Поэт не модель на подиуме, чтобы нравиться всем

О новой книге и своем творчестве рассказывает Марат Шагиев

– Марат Хатыпович, Миасс вдохновляет вас на стихи по какой причине?
– Миасс – мой любимый, единственный город. Но вот представить, что ему 240 лет, я не в силах. Он же так молод, и у него все еще впереди. 
А то, что история, хроники свидетельствуют – так это было в другой жизни. Тот, заштатный, купеческий городишко – не чета сегодняшнему. Их сравнивать нельзя. По-настоящему Миасс стал развиваться с середины 70-х прошлого столетия. 
А жизнь меняется стремительно. Раньше, например, лет 20 назад, зайдешь в кабинет к начальнику, а он сидит за столом и курит. И считалось – норма. Сегодня это просто невозможно. Такого нет. Или – едет садовод в сад, и не подумаешь, что в сад – так он чисто одет. А раньше, так сказать, по-домашнему – в фуфаечке. 
И пьяных на улице практически не встретишь, и сквернословящих нет. И люди у нас добрые, приветливые, отзывчивые. Много чего можно заметить… Да все я уже сказал в своих стихах.
– К 240-летию Миасса у вас вышла новая книга стихов «Неожиданное слово». Можете прокомментировать это событие?
– Челябинское издательство «Цицеро» выпустило мою книгу. Пестренькая твердая обложка, 92 страницы. Книга получилась интересной. Это мнение не мое, а моих читателей, с которыми 
в ноябре я провел уже восемь встреч. Равнодушных пока не встретил.
– Перед молодежью выступали?
– Да, конечно. Молодые люди сегодня – какая-то смесь самоуверенности и незащищенности. Мне кажется, что сегодня молодежь гораздо ранимей. Стихи слушают с удовольствием и в то же время немножечко стыдятся показать сверстникам, что стихи слушать им нравится. И юношеский максимализм, 
и уязвимость. Да, господи, мы такими же были, наверное.
– Случалось с вами такое, что читаешь стихи и… все слова в отдельности вроде знакомы, а когда пытаешься их связать по логике обиходной речи, то они не связываются. Не срабатывает что-то… 
– Со мной такого не бывает, ну, я все-таки профессиональный литератор, а явление, о котором вы говорите, мне хорошо знакомо. Здесь надо смотреть на корни явления: либо это начинающий поэт, который, стремясь быть кратким, вдруг стал темным, либо это уже сложившийся поэт, и он применил свой излюбленный словарь терминов, где действительно зачастую день не есть, например, день, а ночь совсем не значит, что это ночь. То есть этим словом выражается у него нечто другое. У поэтического искусства свои законы, а у беллетристики (обиходной речи) – свои. И когда путают одно с другим, то становится печально и грустно. Именно про такой клинический случай в литературе, возможно, говорил еще Аристотель в своей «Поэтике»: если историю Геродота изложить стихами, то от этого она еще не сделается поэзией. Для госпожи Поэзии ведь все важно: и порыв ветра, и пульсирующие излития влюбленной женщины, 
и капелька дождя, и лучик солнца. Все это она связывает воедино и представляет на суд читателя уже в виде целостной картины. Все дело в том, что человеку страшно жить в мире, лишенном гармонии, красоты, души. Да, да. Несмотря на прогресс, в душе мы все еще язычники и пляшем у костра Аполлона... 
– Кого вы читаете? Стихи какого поэта вам сегодня нравятся?
– Нравятся, не нравятся. Прямо как на подиуме. А ведь настоящий поэт не описывает и даже не объясняет, а всякий раз создает мир заново, потому что в поэзии никогда нет готовых форм. Это сказал Осип Мандельштам. Поэтому правильнее было бы спросить, в созданной Вселенной какого поэта вы себя чувствуете сегодня комфортней? Отвечу – в моей. Иначе и быть не должно. Иначе я бы не писал. А кого еще читаю? Я не стану вас мучить труднопроизносимыми именами иностранных авторов, как это сейчас модно. Хотя я их тоже иногда читаю, но мне они не так интересны. Вероятно, все дело в языке, в разной культуре. 
А зачем мне представляться кем-то? Ну, например, продвинутым модным поэтом. Зачем? Для эпатажа? Художнику некогда заниматься подобной чепухой, ему бы успеть себя выразить. Я люблю читать стихи многих авторов, талантливых – я признаю за поэтов. Но я поклонник навсегда Сергея Есенина, Гарсиа Лорки. Здесь поэзия буквально брызжет из-под каждой строки… А в прозе – это Николай Гоголь, Эрнест Хемингуэй.
– Вы уже провели столько встреч с читателями, а нигде об этом ни строчки. Нужна ли такая скромность?
– Внутри меня всегда есть место сомнениям, – а соответствую ли я заявленному уровню? «Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех». В период прямо-таки разгула всяческих интервью, описаний взахлеб различных встреч, шоу на страницах газет, журналов, экранов телевизоров и мониторов компьютеров, эти строчки Бориса Пастернака, мне кажется, актуальны как никогда. Стоило бы задуматься…
– Трудно сегодня печататься?
– Не то что напечататься – найти путь к своему читателю, немыслимо трудно. Парадокс – читатель ждет нового слова, испытывает духовный голод, поэту тоже есть, что сказать, но… Не буду вдаваться в раскрытие причин этого явления, их достаточно, механизмы эти мне самому до конца не ясны. 
К слову сказать, я хотел создать литературный фонд, чтобы издавать книжки начинающих талантливых авторов, протянуть, пусть на местном уровне, ниточку между автором и читателем, но столкнулся с такими сложностями, что сразу отказался от этой затеи. И первая сложность – попечительский совет, который вдруг стал диктовать, что мне можно напечатать, а что нет. А зачем тогда мне все это нужно? Поэту что главное? Независимость. Чтобы как у Пушкина – исполнен мыслями златыми, непонимаемый никем… Так что, давайте лучше поговорим о чем-то другом.
– Вы часто пишете о природе, о женщине. Почему? 
– Потому что я люблю писать о женщине, о красоте мира, об Урале. Оно этого стоит. 
– Зачем вы пишете, или вы всерьез считаете, что стихами можно изменить мир, людей? 
– Раньше я думал, что можно, сейчас знаю, что нельзя. Но зато можно сделать этот мир и жизнь людей чуточку богаче, осмысленней. Вот скромная задача поэзии. Позволить старшекласснику впервые выразить себя пусть в неуклюжих строчках, женщине позволить (хотя бы на страницах книги) быть женщиной, быть слабой, показать себя слабой – это такая роскошь сегодня, мужчине – быть мужчиной, без унижения достоинства, детям остаться детьми, не взрослеть слишком рано, когда трехлетнему ребенку рассказываешь про колобка, лисичку, зайчика, а он на тебя смотрит как на дурака, потому что у него уже сенсорный компьютер и все прочие навороты цивилизации. Вот высокая сверхзадача поэзии. Вечная задача поэзии. И не только поэзии, но всей литературы.
Иван Краев
(Газета «Глагол», 20 декабря 2013 года)