела влияние на своего супруга и всячески поощряла его националистические, а точнее сказать антироссийские настроения.
   - Моя жена является гражданкой Украины,- отвечал Ющенко.
    И тут же последовал новый вопрос.
    - Как случилось, что ваш отец, много лет находясь в немецком плену, остался жив и невредим?
    Пришлось Виктору Андреевичу долго рассказывать о том, как его родитель неоднократно бежал из плена, но его всякий раз ловили, били, переводили в другие лагеря, но Божьей милостью, он дожил до освобождения лагеря советскими войсками. Как-то с трудом верилось в эти рассказы. Брат Виктора Ющенко Пётр однажды разоткровенничался перед журналистами и сказал, что в их родне принято по утрам пить кофе. А приучил их к этому отец, который пристрастился к кофе в фашистских лагерях. С трудом верилось в то, что утро узников фашистских лагерей начиналось с кофе. Пользуясь правом аккредитованного журналиста, задал свой вопрос и я.
    - Как намерен пан Ющенко в случае его избрания президентом строить отношения Украины с Россией?
    - Россия была и останется не только нашим близким соседом, но и стратегическим партнёром,- заученно отчеканил Виктор Андреевич.
    И , надо отдать должное, первый зарубежный визит президента Ющенко был в Россию. Хотя в последствии это ничего не решало.
    Ющенко праздновал победу. Она стоила ему неимоверных физических и моральных сил. Готовясь к президентским выборам, Виктор Андреевич создал свой блок и дал ему имя «Наша Украина». Под знамёна блока начали собираться наиболее агрессивные, националистически настроенные силы западных областей Украины. Уже в самом названии блока была заложена мина замедленного действия. В нём содержался недвусмысленный вызов украинскому обществу. Если существует наша Украина, значит есть и не наша? И она действительно не заставила себя долго ждать. «Не наши» объединились под бело-голубыми флагами «Партии регионов». Она собрала избирателей восточных и южных областей Украины. Её возглавил тоже Виктор, только Янукович. Два Виктора, два победителя схлестнулись в жестокой схватке за право управлять страной.
    Принято считать, что в начале нового тысячелетия в Украине свершилась революция. В отличие от тюльпановой, розовой революций, происходивших в бывших союзных республиках, украинская получила название оранжевой. Её идеологи и сторонники щеголяли  оранжевыми галстуками, шарфиками и другими принадлежностями туалета. С такими знаками отличия вожди украинкой, так называемой революции, Виктор Ющенко и Юлия Тимошенко гастролировали по Европе.  Их горячо приветствовали в Европарламенте, в НАТО и других высоких кабинетах европейского и американского континентов. Революционеров похлопывали по плечам, обещали немедленный приём в Европейский союз и НАТО, сулили крупную материальную поддержку. Естественно, всё это делалось для того, чтобы оторвать Украину от её векового союзника- России и, тем самым, ослабить вторую. Наивные вожди оранжевых опрометчиво бросились в объятия своих новых европейских и американских друзей и покровителей. И совсем  забыли о том, что вся экономика Украины питалась электроэнергией, газом, нефтью России. Ющенко и Тимошенко, обивая пороги европейских кабинетов, заверяли новых партнёров в своей верности и последовательности продвижения в европейское сообщество. Одновременно шло заигрывание с Россией и те же  обещания верности и дружбы с российским народом. Украина тем самым поставила себя в положение девицы, которой страх, как хочется выйти замуж и при том сохранить девственность. То , что называлось оранжевой революцией, на самом деле было грандиозным шоу, действие которого разворачивалось на главной площади украинской столицы- площади Жовтневой революции, немедленно переименованной в Майдан нэзалэжности.
    У всякой революции есть движущие силы. У оранжевой такой силой была учащаяся молодёжь, небольшая кучка националистически настроенных деятелей литературы и искусства, обделённые властью чиновники. А где же народные массы? Были и народные массы в лице придурковатой бабы Параски. Она тоже носила на себе что-то оранжевое, мельтешила перед камерами и едва ли не в обнимку стояла рядом с Ющенко и Тимошенко. А те в свою очередь изображали из себя этаких нежных, преданных, разумеется делу революции, голубков и были неразлучны. Пройдёт каких-то шесть лет и пан Ющенко будет свидетельствовать в суде против своей соратницы Юлии, обвиняя её в страшном преступлении против украинского государства и народа.
    Ах, Юля, Юля! А как всё хорошо начиналось. Ты была кумиром толпы. Чего стоило твоё изящное движение, когда ты выходила на встречу с прессой. Какое-то неуловимое движение плеч и вот уже твоя модная от кутюр шубка подхватывается на лету руками услужливой челяди. И вдруг- тюрьма... 
    А ведь как всё прекрасно складывалось!. Виктор Андреевич- президент, Юлия Владимировна- премьер. Сколько надежд связывала добрая половина избирателей с их восхождением на политический Олимп, Но, как грязно, цинично и подло были выиграны эти выборы. Таковым запомнится и время правления этих двух совершенно случайных людей в новейшей украинской истории. О выборах стоит рассказать особо.
    Они проходили в три тура, чего отродясь не бывало в Европе. В первом,  как обычно, отсеивались малоизвестные политики, отставные офицеры, домохозяйки... Во второй тур вышли два Виктора- Ющенко  и Янукович. Какая гнусная борьба развернулась между оранжевыми и бело-голубыми. Оранжевые, их ещё называли нашистами («Наша Украина») припомнили Януковичу какие-то две судимости. Оказалось,  действительно по молодости Виктор Фёдорович пошаливал, яко бы хулиганил и даже шапки срывал с прохожих. «Так ведь обе судимости сняты, - отвечали на такие обвинения из стана бело-голубых.- значит Янукович имеет полное право, как гражданин Украины, выдвигаться на любой её государственный пост. Одним словом, Виктор Фёдорович был очищен от всех своих прошлых грехов. А тут новая сенсация. Несколько дней Виктор Ющенко не появлялся на экранах телевизоров в самый разгар предвыборной компании. И вдруг предстаёт перед страной измождённым и с обезображенным лицом. Конечно же, во всех средствах массовой информации, одна другой загадочней, возникли версии. Официально, если верить окружению Ющенко, его отравили, поскольку в организме претендента обнаружен диоксин. Кто отравил?  Вот тут предположения расходятся. Одни, сразу же в случившемся увидели руку Москвы. Другие обвиняли Юлию Тимошенко. Будто бы она таким образом хотела снять Ющенко с дистанции выборной гонки и выдвинуть свою кандидатуру на пост президента. Третьи весьма доказательно убеждали избирателей в том, что Виктор Андреевич стал жертвой неудачной пластической операции 
    Желая во что бы то ни стало победить во втором туре, оранжевые пошли на неслыханные фальсификации. Кому-то стукнуло в голову, будто у многих избирателей восточных и южных областей Украины неправильные фамилии. Их надо срочно выправит, то есть перевести на украинский и в таком виде внести в списки голосующих. Что же получилось? Приходит, скажем, на избирательный участок человек по фамилии Воробьёв. Разумеется, ищет свою фамилию под литерой «в». Не находит. Начинает возмущаться. А ему говорят: «В украинском языке нет слова воробей, а есть горобец. Значит и вы Горобцов». Так Кузнецовы стали Ковалёвыми, Скворцовы- Шпаковыми и т. д. Таким образом, многие избиратели не смогли отдать свои голоса за Януковича. Тем не менее, Виктор Фёдорович победил с минимальным отрывом. На  этом, как водится в любом цивилизованном государстве, можно было бы и поставить точку. Но то в цивилизованном. В Украине подобные проблемы решались иначе. Надавив на Конституционный суд,  Центральную избирательную комиссию, где  сторонники оранжевых составляли большинство, Ющенко опротестовал результаты выборов. В третьем туре он, разумеется, победил. Украина вступила в пятилетний срок правления оранжевых. Сразу же ухудшились отношения с Россией, что самым отрицательным образом сказалось на экономике Украины и, как следствие, на уровне жизни людей.
    В моем дневнике сохранилась запись: «По моим прогнозам Ющенко может не дотянуть до второго срока». Я не ошибся. В последний год президентства Ющенко  не раз поднимался вопрос о его досрочной отставке. Однако ему удалось- таки дотянуть до новых выборов, на которых он с треском провалился. А оболганный и такой нежеланный для какой-то части украинцев Янукович, в котором видели ставленника Москвы, праздновал победу. Но и его «царствование» не принесло украинскому народу обещанного благоденствия.  Отношения с Россией, хотя и несколько потеплели, уже не могли выйти на уровень до оранжевого переворота. Окончательно разочаровалась в Украине, как в надёжном и последовательном союзнике, Европа. Охладела к ней и Америка. Каков дальнейший исторический путь Украины? Вряд ли кто-то даст ответ на этот вопрос. На него не смогли ответить и последние выборы в Верховную Раду, которые состоялись в октябре двенадцатого года.

Глава пятнадцатая.       ЧЕРЕЗ ТЕРНИ

    Был на исходе десятый месяц с того дня, когда я впервые переступил порог диспансера. На дворе всеми красками и ароматами буйствовал южный май. Приближался день моей выписки. В ожидании очередного обхода мы сидели с Галей в палате и строили планы, чем будем заниматься на воле. Я по прежнему числился в штате редакции и даже получал денежное содержание по больничному листу. Конечно же о продолжении работы не могло быть и речи и становилось страшно от того, что я вдруг оказался не у дел.
    - Вот нашёл о чём страдать. Будем почаще бывать на море, много гулять, просто отдыхать. Ты что, забыл, что нам уже скоро по семьдесят?- утешала Галя.
    В это время и вошла в палату Лариса Михайловна. Привычно, формальности ради, потыкала пяточком стетоскопа в грудь, в спину.
    - У вас всё хорошо, Виктор Михайлович. Вот и вес набрали. Будем готовиться к выписке. Признаться, мне жаль будет расставаться с вами. Десятки лет работаю в этой системе и впервые наблюдаю, когда вот так внимательно и даже трогательно опекают родственники наших больных. Я говорю про вашу жену.
    - Так не зря же я её называю женой милосердия.
   - Вот-вот,- продолжала Лариса Михайловна.- Я замечала, как во время прогулок Галина Васильевна отбрасывала в сторону каждый камешек, который встречался на вашем пути. Она у нас тут считайте, как штатный работник. Приходит точно по часам, облачается в белый халат. Вот бы всем нашим сестричкам такую дисциплину. Дальше я вас, конечно, держать не могу, а вот чтобы закрепить лечение я направлю вас ещё на два месяца в санаторий.. Нужна полная реабилитация. 
    Я никак не ожидал такого поворота. Уже видел себя во дворе своей дачи, на море. А тут ещё целых два месяца в каком-то санатории. Но Лариса Михайловна убедила нас пройти курс реабилитации. Благо, санаторий «Курортное» в каких-нибудь полутора десятках километров от нашего дома.
    - Так я же не могу передвигаться без посторонней помощи,- ещё пытался сопротивляться я.
 - Галина Васильевна поедет с вами в качестве сопровождающей.
    Это, конечно, решало все проблемы и мы через несколько дней уже имели санаторную путёвку на шестьдесят дней. Не теряя ни дня, на следующее же утро выехали в Курортное. Санаторий и село с тем же названием расположились на высоком обрывистом берегу Чёрного моря. Ещё в девятнадцатом веке здесь поправляла здоровье и развлекалась румынская знать. Эта территория до 1940 года входила в состав Румынии.   
    Мои коллеги- журналисты позаботились о том, чтобы для нас в санатории создали наиболее благоприятные условия проживания. И мы с Галей были немало удивлены, когда нам предложили отдельный домик со всеми бытовыми удобствами. Более того директор санатория из своего собственного фонда выдала Гале отдельную путёвку на весь срок нашего прибывания, не взяв с нас ни копейки. Это было выше всех  ожиданий.
    Шутка ли, целых два месяца мы могли наслаждаться здоровым морским воздухом, прогулками по старинным парковым аллеям, слушать нескончаемую музыку морского прибоя и пения птиц, любоваться с высокого обрыва игрой дельфиньих стай... Мы давно мечтали вместе побывать когда-нибудь на курорте или совершить дальнее путешествие. И Господь услышал наше чаяние- подарил такую прекрасную возможность. Особенно это было важно для Гали. Сколько сил, нервов было потрачено на ежедневные поездки в диспансер. На её плечи легли все заботы по саду, огороду, винограднику. А тут ни тебе ни обеды готовить, ни тащиться ежедневно с полной сумкой на автобус за два с лишним километра. И всё же каждую неделю Галя навещала нашу дачу, наводила порядок в саду-огороде, общалась с Барсом, который страшно тосковал во время нашего отсутствия. Заботу о нём взяла на себя добрейшая соседка Валя Орленко.
    Но даже оказавшись в такой беззаботной праздной обстановке, мы начали задумываться о возвращении на Урал.
    Ещё год назад я абсолютно был убеждён в том, что никогда по собственной воле не уеду от моря. Мне даже иногда снились сны будто я оказывался где-то в другом краю, откуда мне нет возврата к морю. И такая тоска одолевала, что я просыпался в тревоге и долго ещё после того не мог уснуть. Человек быстро привыкает к хорошему. Жизнь на юге, да ещё у тёплого моря располагает к такому мироощущению. Плохо ли, когда снег не привычное явление природы, а чрезвычайное происшествие. Когда в декабре можешь любоваться цветущими розами и хризантемами. Когда овощи, фрукты, виноград на столе так же привычны, как хлеб, картошка... Признаться, мне уже трудно было представить ужин без бокала доброго домашнего вина. Это тоже стало привычкой. Мечталось, вот выйду на пенсию и, наконец, по-настоящему займусь парусом, пойду в яхт-клуб. Благо в курортном посёлке Сергеевке, где мы к тому времени уже имели уютную квартирку, с балкона которой был виден небольшой кусочек моря. Остальное пространство горизонта закрывали соседние дома и высокие деревья. В Сергеевке был небольшой яхт-клуб. Мне не раз приходилось бывать там и наблюдать гонки юных яхтсменов. Такие состязания проводились ежегодно в начале лета. Главным призом гонок был приз газеты «Советское Приднестровье» и я, как её главный редактор, с превеликим удовольствием вручал наш скромный трофей одному из победителей регаты. Руководил яхт-клубом совсем ещё молодой, но уже известный гонщик- Саша Сметанко. Он и обещал выучить меня со временем управлять парусом. Мечталось мне так же ходить под парусом на спортивной доске или, на худой конец, овладеть водными лыжами. Всё это я откладывал на то время, когда выйду на пенсию.
    И вот я свободен от всяких служебных, общественных обязанностей. Но... слепой. Такие вот виражи закладывает порой жизнь. У нас с Галей на Украине не было никого из родственников. Все жили в Копейске. У меня из нашей некогда большой семьи оставалась лишь сестра Валентина, у Гали- единственный сын Игорь. Вот к ним-то , пусть на закате лет, мы и решили вернуться.
    Легко сказать- вернуться. Мы и представить не могли, какие барьеры встанут на пути возвращения на родину. В своё время мы с Галей приняли одно мудрое решение. Переезжая ко мне на жительство в Украину, она не отказалась от российского гражданства. Благодаря своим связям, я сумел устроить на работу в школу. Более того, она даже имела привилегию бесплатного проезда на пригородном транспорте, как ветеран труда. Будучи гражданкой другого государства, Галя не имела права находиться на территории Украины более девяноста суток. Четыре раза в году, ей надо было пересекать границу Украины и тут же возвращаться назад. На наше счастье ближайший переход государственной границы Украины находился в тридцати пяти километрах от места нашего проживания. Это была граница с Молдовой. Галя пересекала границу, выходила из автобуса и ожидала транспорт, который идёт в обратном направлении. Всё это происходило на виду у пограничников. В непогоду Гале предлагали даже переждать какое-то время в служебном помещении, потом делали отметку в паспорте и провожали в Украину до новой встречи через три месяца.
    Однако первое знакомство Гали с пограничниками не было таким приятным. Она прожила на Украине уже около полутора лет, когда мы узнали, что без пересечения границы она не может находиться на территории сопредельного государства более трёх месяцев. Нарушителей этого закона ожидали большие неприятности вплоть до выдворения из Украины или крупный денежный штраф. Ни то, ни другое нас, конечно же, не радовало. Мы начали прикидывать, как выкрутиться из этого неприятного положения. Ближайший пограничный пункт украинско-российской границы располагался под Харьковом. До Харькова не менее полусуток на скором поезде. Но, как не раз уже бывало, наши тревоги дошли до Всевышнего.
    За годы своей долгой жизни, я не раз оказывался на грани гибели или какой-то казалось бы неразрешимой проблемы. И всякий раз каким-то необъяснимым образом всё благополучно разрешалось. Вот и на этот раз, как бы случайно, мы узнали, что живёт в Беленьком некий церковнослужитель, в миру Алик, который, будучи гражданином России, регулярно пересекает границу и возвращается назад. Только ездит он не в Харьков, а на ближайшую украино-молдавскую границу. Галя нашла бородача. Им  оказался довольно молодой ещё человек, по-церковному приветливый и добрый. Оказалось, что буквально на днях он выезжает для очередной отметки в паспорте и охотно готов составить компанию Гале.
    Во время езды до границы Галя не находила себе места.
    - А вы молитесь,- заметив её волнение, предложил Алик.
    И Галя принялась твердить единственную молитву, которую знала- «Отче наш». Так и добрались до контрольно-пропускного пункта. «А вдруг не выпустят через границу»,- не покидала мысль. Поди знай, может быть эта благообразная с виду, немолодая уже женщина совершила какое-то преступление в Украине и теперь пытается бежать. И почему она целых полтора года жила инкогнито в чужой стране, будучи гражданкой России?». Вот  к автобусу подходит молодой человек в форме пограничника. Собирая паспорта, внимательно всматривается в лица их владельцев.
 - А вы что же это, впервые пересекаете границу?-настороженно обращается он к Гале.
    - Да,- отвечает она сдавленным от волнения голосом.
    - А где же вы проживали и чем занимались всё это время в Украине?
    Тут в разговор вступился Алик. Ровным спокойным голосом, не вызывающим никаких подозрений, святой отец объяснил, что в Украине женщина досматривает больного мужа, который является гражданином Украины. И что она раньше не знала, что отмечаться на границе надо каждые три месяца.
    - Уж вы поверьте,- продолжал Алик,- я могу поручиться за эту женщину.
    Молодой человек постоял какое-то время в раздумье, но, видимо, убедительный тон батюшки и вконец смятенный вид Гали как-то подействовали на него. Он молча удалился в служебное помещение.
    Прошло томительных полчаса. Кого-то из пассажиров приглашали в погранпункт, что-то уточняли, проверяли. Галя с трепетом ожидала, что сейчас назовут и её фамилию и пригласят для расспросов. Но, слава Богу. И на этот раз всё обошлось. Вот и не верь в Проведение.
    Я с нетерпением ждал возвращения Гали с границы и, наверное, волновался не меньше её. Вспомнилось несколько неприятных историй, связанных с пересечением  кордона. Однажды, когда я в очередной раз ехал на Урал навестить свою матушку, меня высадили из поезда пограничники. Видите ли им чем-то не понравилось моё удостоверение личности. Лейтенант погранслужбы провёл меня в служебное помещение. По всему было видно, шутить со мной никто не собирается. «Вот сейчас подойдёт поезд на Одессу,- тревожно размышлял я,- меня затолкнут в вагон и отправят откуда приехал» Но самое неприятное было в том, что в день отъезда я послал маме телеграмму, в которой сообщил о своём приезде. Представил как она начнёт волноваться.
    - Товарищ лейтенант, если у вас вызывает сомнение моя личность, свяжитесь с Белгород-Днестровским отделом внутренних дел. Вам подтвердят , кто я такой.
  - А мы не нуждаемся в ваших указивках,- довольно равнодушно отвечал погранец. 
     Однако после моих слов прошёл в соседний кабинет. Я не раз заглядывал на часы. До отправления поезда оставались минуты, когда лейтенант выглянул из-за полуоткрытой двери.
    - Забирайте вещи и идите в вагон. Да смотрите, чтобы в другой раз  с документами у вас было всё в порядке
    Я опрометью выскочил из приземистого помещения контрольно-пропускного пункта и побежал к своему вагону.  Кондуктор уже опускала площадку над входными ступеньками и собиралась закрыть дверь вагона.
    - Ну что,обошлось?- участливо поинтересовалась она.- Вот и слава Богу. Прыгайте, сейчас будем отправляться.
    В другой раз, а было это осенью девяносто девятого года, я возвращался из очередного отпуска с Урала. В связи с напряжёнными отношениями Украины с Россией прямые поезда до Одессы были отменены. Зато регулярно продолжали ходить поезда по маршрутам Уфа- Харьков. А из Харькова ежедневно шёл поезд до Одессы. Правда, между уфимским и одесским поездами был перерыв примерно десять часов. Помнится, я вышел на перрон и направился по подземному переходу, чтобы попасть в здание монументального  харьковского вокзала. Едва я приготовился шагнуть вниз, как неожиданно, будто из под земли, выросли два дюжих хлопца в униформе.
    - Пройдёмте,- ничего не объясняя предложил один из них.
    Крепкие пальцы рук сопровождающих прочно вцепились в обе мои руки. Мы быстро прошли в какое-то подвальное помещение. Посреди него стоял огромных размеров стол, за такими обычно играют в настольный теннис. Один из сопровождающих, видимо старший, приказал снять куртку и вывернуть наизнанку все карманы. Другой успел уже открыть мою дорожную сумку и аккуратненько выкладывал всё её содержимое на стол. Ни в карманах, ни в сумке досмотрщики не нашли ничего, что бы их могло заинтересовать. Тот, что шмонал мои карманы, даже извинился.
    - Сами знаете, какое время сейчас,- как бы оправдываясь пояснил он.
    А время действительно было тревожное. В России один за другим в разных городах взорвали несколько жилых домов. Это были отголоски военных действий на Северном Кавказе. На всех вокзалах и аэропортах предпринимались чрезвычайные меры. Задерживали и обыскивали каждого подозрительного человека. Поэтому я с пониманием отнёсся к своему задержанию. Побросал снова  вещички в свою сумку и поднялся наверх, размышляя, чем же я то мог привлечь внимание. Ну, конечно, густой южный загар, тонированные очки, усы. Ну чем не террорист?
    Все эти картинки прокручивались у меня в голове, пока я ожидал возвращения Гали с границы. Но , слава Богу, всё обошлось. Теперь каждые три месяца Галя уезжала на украино-молдавскую границу за очередной отметкой в загранпаспорте. Так мы и дожили до самого отъезда. А он был неотвратим...
    В середине июля 2006 года закончилось моё лечение и двухмесячная реабилитация в одном из специализированных Черноморских санаториев. До сего времени я числился в штате редакции и исправно получал зарплату. Но наступило время как-то устраивать мою дальнейшую судьбу. Ни о какой работе и речи быть не могло. Я едва отличал свет от тьмы. В один из июльских дней мы с Галей поднялись по крутой нестандартной лестнице редакции на второй этаж, вошли в приёмную. Навстречу с радостными восклицаниями поднялась секретарь Татьяна Орлова.
    О! Виктор Михайлович! А мы так по вам соскучились. А я тут подготовила вашу трудовую книжку, внесла необходимые записи. Так что вы теперь....
    Таня осеклась на полуслове, но я-то понял, что она не договорила. Вероятнее всего хотела сказать, что теперь я уже не являюсь сотрудником редакции.
    Прошло тридцать три года и два месяца с тех пор, как я впервые перешагнул порог редакции. На шум из своего кабинета выглянула редактор Наталья Кечина. Она сухо, приличия ради, справилась о моём здоровье, сочувственно покачала головой и, сославшись на неотложные дела, направилась к двери кабинета.
    - Вы уж не забывайте нас, Виктор Михайлович,- бросила она на прощание.
    После моей самоотставки Кечина была уже третьим по счёту главным редактором.
    Да уж не забуду, Наталья Михайловна.
    Вот уж сколько лет минуло с той поры. А я всё ещё в своих снах работаю в редакции, встречаюсь с коллегами, решаю какие-то сложные производственные проблемы, волнуюсь, переживаю и... просыпаюсь. Для незрячего человека сны-великое благо Во сне я вижу родные лица, знакомую обстановку, улицы и пейзажи и всё это настолько отчётливо, реально, что напрочь забываешь о своей слепоте. И вот теперь не во сне,  а наяву я прощался с редакцией. К сожалению рабочий день был в самом разгаре и никого из коллег на месте не оказалось. Все разъехались, разбежались по своим делам.
     Признаться я ожидал другого прощания с газетой, которой было отдано так много сил, здоровья, нервов. Нет-нет, я не рассчитывал на какие-то торжественные проводы с казёнными, в таких случаях, речами и даже слезами, а просто подошёл бы кто-то из старых соратников, положил руку на плечо и сказал:
    - Ну что, старина. Время не остановишь. Пробил, видно, и твой час уступить место молодым, дерзким, талантливым. Всё так и должно быть в этой жизни. Не вешай голову, друг. Почаще заглядывай к нам, делись своим бесценным опытом  с с молодёжью...
    Но всё произошло куда прозаичнее. Я даже не писал заявления об увольнении. Просто мне сунули в руку трудовую книжку и попросили не забывать. Даже не удосужились сказать спасибо.
    Надо честно признаться, от Натальи Кечиной я и не ожидал проявления каких-то добрых, благодарных чувств. Её отношение ко мне всегда было подчёркнуто официальным. Уж очень разными мы были людьми. А вот с Кандыбой они были, что называется, не разлей вода. Их объединяла одна особенность характеров: какой бы пост они не занимали, стремились извлечь из него максимум выгод для себя и своих близких. Как только Кечина вступила в должность редактора, она тут же восстановила в должности Кандыбу, которого я уволил в своё время за крайне неэтичный поступок. Несколько моих предупреждений не возымели своего действия и я был вынужден уволить его. Теперь, оказавшись в фаворе у нового редактора, он, несмотря на свой маленький рост, как-то умудрялся смотреть на всех свысока.
    Едва став редактором, Наталья буквально завладела редакционным автомобилем и использовала его отнюдь не для пользы газеты, а для выполнения поручений своего мужа, который владел небольшим ресторанчиком на морском побережье. Редакционная машина , за рулём которой сидел приёмный сын Кечиной, моталась по сёлам района в целях закупки продуктов для ресторана. Как и я Кечина жила в Сергеевке. И вот каждое утро редакционная машина отправлялась за ней. А это как ни как пятьдесят километров в оба конца. Для редакции, которая едва сводила концы с концами, такие гастроли сводились в немалую копеечку.
    Признаться, не в самом лучшем расположении духа покинули мы с Галей родные стены редакции. Почему-то припомнилось тогда, как сам себя я уволил с должности главного редактора. А дело было так.
    В мае девяносто восьмого года мне исполнилось шестьдесят. Ещё раньше я решил ля себя, как только доживу до пенсии, сразу же сброшу с себя тяжкие гири редакторства. Пойду работать завотделом, на худой конец, рядовым корреспондентом. Так я и поступил.
    В один из майских дней девяносто восьмого я привычно вошёл в свой кабинет, сел за стол, взял листок бумаги и набросал приказ: «В связи с достижением пенсионного возраста считаю невозможным своё дальнейшее пребывание в должности главного редактора...» Этим же приказом исполняющим обязанности главного я назначил Владимира Крамаренко. Благо над главным редактором газеты не существует прямого начальства. Есть, конечно, соучредители в лице городского совета и районной администрации, но они не наделены правом назначения и отстранения главного редактора газеты. А потому я и принял решение не советуясь с ними.
    Отдаю проект приказа секретарю Александре Георгиевне для надлежащего его оформления. Через минуту Георгиевна появляется в проёме двери с лицом полным недоумения и даже какой-то растерянности.
  - Виктор Михайлович, как же так? Что же это вы придумали?
    - Так надо , Георгиевна.
    - Но ведь такие дела может решать только сессия городского совета,- пытается рассуждать секретарь.
    - Формально, это так. Но мне не известно когда состоится очередная сессия. И потом, я бы не хотел, чтобы кто-то распоряжался моей судьбой...
  Ещё большей неожиданностью было моё решение для Владимира Крамаренко. Но дело было  сделано. Без лишних формальностей передал Володе ключи от кабинета, сейфа и гаража. Усадил его в редакторское кресло, а сам пошёл в кабинет, где до этого трудился завотделом Крамаренко.
    Не буду рассказывать, какие пересуды, догадки, предположения вызвал мой поступок в городе и районе. Меня это уже не интересовало. Я был абсолютно счастлив. Наконец-то мне удалось сбросить с себя огромный груз забот о том где и по какой цене закупать бумагу, плёнку специальной пластины, как удержать тираж газеты, пополнить скудный редакторский бюджет. Всё это я теперь перекладывал на плечи бедного Владимира Степановича Крамаренко, который очевидно ещё не осознавал, какая ответственность навалилась на него. После того, я ещё восемь лет работал заведующим отделом социальных проблем, до того случая, пока меня не ослепили.
    Формально я теперь был совершенно свободен и мог хоть сегодня покинуть Украину. Но как только представлял, что мне придётся уехать из этого благословенного уголка старой Бессарабии, из края виноградников, обильных полей и садов, из мест необыкновенно трудолюбивых и щедрых людей, как на душе становилось тошно.
    Когда мы только перебрались на жительство в курортную Сергеевку, я с некоторой завистью поглядывал на здешних пенсионеров. Довольно ещё бодрые, загорелые пожилые люди, в простеньких шортах и шлёпках на босу ногу беспечно прогуливались по утопающему в зелени курортному городку. Здесь буквально на каждом шагу можно было свернуть с тропинки и расположиться на открытой террасе под сень виноградной лозы. Заказать стакан доброго бессарабского вина и просто посидеть, неторопливо потягивая его и наблюдая пёструю суетную и шумную толпу курортников, радующихся прекрасной погоде и тому, что впереди ещё целый отпуск. Вот выйду на пенсию мечталось мне и точно так же буду наслаждаться жизнью. Правда, я не собирался полностью уподобляться этим сибаритам. Были у меня планы, да ещё какие!  Планировал серьёзно засесть за мемуары, наконец-то , не торопясь и вдумчиво перечитать всех лауреатов Нобелевской премии по литературе. А ещё- погонять под парусом, благо на ту пору в Сергеевке ещё работал небольшой яхт-клуб. Но всё это было перечёркнуто одним неверным движением скальпеля незадачливого микрохирурга Цесельского. А ещё ведь кандидат медицинских наук. Как он додумался проводить подряд две сложнейших операции на двух глазах с перерывом в один месяц? Может быть экспериментировал со мной, собирал материал для докторской  диссертации? Бог его знает и Бог ему судья.
    В Сергеевке мы собирались жить долго и уютно, принимать гостей с Урала, часто бывать на море, вечером гулять по тенистым улицам курорта или где-то уютно устроившись на скамейке слушать о чём говорит море. Поэтому и квартиру свою обустраивали соответствующим образом. Завели приличную стенку где-то четыре на два с половиной метра, кухонный гарнитур, всю необходимую бытовую технику, ковры на стены и на пол, что тогда ещё не было признаком дурного вкуса. Особенно умиляла уютная, во всю ширину квартиры застеклённая лоджия, с которой можно было видеть море. И как это можно было бросить всё сейчас же , немедля?!
Немножко утешало то, что все копейчане в один голос советовали нам бросить всё и возвращаться на родину. Перед нами во всей сложности встала проблема: как всё это нажитое , накопленное перевезти в Копейск. Оказалось, что если нанять контейнер, то он обойдётся дороже того, что в нём перевозится. Продать- тоже было нереально поскольку к тому времени волны мирового кризиса 2008 года уже докатились и до благословенных черноморских берегов. Мгновенно обрушились цены на недвижимость. А пустить в квартиру постояльцев мы тоже не решались. Оставалось одно- закрывать дом на ключ и отправляться на Урал только с тем, что называлось ручной кладью.
    Наши страдания в связи с возникшими проблемами были частично вознаграждены. Господь и на этот раз не оставил нас. Нам удалось довольно выгодно, по тем временам, продать свою дачу в Беленьком. Купил её добрейший, работящий молдаванин Иван Семёнович. Купил со всей обстановкой и даже собакой. Ивана Семёновича больше всего прельстил участок при даче- почти треть гектара. Трудолюбивый молдаванин  мог на земле чудеса творить. Наш покупатель, не дожидаясь окончательной сделки, завёл кур, обнёс усадьбу сеткой, выпилил старые фруктовые деревья и намеревался заменить их наиболее плодоносными, невосприимчивыми к болезням саженцами яблонь, груш, слив, абрикосов, винограда... Со слезами на глазах мы ожидали расставания с нашим верным и милым Барсом. Но утешало одно, Барс подружился с Иваном, который уже жил с нами под одной крышей. Правду говорят, собаки чувствуют доброго и порядочного человека. Вскоре Барс уже осторожно и деликатно брал печенюшки или сухарики из губ Семёныча. Иван, как и мы не стал привязывать собаку на цепь и она вольготно разгуливала теперь уже по огороженной усадьбе.
    Прежде чем съехать с усадьбы мы провели крупную благотворительную акцию: раздали людям всё то, что нам показалось лишним. Подарили прекрасный синтезатор «Ямаха», магнитофон, стереопроигрыватель с набором пластинок... Одних только мужских костюмов раздали пять штук. А сколько курток, рубашек, платьев, халатов разнесла Галя по соседям мы даже и не считали. И удивительно,   почувствовали при этом какое-то облегчение. Радовало, что всё это ещё послужит людям. А из подвала мы подняли и раздали около ста банок варений, соков, солений, салатов. 
    Веками в пределах единого государства в мире, дружбе и согласии жили два великих славянских народа, вернее две родные сестрички- Украина и Россия. Но вот к власти пришли неразумные правители и постановили, мол Украина- это вовсе не Россия, а Россия, стало быть, - не Украина. И начали в Украине всем этническим русским шлёпать в паспорта «Гражданин Украины». Так в одночасье десятки миллионов россиян стали гражданами Украины. А кто отказывался ставить такой штамп, тот не мог прописаться, устроиться на работу, получить заработанную пенсию... Словом , лишался всех гражданских прав. Несогласным с таким положением говорили: «Не хочешь быть гражданином Украины, поезжай в свою Московию». Вот так и в моём паспорте вначале девяностых появился штамп, закрепляющий за мной статус гражданина Украины. Тогда я посчитал, что в этом ничего нет страшного и как только захочу вернуться в Россию, упакую вещички, возьму билет на поезд Одесса-Челябинск и гуд-бай Юкрейн. Наверное  так рассуждали многие россияне. Но когда попытались вернуться на свою историческую родину, столкнулись с множеством препон, которые нагородили украинские чиновники. Да, как выяснилось позже, и российские от них не отстали.
    Чтобы вернуться в Россию, надо было отказаться от украинского гражданства, собрать тьму различных бумаг и справок, которые бы подтвердили, что ты никого не зарезал, не угнал машину, не должен налоговой инспекции, что ты не алиментщик и не носитель каких-нибудь заразных болезней, и прочее, и прочее. Делать было нечего и Галя отправилась по чиновным кабинетам собирать справки. На это ушло у нас около трёх месяцев.
   И вот я уже выписан из квартиры, упакованы вещи, куплены билеты на поезд. Остаётся заручиться последней, главной справкой в отделе ВИЗ и регистрацией, которая бы подтверждала, что я уже не являюсь гражданином Украины и ничего ей не должен. Вот за этой справкой и направилась Галя в один из осенних дней в ОВИР. Уж лучше бы она туда не ходила. Чиновница, которая вела наше дело, без тени смущения на лице сообщила: «Папка с вашими документами потеряна». С Галей едва не случился удар. Она горько разрыдалась. 
    - Что же нам теперь делать? Ведь мы уже выписались из квартиры, купили билеты? Многие справки действительны только месяц?
    -Женщина, ну что вы так убиваетесь? Снова пропишитесь, соберёте все справки, тем более вы теперь знаете где их выдают и поезжайте себе с Богом.
    Не знаю, как только тогда выдержала Галя. Домой она вернулась никакая и дала волю слезам. Но, плачь, не плачь, а с утра снова надо было пойти по кругу, добывая пресловутые бумажки, без которых, как заметил классик, ты букашка. За некоторыми из них нужно было снова ехать в Одессу. Они готовились целый месяц. Значит через месяц снова надо было ехать за девяноста километров. Но и этот круг ада был пройден.
    Отъезд назначен на пятнадцатое декабря восьмого года. Теперь мы ломали голову над тем, как доставить до автобусной остановки восемь увесистых тюков ручной поклажи. Но , слава Богу, всё разрешилось благоприятным образом. Из Беленького нас приехала проводить семья Орленко- Славик и Валя, их младший сын Саша с женой Мариной. Пришли на остановку наши  добрые  друзья по Сергеевке- Миша и Тоня Негоновы, Тамара Михайловна Орлова, наша землячка родом из Магнитогорска. Это она в своё время помогла нам найти в Сергеевке подходящую квартиру. И вот теперь, на автобусной остановке, когда уже все вещи благополучно были размещены в багажнике и салоне, состоялось трогательное прощание. Сколько слёз было пролито, сколько добрых слов и напутствий услышали мы от этих простых и таких душевных людей. Саша с Мариной вызвались проводить нас до Одесского вокзала. Они же разместили все наши вещи в вагоне. С двойственным чувством покидал я Украину. Во мне одновременно жили любовь и неприязнь. Я не принимал Украину националистов, оранжевых бузотёров, враждебно настроенных ко всему русскому. Но была и другая Украина- страна добрых , отзывчивых людей: наших соседей, коллег по работе, просто знакомых и незнакомых людей. Вот эту Украину я отрывал от себя с кровью. Своё настроение я выразил в стихотворении «Прощание с Украиной».

           Прощай чужая Украина-
           Страна предателей, лжецов, 
           Оплот оранжевых кретинов,
           Продавших родину отцов.

           Прощай родная Украина, 
           Соседи милые, друзья...
           Тебе я был приёмным сыном, 
           Но, словно мать , любил тебя.

           Прими меня, моя Россия, 
           Седого старого слепца...
           Я не был идеальным сыном,
           Но верным буду до конца.

    На вокзале в Челябинске нас встретил сын Гали Игорь и внук Вадим. Мы были гостеприимно встречены семьёй Игоря. Нам была предоставлена большая комната вопреки нашим возражениям. Молодой семье пришлось ютиться в маленькой . А это-  спать и телевизор смотреть сидя на полу, питаться на краешке стола и много других неудобств...  И так целых три года. Мы понимали насколько трудно всё это было для них, переживали. И, конечно, безмерно благодарны за их терпене. Дай Бог им здоровья.
    Конечно же, Россия приняла меня, но очень сдержанно, если не сказать сурово. Надо было теперь восстановить российское гражданство и снова сбор несметного числа различных  бумаг. 
Всё это опять легло на плечи Галины. Сразу же выяснилось, что выданные  на Украине документы надо перевести на русский язык. И мог это сделать только человек, имеющий на это лицензию. А где ты на Урале найдёшь профессионального переводчика с украинского? Советовали, что мол где-то в Челябинске есть такая фирма, где тебе хоть с китайского переведут. И опять же сам Господь Бог пришёл нам навстречу. Как-то, будто совершенно случайно, Галя познакомилась с человеком, который назвался Анатолием Петровым. Анатолий Николаевич был тем самым лицензированным переводчиком с украинского языка. Российские чиновники, оказалось, не отличались своей услужливостью и вниманием к посетителю. Не было ни одного случая, чтобы за один заход мы оформили какую-то справку. Обязательно надо было повторно, а то и по третьему разу придти за одним документом. Доходило до абсурда. Скажем, приходит Галя в отдел регистрации и виз  и говорит чиновнице: «Вы мне составьте список всех необходимых справок, которые я должна вам принести, чтобы зарегистрировать мужа в моей квартире». Чиновница набрасывает список из четырёх пунктов.
    - Соберёте вот эти справки и приходите.
    Так и делает Галя. Через несколько дней приходим со всеми обозначенными в списке бумажками. Чиновница делает удивлённое лицо.
    - Позвольте, у вас не хватает ещё двух справок.
  - Как? Вот же список документов, которые вы сами мне написали,- возмущается Галя.
    И так было не один раз. Однажды я присутствовал при таком разговоре и , конечно же, не сдержался и довольно резко высказался по поводу компетенции чиновной дамы. Когда мы покидали кабинет, она обратилась к Гале, мол в другой раз вы можете приходить одна, без него, намекнула она на меня.
    - Вот какая,- возмутилась Галя, когда мы вышли на улицу,- делает вид, что не узнаёт меня.
    - Ты о ком это?
   - Да об этой вот даме, которая гоняет меня. Несколько лет назад мне надо было оформить заграничный паспорт. Умные люди посоветовали, если хочешь ускорить дело, подсласти чем-нибудь чиновницу. Тогда я подарила ей приличный чайный сервиз. И дело было сделано. Паспорт я получила без лишней волокиты. А теперь делает вид, что не знает меня.
    К счастью это был наш последний визит в ОВИР. Через пару дней нам позвонили и вежливо пригласили прийти за документами. Мне дали вид на жительство, а значит и разрешили зарегистрироваться в квартире супруги на правах квартиранта. Даже определили сумму, которую я должен был выплачивать ежемесячно за постой в квартире законной жены. Это ли не абсурд? Через какое-то время мне был вручен российский паспорт. Наконец-то Россия признала меня  своим гражданином. Я был безмерно благодарен ей за это.

Глава шестнадцатая.        ОБРЕТЁННЫЕ  КРЫЛЬЯ

    За свою жизнь я трижды покидал Копейск. Впервые семнадцатилетним пареньком уехал в Казахстанский техникум  механизации и электрификации. Но через два года вернулся и перевёлся на вечернее отделение горного техникума. Потом уже взрослым, женатым мужчиной переехал в Тюмень. В областном центре и в окрестных сельских районах прожил целых семь лет. Учился, учительствовал. Моя последняя командировка, теперь уже в Украину затянулась аж на тридцать три года. И вот я снова в Копейске. В пору моего детства  в городе было всего лишь две четырёхэтажки- здание угольного треста и Горпромуча. Так в народе называлось училище тридцать четыре. Теперь же город раздвинул плечи целыми проспектами многоэтажек, площадями, скверами... Об этом мне рассказывала Галя во время наших прогулок. Излюбленным местом стала площадь Славы. В погожие летние дни особенно приятно было посидеть у фонтана. Созерцать и слушать воду всегда для меня было увлекательным занятием. Сидя у фонтана и слушая его равномерный шум, представлял море. А гомон многочисленных стрижей напоминал чаек. Мысленно я возвращался к Чёрному морю и невольно складывались строчки.

          У фонтана я слушаю море, 
          Мне стрижи заменили чаек.
          И по южным морским просторам
          Я теперь уж не так скучаю.

    А однажды мы забрели в городской сад. Я попросил Галю провести меня в ту аллею, где много-много лет тому назад мы прощались с детством и на долгие десятилетия расстались друг с другом. 
    - Здесь так всё изменилось,-объяснила Галя.- И вряд ли мы найдём то место.    
    - А ты подведи меня к центральному входу в сад, а там уж я сориентируюсь.
    Мы прошли в боковую аллею справа от центрального входа. Стояла ранняя осень. Я слышал, как первые листья с лёгким шелестом уже ложатся на землю. Мы молча постояли, прислушиваясь к тишине, вспоминая то далёкое лето пятьдесят пятого года.
    - Ты представляешь, прошло более полувека. Неужели это когда-то  было с нами?
    - Было, Галя, было. И здесь. И будет.
    Начиналась новая полоса моей жизни. Что ждало впереди.?
    Первым, кому я позвонил по прибытии в Копейск, был мой старый приятель, коллега по журналистскому ремеслу- Виктор Чигинцев. Он как-то незаметно ввёл меня в коллектив редакции. Ни одного знакомого лица, ни фамилии. Вот уж, поистине, «здравствуй, племя младое, незнакомое!» Меня встретили, как родного. Да, оказывается, здесь меня и не забывали. В редакционном музее обнаружился мой портрет. Редактор газеты Людмила Белякова предложила публиковаться в родной газете. Чему я безусловно был рад.
 «Копейский рабочий» готовился к своему восьмидесятилетию. И очень кстати оказались мои очерки, вернее главы из книги «Белый конь на зелёной траве», в которых рассказывалось о газете и её людях шестидесятых- семидесятых годов. Мы с Галей были почётными гостями почти на всех мероприятиях, посвящённых юбилейной дате: в редакции, в музее, доме творчества. Не забыли нас пригласить и на корпоративную вечеринку, где мы тоже были среди почётных гостей. Я снова чувствовал себя в своей стихии среди родных мне по духу людей. 
    Из близких родственников в Копейске у меня осталась единственная моя родная сестра Валентина Михайловна. Она по-прежнему со своим мужем Петром Федорцом жила на улице Бойко в своём домике. Время от времени мы навещали стариков.
    Однажды в нашей квартире по улице Томилова раздался звонок. Я поднял трубку.
  - Вы Виктор Михайлович Соколов?- справился женский голос. 
    - Да.
    - Вы брат Валентины Михайловны Федорец?
    - Так точно. А кто это интересуется мной.?
  - А я- Татьяна Фёдоровна Хавротина- групорг городской организации общества слепых. Ваша сестра одна из моих подопечных. Я недавно побывала у неё. Разговор зашёл о вас, о ваших проблемах. Так вот что, Виктор Михайлович, приходите в нашу организацию, ей Богу, здесь вы найдёте новых друзей и какие-то полезные для себя занятия. Приходите, не пожалеете.
    Помнится, я поблагодарил Татьяну Фёдоровну, но ничего определённого не пообещал. Через какое-то время снова звонок. И та же Татьяна Фёдоровна снова начинает убеждать меня зайти в первичную организацию инвалидов по зрению,  которая объединяет сотни слабовидящих и совсем незрячих людей. Хавротина назвала адрес организации и просила непременно в ближайшее время побывать там.
   - Вот пристала,- пожаловался я Гале.- Ну что мне делать в этом обществе? Представляю, как собираются там такие же, как я несчастные люди и начинают рассказывать друг другу о своих проблемах, невзгодах. Я не люблю и не хочу жаловаться. Значит делать мне там нечего. Нам с тобой и дома дел хватит. Пора садиться за вторую книгу. Мы ведь обещали читателю продолжение, а слово надо держать.
    - Смотри , Витя. Может быть стоит зайти, поинтересоваться, что это за общество, что за люди там собираются и чем занимаются,- посоветовала Галя.
    И вот как-то между делом мы забрели по указанному адресу и познакомились с председателем городской организации инвалидов по зрению- Татьяной Бганиной.
    - О,- радостно встретила нас Татьяна Ильинична.- Мы о вас наслышаны. Вы ведь журналист?
    - Да,- отвечал я.
  - А мы как раз собираемся наладить выпуск настоящей, серьёзной газеты. Мы и сейчас выпускаем её,  но не всё получается. Надеюсь, что как раз вы-то и поможете наладить дело. Поставить его на профессиональную основу.      
    При слове-  газета, что-то ёкнуло у меня внутри. Задела меня Татьяна Ильинична, задела. С газетой связана вся моя жизнь. В школе- это классная стенгазета. А когда стал студентом, как-то само собой оказался в составе редколлегии, а потом и редактором газеты историко-филологического факультета. Свою газету мы выпускали на «простынях»- склеивали воедино шесть, а то и восемь листов ватманской бумаги. Наша газета носила выспренное название «Юности честное зерцало». Ну и никуда не  спишешь сорок лет работы в профессиональной прессе. Вот почему предложение организовать выпуск какой бы то ни было газеты, меня захватило И это стало последним аргументом для  вступления в общество инвалидов по зрению.
    - А ещё,- оживлённо продолжала Татьяна Ильинична,- мы приглашаем вас с Галиной Васильевной в наш хор. Нам хронически не хватает мужских голосов А ещё у нас есть компьютерный класс, рассчитанный на обучение слабовидящих и совсем незрячих людей. Ну а если вам потребуется взбодрить, подтянуть физическую форму, к вашим услугам тренажёр.
  - А как называется ваша газета?- полюбопытствовал я и можно ли её пощупать?
    - Газета называется «Восовец».
    - А что или кто это- восовец?
    - Это член всероссийской организации слепых.
 С этими словами Татьяна Ильинична протянула мне несколько скрепленных листов бумаги.
    - Пока мы выпускаем газету от случая к случаю, но хочется,  чтобы она стала регулярным изданием. Это моя голубая мечта,- горячо заключила собеседница.
  - Ну, что ж, подумаем,- пообещал я.- Признаться, вы  заинтересовали меня своим предложением.  Очень хотелось бы приобщиться к своей стихии, к газетному делу.
    Мысль о создании, пусть даже корпоративной газеты, целиком захватила меня. Ни о чём другом я и думать не хотел. Через день поделился своими соображениями с Татьяной Ильиничной.
 -Газете нужен оригинальный и оправдывающий её направление заголовок.  Предлагаю назвать её «К свету». Почему? Да потому, что люди с ограниченным зрением, пожалуй, как никто другой, тянутся к свету. И не только к физическому, но и к свету общения, знаний,наконец, к духовному свету. Вас устраивает такая идея?
   - Я только- за,- горячо подхватила Татьяна Ильинична.- Делайте так, как посчитаете нужным.
   Без особого труда мы с Галей набрали материалов на первый номер новой газеты.
    Я соответствующим образом обработал их, определили основные рубрики. Любовь Дробнич набрала текст на компьютере. И вот уже готов первый номер.  Пришлось поработать и над дизайном заголовка, придумать и девиз издания «Наши возможности ограничены, воля к жизни- безгранична». Следующий номер уже представлял собой  этакую пухленькую брошюрку в ламинированных обложках и с иллюстрациями. Так это же настоящий журнал, подумал я и тут же предложил Татьяне Ильиничне изменить статус издания. В дальнейшем именовать его, как общественно просветительный журнал- издание  Копейской организации ВОС. 
    Татьяна Ильинична будто только и ждала этого.
    -Ну конечно, конечно,- с энтузиазмом подхватила она.-  Такого издания нет ещё ни в одной первичной организации  области.
    Журнал представлял собой брошюру тридцати, а иногда сорока страниц. Ламинированный, иллюстрированный фотографиями. На первом же областном смотре- конкурсе корпоративных средств массовой информации мы завоевали диплом, а мне, как редактору вручили портфель. Наша работа была признана и оценена на областном уровне. Я снова почувствовал себя при деле, а свой труд общественно значимым. Жизнь приобретала новый смысл.
    Мы стали регулярно помещать в своём журнале творческую страницу «Вдохновение». Таким образом наши самодеятельные поэты- члены литературной гостиной  получили возможность публиковать свои произведения. Надо сказать, среди них нашлось немало интересных, самобытных любителей поэзии: Лидия Хусаинова, Татьяна Бганина, Екатерина Мациевская. Лидия Хусаинова к тому же  принимала самое активное участие во всех делах организации. Я и сам снова начал писать стихи. Мои стихи, как в прочем и  других самодеятельных поэтов, стали включать в концертные программы нашего коллектива художественной самодеятельности. Со своими виршами мы выступаем в различных творческих конкурсах и тоже не безуспешно. Совершенно неожиданно для себя дважды становлюсь лауреатом областного конкурса самодеятельных поэтов. Уже поднаторев, решаюсь читать свои стихи на областном смотре художественной самодеятельности. И снова- первое место. На смотре я читал своё самое свежее стихотворение «Возражение Шиллеру». Пожалуй, приведу его целиком.
    Великий немецкий поэт и драматург Фридрих Шиллер как-то заметил, умереть- это что? А вот жить слепому-  это трагедия. Я взял на себя дерзость и возразил классику. Вот что из этого получилось.
          Поэт сказал, уж лучше умереть, 
          Чем жить годами в темноте кромешной...
          Однако, как на это посмотреть, 
          Не будем утверждать поспешно.

          Не просто жить не видя милых лиц,
          Не  наблюдая, как растёт сынишка, 
          Не радоваться шелесту страниц,
          В руках лаская новенькую книжку.

          Не видеть, как уносят журавли
          Осенний день, как лист сухой кружится, 
          Как тёплый пар восходит от земли,                           
          В весеннем свете всё вокруг лучится.

          Совсем непросто вдруг среди толпы
          Остаться одному, не смея сделать шага:
          Враждебный мир и беззащитен ты
          И не спасёт тебя твоя отвага

          И всё же возражу я мудрецу:
          Слепому жить и трудно и опасно, 
          Да только унывать нам не к лицу, 
          Ведь жизнь у нас одна- она прекрасна!
    Между тем рукопись книги «Белый конь на зелёной траве» оставалась без всякого движения. Из Белгород-Днестровского мы привезли книжку в единственном экземпляре. Тамошние друзья-полиграфисты сработали для меня подарочный вариант. В полиграфическом смысле книжка была сделана безупречно. Её приятно было подержать в руках и, как мне говорили, оформлена она была очень даже прилично. Но как её запустить в тираж- думали мы. Галя сунулась было в одну, другую типографию, но там брали заказы только с большим тиражом и заламывали такую цену, что мало не покажется. А нам-то надо было всего несколько десятков по нашим доходам.
    И вот однажды, ох, уж эти случайности, знакомлюсь заочно с владелицей частной типографии Еленой Ивановной Блюм. Её полиграфическая фирма располагалась в том же здании где когда-то печатался «Копейский рабочий». Елена Ивановна объяснила, что им , конечно же, не выгодно браться за малый тираж, мол себе дороже.
    - Ну вы как-нибудь принесите рукопись, может быть что-то и придумаем,- согласилась наконец...
    Уже на следующий день мы с Галей были по указанному адресу по улице Ленина. С собой захватили рукопись и диск с компьютерным набором книги. Знакомимся с Еленой Ивановной, ведём разговор о её бизнесе. Оказалось, под её началом трудятся ещё старые полиграфисты, которые делали в этих стенах городскую газету. И, что самое интересное, кто-то из переплётчиков вспомнил и меня. Разговор наш пошёл как-то потеплее. Между тем Елена Ивановна прикинула во что обойдутся нам пятьдесят экземпляров. Сумма получилась вполне приемлемая. Менее моей месячной пенсии. 
  - Через пару месяцев позвоните,- попросила Елена Ивановна, прощаясь.
   И действительно не прошло и двух месяцев, как мне позвонили, мол книжка готова, забирайте хоть сегодня. Нам оставалось только вызвать такси и загрузить тираж в багажник. Я с трудом заволок на второй этаж два неподъёмных тюка своих собственных трудов. «Это тебе не пёрышком чирикать». Дома уже внимательнее рассмотрели, как была сработана книжка. В общем-то здорово. Старые переплётчики не потеряли вкуса и мастерства. В короткое время мы раздали почти все книжки своим друзьям, знакомым, родственникам. 
    Обычно ревнивая, сдержанная в оценках труда своих коллег писательская братия на удивление тепло встретила появление на литературном горизонте Копейска ещё одного своего конкурента. Раньше всех откликнулся в одной из своих публикаций в «Копейском рабочем» блестящий журналист и публицист Виктор Чигинцев. Он прочитал книжку ещё в рукописи и теперь тепло отзывался об авторе и его скромном труде. Позже, во время презентации своей очередной книги, другой копейский прозаик Виктор Ружин публично заявил, что «Белый конь...» стала для него настольной книгой. Виктор Маркович подарил мне несколько своих книг. Пригласил в гости. Без преувеличения я назвал бы Ружина мастером короткого психологического рассказа. И не только. Узнал, что он трудится над крупным эпическим произведением. А Игорь Винк, известный исследователь истории российских немцев и успешный публицист, выпустивший две книги на эту тему, как-то заметил, что «Белый конь...» прошёл по программе семейного чтения Винков. Восторженно отозвался о книжке Юрий Кищенко- бессменный певец и романтик шахтёрского труда, выпустивший семь поэтических сборников. По большому счёту мы не были конкурентами. Каждый трудился в своём жанре и, если можно так выразиться, со своим человеческим материалом.
   Вдруг узнаю, центральная городская библиотека готовит презентацию моей книги. Идею подала Татьяна Бганина. Поделилась ею с библиотекарем Татьяной же, только Вдовиной. И вот они вдвоём развернули кипучую деятельность по подготовке к презентации. У входа в библиотеку появилась афишка, извещающая о дате и времени встречи. Сообщила своим читателям о предстоящем событии и газета «Копейский рабочий», за что я безмерно благодарен коллегам-журналистам.
    И вот в назначенный день и час в читальном зале библиотеки собрались местные литераторы, читатели и просто любопытствующие. Мы с Галей едва успевали отвечать на вопросы присутствующих. Встреча прошла тепло и трогательно. Сколько добрых, искренних слов услышал я в тот вечер. Мои новые друзья и доброжелатели высказывали благодарность за предоставленную им возможность прикоснуться к событиям и людским судьбам, изображённым в книге. В конце встречи некоторые из её участников оставили свои отзывы и пожелания.
     «В.М. Большое спасибо за встречу, книгу, ваше творчество, стихи! Будьте здоровы и ещё много Вам успехов!!!»
    «Благодарю за прекрасные минуты.»
    «Я благодарю судьбу за встречу с вами. Желаю вам всяческих благ, здоровья.»
    «.... Это обязательное чтение для каждого копейчанина! Впечатление такое, как будто бы побывала в том времени. Спасибо за встречу, за книгу, за то , что вы есть...»
    Я был безмерно благодарен своим новым коллегам-инвалидам по зрению. Татьяна Бганина, Тихон Лопашов, Алексей Шестаков наладили выпуск аудио-дисков с моей книгой. Несколько десятков их с автографом было роздано на презентации, поскольку печатной-то книги у меня уже не было. В этом я видел не только поддержку, но и благородство поступка настоящих друзей. Такое отношение окрыляет человека, поднимает над суетностью и мелочностью бытия, подвигает на добрые бескорыстные дела, на благо окружающих тебя людей. В такие минуты невольно переосмысливаешь свою жизнь, своё предназначение. Наверное, такое настроение и подтолкнуло меня к новому стихотворению «Время пришло отдавать». 
 
          В несуетный час размышленья
          О смысле всех прожитых лет
          Приходит к тебе озаренье-
          Зачем ты явился на свет.

          Увы! Безотрадна картина,
          Хотя и по совести жил. 
          Взбираясь к карьерным вершинам,
          От жизни лишь брал, да копил...

          И вот он достаток, почтенье.
          Тебе бы на всё наплевать,
          Да жить без забот и сомнений,
          Но время пришло отдавать.

          Людям- щедрость, любовь. Богу- богово
          Подари, словно шубу с плеча.
          Помоги бедняку, убогому,
          Не завидуй дворцам  богача...

          И творишь ты добро бескорыстно, 
          И награды за это не ждёшь.
          Видно , есть в тебе божия искра,
          Значит, праведно ты живёшь.

    Журналистское ремесло, да и сама судьба предоставили мне прекрасную возможность наблюдения и плотного общения с людьми самых разных социальных слов общества. В тубдиспансере долгих десять месяцев мне довелось бок о бок прожить с людьми, пренебрегающими законами и моралью, бывшими заключёнными. С людьми, которые довольствовались малыми, чаще всего порочными радостями этой жизни. Курение, сомнительного качества алкоголь, наркотики были для них не только радостью, но и смыслом существования. Никаких других проблем для них не было.
    Но есть другой сорт людей. С ними меня свела судьба, когда я вступил во Всероссийское общество слепых. Вспомнилась картинка из детства. В нашей дальней родне был незрячий человек. Изредка, по большим праздникам, его приглашали к общему застолью, скорее всего, как гармониста. Я видел, как дяде Саше кто-то подносит стакан, кормит его с рук и ужасался тому, как страшно быть слепому человеку. Ведь он даже не знает кто и чем его угощает. Одна только мысль, что подобное может случиться со мной или с кем-то из моих близких, приводила меня  в трепет. Как можно жить в полной темноте? Просыпаться по утрам, открывать глаза, а перед тобой всё та же ночь. Выходить в ясный день на улицу, поворачивать лицо к солнцу и чувствовать только его тепло, не видя самого светила. Не знаю почему, но такие мысли посещали меня тогда, когда ещё был вполне зрячим, хотя и близоруким человеком. Потеря зрения, невозможность наблюдать окружающий мир во всём многообразии света и цвета ввергает человека в глубокую депрессию. Зрячий знает, что после ночи обязательно наступит день, после хмурой ненастной погоды сколько бы она не продолжалась, выглянет солнце. И произойдёт это не сегодня, так завтра, не завтра так через неделю, месяц. У незрячего нет такой уверенности и даже надежды. Для него ничего не остаётся, как пренебречь депрессией, презреть её и продолжать жить полнокровной и даже плодотворной жизнью.
    Говорят, от людей с заметными физическими изъянами исходит негативная энергия. Может быть , поэтому они и не располагают к общению. Признаться, я и сам когда-то избегал лишних контактов с инвалидами. Эти люди тонко чувствуют негативное отношение к себе и тогда или откровенно дерзят, или замыкаются, но далеко не все. Меня судьба свела с людьми, для которых ограничение по зрению, или даже полная слепота не стали препятствием для их физического, интеллектуального и духовного развития.
    Я всегда поражался, когда слышал заразительный смех Нади Литвиновой или то, как она поёт. В свои двадцать пять лет девушка не замкнулась в четырёх стенах. Надя освоила чтение и письмо по Брайлю и теперь делится своими навыками с другими, поёт в хоре, солирует, играет в шашки, участвует в различных творческих конкурсах. Вот такой бы энергии да оптимизма некоторым нашим юным особам, уже успевшим устать от праздной жизни.
    Я удивился, когда узнал, с каким завидным упорством мои новые друзья Тихон Лопашов, Алексей Шестаков осваивают сложнейшую электронику, современные  средства общения. Тихон собрал большую аудио библиотеку, фонотеку современной музыки. С ним приятно побеседовать на любую тему. Осваивать электронику Тихону помогает его жена Лена, замечательная спортсменка. Их с Тихоном познакомила первичная организация инвалидов по зрению. Теперь вот воспитывают сынишку Савелия- смышленого и шустрого мальчугана.
    Не сразу я познакомился с Евгением Бушуевым. Человек немногословный, он или поёт, или молчит. Только изредка и очень кстати ввернёт какую-нибудь шуточку и снова надолго умолкнет. Как-то я спросил у Гали:
    - Что это за шутник?
    - Его все Женей называют.
 - Подведи меня как-нибудь к нему в перерыве между репетициями.
    Знакомимся.
    - Бушуев,- пожимает мне руку Женя.
   - Очень распространённая фамилия в деревнях Курганской области.
    -Так я и есть из Курганской,- подтверждает Бушуев.
      В нашей родне несколько человек с такой фамилией. Называю Жене всех поимённо. А вдруг родственники обнаружатся? Но таковых не оказалось.
    Уже позже узнаю, Бушуев, будучи незрячим человеком, сам ведёт домашнее хозяйство, потому, что жена его болеет. У него и в квартире порядок, и обед приготовлен. А ещё, рассказывают, Бушуев каким-то непостижимым для меня образом, чинит бытовую технику и причём не самую простую.
    Чем ближе я узнавал своих новых друзей, тем большим уважением проникался к ним. Более того, каждый раз удивлялся их неподдельной готовности хоть чем-нибудь помочь мне- абсолютно чужому человеку.
    Не случайно, в организации инвалидов по зрению довольно хорошо было развито волонтёрство. Групорги- Лидия Мешкова, Татьяна Хавротина, Анна Филина, Роза  Сергеева,  Любовь Дробнич, Валентина Демакова- люди с весьма ограниченным зрением, с букетом других недугов, добровольно шли на помощь нуждающимся коллегам.
    Известно, такие вот общественные организации выживают за счёт пожертвований. Не исключение и Копейская организация инвалидов по зрению. Но сначала надо найти жертвователей, убедить их в необходимости помочь инвалидам. Этим тоже занимаются волонтёры- Татьяна Корытова, Татьяна Бганина, Любовь Дробнич, Анна Филина, Лидия Мешкова и другие добровольцы. Всё добытое таким путём распределяется среди членов организации первички. 
    Среди моих новых друзей оказалось много любителей литературы, хорового и сольного пения и всякого рукоделия. Мы с Галей, уже не мечтавшие, о сцене тоже стали петь в хоре с такими же любителями как Наталья Перчаткина, Лидия Климова, Нина Васильева, Маргарита Чайкина, Илья Фелистеев, Екатерина Мациевская, Нина Масленникова, Геннадий Пестриков, Евгений Бушуев...
    В свои восемьдесят с гаком Илья Игнатьевич вдохновенно пел песни, кажется, всех времён и эпох и даже без аккомпанемента. А уж сколько разных шуток, приговорок, присказок сыпалось с его языка по любому случаю. С Маргаритой Александровной они познакомились в обществе и создали семью. Теперь у них на двоих стало девять детей и несметное число внуков и правнуков. Коллеги знают Маргариту Александровну, как большую любительницу чтения,  кроссвордов и отличного кулинара. 
    Хоровой коллектив «С песней по жизни» состоял из двух десятков самых активных, преданных своему увлечению людей. Не смотря на  почтенный возраст большинства артистов, коллектив был лёгок на подъём. Для нас не составляло проблемы, выступить ли на сцене престижного дворца, в библиотеке, рабочей столовой или на открытой площадке... И всюду тёплый, благодарный, а порой и восторженный приём зрителей. Но самой большой наградой для нас было ощущение того, что мы нужны людям.
    Организация жила интересной, полнокровной жизнью, что достойно отдельного рассказа или даже целой книги. А у руля её стояла Татьяна Бганина- инвалид первой группы по зрению, человек необыкновенной порядочности, целеустремлённости, наделённый многими талантами и добродетелями.
    В моей жизни встречались два типа лидеров. Первый- жестокий амбициозный Он подавляет всех, кто с ним соприкасается, своей волей, нетерпимостью к возражениям. Таких обычно не любят и где-то в глубине души желают им всяких неприятностей. А есть другой тип. Это обаятельный, ровный в отношениях со всеми человек. Он никого не принуждает. Всеми своими делами и поступками как бы говорит: «Делайте так, как я». К таким людям тянутся и готовы поддержать в трудную минуту. Татьяна Бганина из этого разряда
    Говорят лидерами рождаются или становятся. А чаще- и то, и другое вместе. Татьяна с малых лет, сколько себя помнит, всегда была заводилой. Спеть, станцевать, прочитать стихотворение или сыграть какую-то роль в спектакле- это всё её дела. Таня, как и её сестрица-двойняшка Лида, воспитывались в интернате и это не могло не сказаться на формировании её личности, характера. Обострённое чувство справедливости- одна из наиболее ярких черт Таниного характера. А ещё- строгое следование интернатским заповедям: не ябедничать, стойко сопротивляться любым трудностям, защищать слабых, делиться всем, что у тебя есть и со всеми. Это далеко не полный набор тех добродетелей, который воспитывал советский интернат.
    Лидерские задатки особенно ярко проявились в характере Татьяны, когда коллеги доверили ей руководство местной организацией инвалидов по зрению Из-за равнодушия и нерадивости прежних руководителей организация пришла в полный упадок. И уже шли разговоры куда бы её притулить: то ли к Коркинской, то ли к Челябинской первичкам. Но кому-то достало ума или риска поручить дело Татьяне Бганиной.
    К тому времени уже бывший главный экономист крупного предприятия, а ныне инвалид первой группы по зрению, Татьяна Бганина уже сформировалась, как вожак коллектива. Убогое досталось ей хозяйство. И хотя в организации числились полторы-две сотни инвалидов, никакой работы с ними не проводилось. Жалкий запущенный вид представлял собой и офис. Давно не мытые, щелястые окна, ободранные обои, проржавевшие трубы... К тому же оказалось организация давно уже живёт в долг, не оплачивает коммунальные услуги. И терпеть дальше вот такое вот её прозябание в городе никто не собирался. Закрыть и точка.
    Любое дело, Таня это давно уже усвоила, можно провернуть только опираясь на преданных, инициативных единомышленников. И такие нашлись. Вокруг нового председателя сплотились Любовь Дробнич, Лидия Дупликова, Лидия Мешкова, Татьяна Корытова, Евгений Бушуев, Геннадий Пестриков, Татьяна Хавротина, Александр Алтыншин, Галина Ефимова. Они поверили своему лидеру.
    Татьяна начала с того, что пошла по кабинетам чиновников, упрашивая их о списании коммунальной задолженности. Конечно же, никто её и слушать не хотел. Таня часами просиживала в приёмных. Иногда её просто прогоняли. Но не на ту нарвались. «Мы интернатские. Так просто нас не возьмёшь». Прошло долгих одиннадцать месяцев, и Бганина дожала таки чиновников. Скорее всего она им просто надоела. И, чтобы отвязаться от назойливого председателя инвалидной организации, долги списали. Более того, открыли новое финансирование и, хотя это были жалкие копейки, но при рачительном, экономном их расходовании уже можно было что-то делать. Экономическое образование тут как никогда пригодилось Бганиной.
    Перво-наперво создали спортивную команду, обзавелись формой и стали вступать на всех городских, областных состязаниях инвалидов. Всю спортивную работу взяла на себя сестра Татьяны- Лидия Дупликова. Вскоре появились и результаты- дипломы, грамоты, кубки. Фамилии лучших спортсменов запестрели на страницах газет.
    Создали хор, шахматно-шашечный клуб, кружок «Хозяюшка». А вскоре не без помощи спонсоров оборудовали компьютерный класс, где люди с ограниченным зрением могли постигать азы компьютерной грамотности.
    Между тем в офисе развернулся грандиозный ремонт. Менялось всё: обои, половые и потолочные перекрытия,рамы, двери, панели, сантехника и электропроводка... И хотя на всё это ушёл не один год, игра стоила свеч. Офис будто родился заново. Теперь здесь в уютной, почти домашней обстановке проводились репетиции хора, солистов, турниры любителей шахмат и шашек, интеллектуальные ринги, беседы. А какие тут бывали праздники! В отдельной комнате с сосредоточенными лицами сидели за компьютерами те, кто не хотел отставать от современной жизни.
    Среди общественных организаций города первичка инвалидов по зрению на особом счету. И уже совсем не случайно, когда в городе задались целью определить десять лучших копейчан, которые внесли наибольший вклад в развитие города за первые десять лет нового столетия, не обошли вниманием и Татьяну Бганину. Она в числе десяти наиболее достойных горожан.
    Но есть другая сторона деятельности любого руководителя, невидимая человеческому глазу. Она отнимает  не меньше сил, физического и эмоционального напряжения. Это работа с людьми. Наш брат инвалид, да если он ещё и артист, а не дай Бог если ещё и возомнил себя какой-никакой звездой, существо капризное, обидчивое, а порой и жестокое. Я всегда удивлялся, с какой тщательностью Татьяна Ильинична составляла программы выступлений наших самодеятельных артистов. Как-то сделал ей замечание по этому поводу.
    - Да вы что?- сразу же возбудилась она.- Не дай Бог кого-то поставить в неравное положение с другими, отдать кому-то хоть чуточку предпочтения, потом обид не оберёшься.
    И всё же иногда случалось, что кто-то из артистов выступал неудачно. И совсем не важно, был ли причиной аккомпанемент или слова забылись, или  жюри не так оценило... Как бы там ни было, все досады за неудачи вымещались на Бганиной. Такие вот несправедливые нападки больно ранили Татьяну и даже доводили до нервного срыва. Сам я не мог этого видеть, но мне рассказывали, что иногда во время репетиций возникали подобные стычки. И тогда Татьяна на минутку убегала в свой кабинет и, наверное, плакала там. Но никто не должен видеть слабости руководителя «Мы интернатские, мы и не такое терпели». Через короткое время Бганина возвращалась и репетиция продолжалась, как будто ничего и не было.
   Как-то я поинтересовался:
    - Татьяна Ильинична, а что вы сами часто избегаете участия в творческих конкурсах? Ведь я знаю, что вы прекрасно поёте, сочиняете стихи?
    - Да мне-то гораздо интереснее, чтобы кто-то другой из наших добился зрительского признания. Ну подумаешь, выступила бы я. Свои дипломы я уже заработала. И теперь больше радуюсь успехам других членов нашей организации. Это плюс и моей работе.
  Обострённое чувство справедливости иногда ставило Татьяну в затруднительное положение. Как член правления областной организации инвалидов по зрению, она нередко оставалась в абсолютном меньшинстве при обсуждении различных дел, если вдруг замечала несправедливость. И тогда, не задумываясь о последствиях резала свою правду-матку. Бганина не работала, она служила общему делу.  

          Есть забытое слово «служенье».
          Нет, не тот обязательный труд.
          Это доброй души устремление
          Мир к хорошему повернуть.

          Чтоб от дел твоих стало светлее, 
          А кому-то и радостней жить,
          Чтобы людям дышалось вольнее-
           Только этому стоит служить.

  И Татьяна служила. Служила бескорыстно, преданно, самозабвенно, одержимо.
      После двух лет моего пребывания в обществе инвалидов по зрению случился областной смотр корпоративных средств информации. Проще говоря, газет и журналов, которые выпускались в местных организациях. На смотре были представлены обычные стенгазеты, бюллетени, состоящие из нескольких скреплённых вместе листочков, звуковые информационные проекты. Наш журнал «К свету» оказался единственным в своём роде регулярным общественно-просветительным изданием. Нас заметили, наградили каким-то важным дипломом, а мне, как редактору, подарили симпатичный портфельчик с намёком на то, что в нём будут накапливаться рукописи для новых номеров журнала.
    Уже после подведения итогов, меня тормознула Татьяна Ильинична.
    - Вас хочет видеть Татьяна Павловна.
   «Видеть», конечно же, было сказано по привычке, поскольку Татьяна Савицкая- председатель Челябинской региональной организации ВОС, как и я, была стопроцентным незрячим человеком. Меня отвели куда-то в сторонку. Я интуитивно почувствовал протянутую мне руку. Моя рука коснулась тонкой, узкой ладони. На одном из её пальцев угадывался небольшой перстенёк. «Должно быть, изящный и подобранный со вкусом» почему-то подумалось мне. Я коротко отрекомендовался и высказал своё желание хоть чем-нибудь послужить обществу.
    -Мы подумаем и, конечно же, найдём применение вашему опыту,- заверила меня Савицкая.
    И вскоре действительно мне нашлось дело. Областная организация инвалидов по зрению решила обзавестись своим собственным журналом. Поинтересовались, как я представляю себе такое издание. Я набросал проект. Он лёг в основу гранта, который успешно и выиграла областная организация инвалидов по зрению. Дело оставалось за немногим- начать выпуск регулярного областного журнала. К тому времени здесь уже делались попытки выпускать свой журнал «Ключ». Им активно занимался, пожалуй, единственный заинтересованный в этом человек- Вадим Ильичев. Конечно же, не всё ему удавалось. Журнал не имел своего учредителя, не выдерживалась периодичность. Теперь же надо было переводить издание на регулярную основу. Решить вопрос с учредительством, статусом, периодичностью, идеологической направленностью и т. д. Вот так, благодаря Татьяне Савицкой я и стал редактором обновлённого журнала.
    О Савицкой я и раньше слышал, как о человеке целеустремлённом, необыкновенном. В самом деле, будучи тотально незрячим, слово-то какое нехорошее, от него веет какой-то безысходностью, Татьяна умудрилась получить два высших образования. И не кое-как, а с отличием. Успела поработать и на производстве, где трудились такие же, как она слабовидящие и незрячие люди. Но её организаторский талант, лидерские задатки в полную силу развернулись, когда Савицкая возглавила Челябинскую региональную организацию инвалидов по зрению. Надо сказать, что это одна из крупнейших в России организаций подобного рода. А вскоре Татьяне Павловне поручили руководство Центральной контрольно-ревизионной комиссии ВОС.
   Когда знакомишься с послужным списком Татьяны Савицкой и в голову не приходит, что перед тобой незрячий человек. Сколько энергии! Сколько разных интересов и увлечений! Таких называют трудоголиками. Татьяне Павловне хронически не хватает времени. А как хотелось бы в совершенстве овладеть компьютером, игрой в теннис для незрячих, прыгнуть с парашютом... Да мало ли ещё чего надо успеть в этой жизни. И снова невольно представляю людей совершенно здоровых, обеспеченных, которые буквально изнывают от скуки и жалуются на неустроенность этой жизни. Кто же из нас инвалиды?
    Всероссийское общество слепых, его местные организации только потому и живут вот уже много десятков лет, что есть в них такие люди, как Татьяна Бганина, Татьяна Савицкая... Люди долга , совести и чести.
    Общаясь с ними, начинаю понимать, Создатель даёт испытание человеку соразмерно его физическим и моральным качествам, его нравственной и духовной силы. Если, не смотря ни на какие лишения и преграды, человек продолжает идти вперёд, самосовершенствоваться, то Господь расчищает перед ним дорогу, даёт новые силы, благодетельствует ему.
    Я многому учусь у таких людей. Хочу быть похожим на них Я обретаю крылья.
    Ну вот и поставлена последняя точка в очередной книжке. Многих её героев уже нет в живых и от этого становится грустно. Галя замечает моё настроение. Она протягивает мне руку, кладёт свою ладонь в мою.
    - Будем жить!
    - С нами- Бог.- привычно отвечаю я.
    Но что стоит жизнь, если она лишена цели? И вот уже где-то в глубине сознания вспыхивает маячок. Это очередная цель. Нам она представляется в образе новой книги. Вероятнее всего это будет поэтический сборник.
    Помоги нам, Господи!