«Дом офицерского состава»
Правду говорить легко и приятно…
 М. Булгаков.

***
… Мы переехали в новый дом офицерского состава на улице Пилотской в разное время и здесь сдружились. Мы все примерно одного возраста – Юра Овсянников, Юра Дубовцев, Игорь Спирин, братья Лебедевы – младший Борик, Сашка и Толик, который был моим ровесником, Славик Щепин, Юра Хижняк, Саша Худяков, Володя Артемьев, Витя Ефремов. Но трое из нас – Саша Раненко, Володя Топорков и Юра Бирюков постарше на два года – они и верховодили во дворе. У всех, естественно, клички – производные от фамилий, но были и смешные, которые чем-либо, кроме нашей буйной фантазии, объяснить трудно. За Юркой Бирюковым, почему-то, закрепилось прозвище «яёшня», Юрку Хижняка называли «Хижа», его тёзка Овсянников отзывался на кличку «Сипа», ну а моё прозвище, как, наверное, у всех Кузнецовых – Кузя. Мы все к этому привыкли, и было это для нас так же естественно как дышать. Я очень привязался к Ване Молчанову – он хороший душевный мальчишка года на два помладше меня, но с Ваней мы стали настоящие товарищи. Двор наш быстро обустроился, вернее, его обустроили наши родители, посадив деревья, разбив длинные прямоугольные клумбы, огородив цветы и саженцы деревянными заборчиками. Деревья быстро разрослись, кустарники под ними сделались похожими на тайные укромные местечки, на клумбах душно благоухал табак, и этот запах заполнял собою всё. По вечерам, когда все ребята старались собраться во дворе, было особенно интересно и весело. Фантазия у пацанов бьёт ключом – стоит кому-то предложить – «идём на свалку» или «идём на больницу», и тут же желающих участвовать в набеге человек десять. «На больницу» – значит в сад областной больницы, что через дорогу от входа в наш двор, обычно ходили в мае. На тамошних яблонях в эту пору уже появляются первые «зелепухи» - сводящие скулы молодые яблоки, ещё не пригодные в пищу. Пусть к вечеру «прошибёт» понос или скрутит живот, но для нас – пацанов нарвать первых дичков или недозрелых слив - просто дело чести. На огромной свалке искали что – либо железное, представляющее особую ценность в мальчишеской жизни – например, старое оружие. Оно очень ценится во дворе – ржавые автоматы, остовы винтовок, немецкие каски – всё это в особом ходу и находилось его немало. Случались и редкие, раритетные вещи – немецкие или польские офицерские сабли, штык – ножи к японским винтовкам и многое другое. Откуда всё это было у ребят – ума не приложу. Каски «проверялись» особым способом, которому доверяли - смельчак напяливал железную шапку и оставался в пролете первого этажа подъезда, а другой участник эксперимента бросал ему на голову бутылку из-под шампанского с площадки четвертого. Прицел, удар, брызги стекла, восклицания – «хорошая каска!». Могли бросить на каску и тыкву, что, естественно, менее почетно. Не менее волнующе, при походе в больничный сад, нарваться на сторожа, который, зверея от мальчишечьей наглости, мог запустить в нашу сторону куском железной арматуры и даже порвать тебе рубаху. Результат такого набега всегда один – недозрелые «антоновки», от терпкого вкуса которых сводило челюсти, раздавались всем желающим и даже тем, кто в походе не участвовал. Ходили в оранжереи за цветами, когда на них после дождя поднимали рамы, делали ещё десятки глупостей. Сегодня мне кажется, что ребята просто обязаны были стать очень жесткими в жизни – очерстветь или оскотиниться, если бы не девчонки нашего двора, которые, если быть честными до конца, нас – порядочных оболтусов, конечно же, «облагораживали». Света Пальчикова, Алла Давыдова, Света Дмуховская, Нина Мошник, Лена Булаева, длинными ресницами похожая на Мальвину Лариса Киселёва и очень утонченная и изящная Леночка Фальтинович, с родителями которой дружили мои родители, бесспорно, повлияли на всю нашу жизнь. Мы вместе с ними участвовали то в смешных театральных постановках, сделав из одеял занавес, то играли в «кондалы» и «штандар», хотя теперь я понимаю, что правильное название этой игры, в которой надо высоко подбрасывать мяч и выкрикивать кого-то одного, пока все участники разбегаются как можно дальше, «штандарт», то есть, флаг. Не телевизором, не компьютерами, о которых тогда, в середине пятидесятых, никто и не мечтал, а этими играми напролёт были заполнены тёплые вечера, а после того как наступали сумерки, приходило время прятаться и искать. В руках у ребят появлялись длинные фонарики, привезённые отцами из командировок, а были они предметами особого шика, и начиналось … Проходы между сараями, подъезды домов, окрестные улицы, клумбы и кусты – отличные убежища, где можно спрятаться и затаиться от скользящего над тобой яркого луча. Тёплые ночи, опьяняющий запах цветущего табака, наши мамы, безмятежно сидящие у подъездов на низких заборчиках, после игры в волейбол и обсуждающие полковую жизнь, капитан Кухаренко, режущийся в шахматы с кем-то из лётчиков полка на столе, облепленном болельщиками, и мы, мечтающие только о том, чтобы рано не загнали домой, ползающие ужами за клумбами, в кустах, за заборами. Над нами звёздное небо без единой тучки и ощущение бесконечного и безусловного счастья… Пространство нашего двора - это, по сути, пространство двух домов офицерского состава – старого, в котором жил «техсостав», и нашего нового – для состава лётного. И почему мы – мальчишки одного двора воевали – сказать трудно, но пространство это имело чёткое разделение «сфер влияния». Мы, как-будто, всё время находились в стадии войны с ребятами соседнего дома, верховодил которыми Алик Косовский – одноклассник Шурика Раненко, Вовки Топоркова и Юрки Бирюкова. Всё его воинство составляли ребята помладше, но были они дружны против нас и походили на многочисленную стаю волчат, вожаком в которой – матёрый волчище. Иногда стая эта внезапно возникала там же, где были мы – мобильная, сбитая, всегда готовая напасть. На самом деле и Алик Косовский, и его команда были, по сути, совершенно безобидными мальчишками, но силу свою они ощущали только будучи вместе. В длительные периоды перемирий, вне «военных действий», мы даже общались и играли в футбол «двор на двор», вели какие-то мальчишеские разговоры, запросто ходили по тем же закоулкам между сараями и хорошо знали друг друга. Но иногда вдруг кто-то активизировался, «заводился», и вспыхивала новая кратковременная война. «Косовские» и наши друг против друга, с карманами полными зрелых увесистых каштанов, которые вполне заменяли собою камни. «Линию фронта» не переходили, и каштаны густо летели в обе стороны, а удачные попадания приветствовались радостными воплями. Вот кому-то из наших разбили голову до крови явно не каштаном, а «железным» камнем – то есть не комом земли, что допускалось правилами, а чем-то потвёрже. Кровь – это безусловный знак к прекращению боевых действий, но с «отметкой» в памяти о нашем разгроме, который всегда взывал к отмщению. Мы-то знали, что сделать это мог сам Косовский, пульнув из рогатки. А вот это уже было за пределами правил, как говорят сегодня, «западло», и могло вызвать серьёзное разбирательство, а период войны надолго затянуться …
***
 	Лето. Обычный день, когда все мы во дворе и не знаем пока, чем будем заниматься. Может быть, найдется мяч, и мы пойдем играть в футбол на уютный стадион 14-ой украинской школы, а, может быть, зайдем к нашим друзьям – солдатам-прожектористам, в небольшой ангар в конце взлётной полосы. В нём стоят зелёные коробообразные генераторы, всегда готовые к работе – они освещают «взлётку» во время ночных полётов полка. Может быть полезем через разрушенный местами шлакобетонный забор Второй областной больницы и проверим на вкус дубовую, твердую и кислую до оскомины, антоновку тамошнего сторожа и, наверняка, напоремся на очередной скандал. Но тут сама судьба подкидывает нам случай, и мы забываем обо всем на свете. Из-за деревьев больничного сада, «ковыляя» с крыла на крыло, надсадно гудя моторами, и немного боком заходя на полосу, вываливается самолёт, появление которого вызывает у нас бессознательное коллективное – о-о! Восклицание, которое означает, во-первых, самолёт явно идёт на вынужденную, а, во-вторых, самолёт этот не принадлежит к разновидностям нам хорошо известным. Кто, скажите, живя рядом с аэродромом, не может определить на слух мотор транспортника ЛИ-2 от звука мотора «аннушки», на котором соседний аэропорт возит своих пассажиров, красивый пчёлоподобный гул лёгкого чешского «Супер-аэро» от еле доносившегося с огромной высоты комариного жужжания учебно-тренировочного УТИ-4, похожего издалека на истребитель с длинной кабиной на двух пилотов? Это легко может сделать любой из нас. Не сговариваясь, как по команде, вскакиваем мы с лавочек и «шахматного» стола капитана Кухаренко и через калитку, дорогу и открытый проезд, правее аэропорта «Хмельницкий», мимо склада ГСМ, подчиняясь какому-то инстинкту, бежим на взлётку аэродрома, куда, кренясь с крыла на крыло, плюхается большой коричневой окраски двухмоторник, который сразу определён знатоками как «Бостон». А к нему со стороны военной части уже мчится «дежурка» с дежурным же офицером, с красной повязкой на рукаве. Этим дежурным по аэродрому был мой отец – старший лейтенант Кузнецов… Самолёт действительно оказался то ли «Бостоном», то ли «Дугласом», что по сути одно и то же, и летела на нём, как выяснилось впоследствии, югославская делегация. В одной из систем самолёта случилась неполадка, и экипаж «Бостона» принял решение – садиться аварийно, к тому же «на брюхо». Выбор, как говорится, пал на грунтовую взлётную полосу нашего аэродрома. Это случилось в воскресенье … Каковы же были последствия этого инцидента – никто не знает. В то счастливое время местных газет я не читал, хотя центральная печать должно быть и писала об этом случае, но «анналы истории» обширны настолько, что найти там сообщение о столь мизерном происшествии – утопия. По словам отца, никто из пассажиров, вроде бы, не пострадал, из экипажа – тоже, но «Бостон» этот был отбуксирован, почему – то, ближе к стоянкам гэвээфовской «епархии», и по нему какое – то время усердно ползали механики гражданского воздушного флота с гаечными ключами в руках, пытаясь, видимо, ввести в строй и реанимировать это заморское чудо, но усилия эти оказались тщетными. Всё закончилось тем, что самолёт закрыли чехлами, забросили, и только ещё одно событие во дворе, через какое – то время, напомнило о нём. Вдруг у ребят в обиходе появилась «стеклянная вата» - красивые тонкие, серебристые волокна, искрящиеся на солнечном свету. Если подкрасться к кому – либо незаметно и также внезапно потереть этой ватой, зажатой между пальцами, незащищенную майкой шею или руку товарища, то на этом месте обязательно покраснеет, затем появится сильное раздражение и зуд, которые трудно чем – либо унять. Как оказалось, старшие ребята уже нанесли визит на стоянку, по сути, брошенного «Бостона» и даже проверили – а что у самолёта под обшивкой? Там, под кожей «американца», видимо, в качестве утеплителя или изоляционного материала, и была использована «стеклянная вата», долго ходившая по рукам. С тех пор кто – то из ребят откровенно плевал в сторону американского самолётостроения, а кто – то, наоборот, думал о нём только в превосходной степени…  Тот, кто никогда не жил в военных городках, рядом со взлётной полосой, наверняка скажет, что жить рядом с аэродромом, на котором четыре или пять дней в неделю полёты и не быть невольным свидетелем происшествий – вряд ли естественно. И я уверен, наверняка, за тысячи налётанных часов они были и у наших отцов – просто мы не знаем о них и от этого как – то спокойней на душе. Ведь это наши отцы, которых мы каждый вечер, чего там греха таить, поджидали у калиток нашего двора. Просто мало они говорили о своей работе, а мы о ней мало спрашивали. Вот идут они, молодые и усталые, с целлулоидными планшетами, поскрипывающими хромовой кожей, небрежно закинутыми за плечи, в рубашках цвета хаки, иногда в тёмных пятнах проступившего пота, и мы знаем – это наши отцы; значит в полку всё в порядке, и всё будет так, как было всегда …
***
Тот, кто в детстве не жил в военном городке, тот многое потерял. У него, наверняка, нет таких воспоминаний, какие есть у меня. Почему от них так тепло на душе я и сам не знаю. Военный городок авиаполка в Хмельницком – статья особая. Говорят, в казарменных домах, где сегодня живут наши полковые, в вечном ожидании улучшения жилищных условий, когда – то, во времена императора Павла, тоже были казармы, а городок, то ли в плане, то ли ещё в какой – то проекции, имеет вид буквы П – царского вензеля. Говорят, именно здесь, в бывшем Проскурове, русский писатель Александр Куприн, когда - то служил, а ещё - отыскал типажи для своей повести «Поединок», и я в этом нисколько не сомневаюсь. Я даже уверен, что и само действие повести происходило именно здесь, где для этого есть всё – казарменного вида дома тёмно - красного старого кирпича, стоящие по периметру площади, внутри которой вполне мог находиться плац, вместительная церковь со снятыми маковками, превращенная в солдатский клуб, брусчатка старой кладки, по которой нет – нет да и пройдёт строем отделение с песней, слова которой я буду помнить всю жизнь до самой смерти: «…Несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед, тебе любимая, родная армия, шлёт наша Родина песню – привет» …Идут солдаты под командой младшего лейтенанта, сержанта или старшины и поют эту песню, слова которой в меня – пацана вселяют какую – то торжественность и ощущение лёгкого озноба. А ещё много в самом военном городке вековых дубов и клёнов, сеющих по осени семена, очень похожие на лопасти самолётных пропеллеров и под этими вековыми деревьями, наверняка, хорошо стреляться на дуэли со своим обидчиком. Но, в сторону дуэли – на дворе 1954 год и поединки не в моде. В моде «крепжоржетовые» платья наших мам, тяжёлые плюшевые скатерти, духи «Красная Москва» и зелёные кители наших отцов. Если идти от плаца вниз к дому офицерского состава, в котором отец получил большую комнату, то справа от дорожки и останется солдатский клуб – бывшая церковь и в нём, особенно по воскресеньям, можно, пристроившись сбоку на длинной лавке, рядом со служивыми нашего полка, смотреть фильмы о героическом прошлом России: «Суворов», «Богдан Хмельницкий», «Корабли штурмуют бастионы», «Варяг», «Гибель Орла». Эти фильмы мы знали наизусть и смотрели десятки раз. Пройдя столовую, стоящую на отшибе, обязательно выйдешь на пустырь, отданный под огороды с картошкой и обязательной кукурузой на межах – кукуруза на Украине – первый овощ. Слева от дорожки, за огородами, здание «Школы младших авиационных специалистов» или сокращенно - ШМАС, где, кажется, преподаёт отец Юры Хижняка. Рядом со ШМАСом, но чуть в стороне – настоящий транспортный ЛИ-2 – копия американского «Дугласа». Это – учебное пособие. В нём младшие авиационные специалисты проходят практику. Ещё курсанты ШМАСа известны тем, что постоянно, в товарищеских матчах по футболу переигрывают сборную полка, но полк, кажется, не в обиде; всё – таки курсанты – это молодые мальчишки – им, как говорится, и мяч в ноги … 
                                                     ***
                                                                                                                               Зимой на футбольном поле ШМАСовского стадиона заливают лёд и устраивают каток – единственный в округе. Правда, это случается примерно в январе или начале февраля, когда воду схватит морозом. И один такой поход на каток запомнился мне особенно. Как меня угораздило возомнить себя специалистом по катанию на коньках – не знаю. Но я уже был с родителями в отпуске на Урале, у бабушки с дедом, и рассказывал ребятам какие там стоят холода и лежат снега, поэтому и коньки для меня – сущий пустяк. Наши соседи по квартире - Лебедевы, до приезда в Хмельницкий, жили в Германии и были обладателями множества изящных вещей, подобных которым, во дворе вряд ли сыскать... В том числе: подросткового велосипеда с красивым названием «Даймонт», немецкого диаскопа с полной коробкой диафильмов, богемского хрусталя, тонкого мейсенского фарфора, изящных ёлочных игрушек, под командой настоящего Санта – Клауса, и даже коньков на ботинках – «ласточек». Мне они великоваты на пару размеров, но такие пустяки в то время испугать меня, естественно, не могли. Нашлась ещё одна пара и для Толика Лебедева. Наши мамы поняли - сопровождать нас придётся им и безропотно согласились. До сих пор не могу понять – почему ни мы, ни наши мамы не догадались до простой и элементарной вещи – взять коньки на каток с собой и там просто надеть их на наши, как оказалось, не готовые к такому испытанию ноги, сняв обычную обувь. Покататься и, точно таким же образом переобувшись, спокойно отправиться в обратный путь. Возможно, мамы и предлагали такой вариант, но мы зная, что многие ребята катаются часами, цепляясь за грузовики, прямо по дорожной наледи, настояли на своём - пойдём на коньках. Как шли на каток, а идти с улицы Пилотской до стадиона ШМАСа всё – таки далековато, я не помню. Значит, шли неплохо, но помню отлично то, что лёд на катке оказался безнадёжно испорчен. Он весь, как - будто специально был продавлен следами, и следов этих столь много, что можно было подумать – по нему специально гоняли весь состав ШМАСа туда и обратно. Эти колдобины застыли на морозе со страшной силой, образовав изрытую страшными оспинами поверхность, на которой нельзя было найти ни метра ровной. И всё же мы без тени сомнения ринулись на лёд (зря что ли тащились в такую даль), сбивая острыми концам «ласточек» куски льда, иногда падая, иногда нет. Мы быстро выбились из сил, ноги наши гнулись как резиновые, и обратный путь мы, счастливые и смертельно усталые, проделали на закорках мам. Они несли нас целый километр, правда, не сказав при этом ни единого слова укора в наш адрес, хотя, может быть, и поругивали про себя за то, что послушали глупых мальчишек и не взяли с собой обычной обуви …
***
Если ты выскочил во двор с толстым куском чёрного хлеба, политого пахучим подсолнечным маслом и посыпанного солью, початком варёной кукурузы, яблоком или грушей и прежде чем этот факт засекли ребята, сказал: - Сорок один – ем один! - ты с полным на то правом мог это сделать. Но если ты не успел произнести магического заклинания, и кто – то, опередив тебя, сказал или выкрикнул: - Дай кнаца ! то ты, по законам двора, просто обязан был поделиться тем, что у тебя в руке. И не важно, что это – чёрный хлеб, конфета или пирожное. Кстати, о кукурузе я знаю многое. Знаю, что в высокоразвитых странах делают из неё отличный силос - то есть, очень эффективный корм для своих бурёнок. Знаю, что Никита Сергеевич Хрущев, узнав об этом будучи в Соединенных Штатах, почему – то, удивился этому и стал повсеместно насаждать культ кукурузы, даже в тех районах, где она была экзотикой – например, на Урале, где, попросту, не успевала вызревать. На Украине же и в Молдавии, где мы жили до того как переехать в Хмельницкий, кукуруза росла отлично. В Молдавии местные варят из неё «мамалыгу» - кашу из кукурузной крупы, мука идёт на выпечку хлеба; зеленые побеги могли бы использоваться в качестве корма для скота, но зерно для местных важней, поэтому практики - кормить кукурузой скотину нет. На этой самой кукурузе, мы с ребятами, во дворе нашего дома по улице Пилотской, можно смело сказать, выросли. Сваренная в большой кастрюле, как это делали наши мамы, в чуть подсоленной воде, а потом ещё и круто соленая сверху, кукуруза молочной спелости – просто объедение. Главное, очень удобно, схватив из кастрюли початок – другой, посолив их, быстро шмыгнуть обратно на улицу, во двор, пока мама не успела усадить тебя обедать за стол, а ещё хуже – послать в магазин за хлебом или за сестрой Валей, которую одно время водили в детский сад. Детский сад принадлежал сахарному заводу, сахарный завод в получасе ходьбы, и тащиться за железнодорожный вокзал было как – то не очень, поэтому тактика стремительного налёта на кухню за кукурузой была самой рациональной. Схватил - удрал, и мама могла не заметить твоего маневра. Так же поступали все ребята нашего двора, поэтому своих друзей я часто видел с наполовину обглоданной кукурузиной – обглодав половину, очень удобно держать початок наподобие гранаты. – Дай кнаца ! – то и дело слышится во дворе. Оно и понятно – не у всех же мамы сегодня варят кукурузу. Кстати, кочерыжками кукурузных початков затыкались огромные бутыли, в которых настаивались наливки - в основном вишнёвые.
***
По весне, когда солнце начинало припекать по-настоящему, прожигать всё линзами – просто мания во дворе. Лучами, сведёнными в точку, поджигались и «дымовые шашки» – завернутые в бумагу, наподобие конфет, ролики фотоплёнки. Она, подожжённая и затушенная ударом подошвы, начинала дымить, издавая специфический медицинский запах. Противная, удушающая вонь от свёрнутых в огромную конфетину рентгеновских снимков, частенько висела в нашем дворе. Особым шиком считалось бросить дымящую шашку в туалет общественного пользования, в то время, когда там были посетители и при этом чем – нибудь припереть наружную дверь. Мы ничем не рисковали – туалетом пользовались только жильцы соседнего дома – дома техсостава, наши туда не заходили. Пусть простят нас временные насельники деревянных очков, которым пришлось, вдохнув ядовитого запаха плёнки, ретироваться из туалета, по - военному быстро натянув штаны. Не знаю, не могу себе представить, что делали они, когда выход на свободу оказывался намертво отрезанным снаружи. Думаю, на наши головы сыпались самые отборные ругательства и проклятия. Но туалета нам мало. Однажды дымовую шашку внушительного калибра, бравируя своей ловкостью, бросил в один из открытых сараев, где работал на верстаке его хозяин, Серёжка Щелчков. Мы лежим на плоской крыше этого же длинного сарая, разделенного узкими проходами, и, свесив головы вниз, наблюдаем – как Серёжка будет исполнять нашу общую гнусность. Вот большая шашка подожжена, затушена по всем правилам искусства, и вонючий дым заполнил узкий проход. Жёлто – белое облако на какое – то время скрыло от нас объект посягательства, открытую дверь сарая, а также самого исполнителя акции. Удалось! – радуемся мы. Но вот выныривает из клубящихся границ дыма хозяин и за левое ухо почти несёт нашего товарища по проходу к нашему дому. Серёга беспомощно висит в вытянутой руке злобного ловца, пытаясь иногда носками ботинок оттолкнуться от земли. Мы затаились. Подобные случаи происходили во дворе часто и были постоянным предметом разбирательства на «женсоветах», в которых участвовали наши мамы и даже на построениях лётного состава перед очередным рабочим днём. Нам делали «втык и промывание мозгов», и на какое – то время наши безобразные выходки прекращались, чтобы затем вновь возобновиться, но уже на очередном витке развития. Правда, вскоре после этого случая, в один из тихих и тёплых вечеров, нам было отомщено… Мы по обыкновению сидим на столах, болтая и дурачась, а, главное, не затевая ничего предосудительного. Но вдруг, из – за угла дома, в котором вход в магазин «Военторга», выскакивает некто с искрящимся баллончиком в руках, бросает его в нашу сторону и тут же исчезает. Нам не нужно объяснять что это такое. Хлопок, крышка отстреливается, и густой дым, шипя и вываливаясь из болончика, через какое – то время заполняет двор до такой степени, что если бы в этот момент к дому подошла танковая дивизия, её подход вряд ли был бы замечен. Человек, совершенно незнакомый нам даже по силуэту, бросивший во двор настоящую армейскую дымовую шашку, знал что делает – мы получили очередной втык и ужесточение режима. Докапываться до истинных причин происшедшего никто не стал, естественно, во всём обвинили старших ребят – тем более, раздобыть в военном городке настоящую ракету или дымовую шашку – пара пустяков. Мы действительно частенько вымениваем мелкие услуги, оказываемые солдатам – прожектористам, включающим взлётную полосу, на сигнальные ракеты, «перефакелы» или другие, очень нужные в мальчишеской жизни, штуки. Несколько раз сбегаешь в магазин, для своих друзей - прожектористов, за сигаретами, хлебом или халвой, и ракета в кармане. Случались происшествия и посерьёзней, которые удавалось утаивать, но всё равно от сознания того, что могло произойти, но не произошло, становится не по себе и теперь. Кто – то из старших ребят, а дело, естественно, было поздним вечером, решил пуском одиночной ракеты взбодрить наше скучающее сообщество. Можно, конечно, узнать – у кого из ребят дома есть ракетница, но делать этого не стали – запустить ракету можно и так. Кто же из нас не знает, как обращаться со всякого рода взрывоопасной мишурой? Возможно, такие бы нашлись в соседнем дворе, но только не в нашей компании. Шилом перочинного ножа делается прокол картонного патрона впритык к капсульной части, сама ракета зажимается подошвой и направляется в сторону, к проколу прижимается спичечная головка. Чиркаешь по головке спичечным коробком и получаешь красивый одиночный выстрел, которому позавидовал бы любой мастер огненных феерий. И только потому, что делать этого он никогда бы не стал. Но мы «бабахнули»… Выстрел удался, зеленая сигнальная ракета, озарив тёмную украинскую ночь, ушла в сторону аэродрома, туда, где, как раз напротив нашего двора, метрах в двухстах через дорогу, монументально возвышаются огромные серебристые баки – ёмкости, как нетрудно догадаться, по самые горлышки залитые «ГСМ» или горюче – смазочными материалами – так на скупом техническом языке называется обыкновенный керосин, на котором летает вся авиация. Хозяйство это принадлежит, как говорят наши отцы, ГэВээФу – Гражданскому Воздушному Флоту, отделение которого занимает часть того же аэродрома, на дальней кромке которого, за общей взлётной полосой, расположение полка. Стрельни мы из ракетницы, ничего бы не произошло, ракета сгорела бы в небе, как ей и положено, но траектория нашего выстрела оказалась более пологой. Ракета не ушла вверх, а с силой пистолетного выстрела пронеслась между деревьями, набрала маленькую высоту и, продолжая гореть ярким зелёным светом, подпрыгивая и шипя, свалилась между баками, полными авиационным керосином. Мы не слышали матюков, которыми в наш адрес сыпал мятущийся между баков сторож склада, топча прыгающий огонь, но мне кажется, проклятия эти до сих пор незримо висят над нашим двором. Случай этот, между тем почему – то, огласки не получил. Думаю, гражданские коллеги наших отцов, не стали выяснять обстоятельств несостоявшегося пожара по нашей вине, но я только годы спустя представил какой фейерверк мы могли устроить по нашей глупости. Сегодня я думаю, что провидение и Бог почему – то многое прощали таким остолопам, какими мы тогда были и непонятно за что сохранили нам жизнь, глаза и пальцы – ведь я не раз и не два, вместе с другими ребятами, делал глупости, за которые непременно должен был ответить или тем, или другим. Сколько патронов и даже снарядов по счастливой случайности не рвануло в наших кострах, сколько тротиловых шашек мы раскурочили и сожгли тёмными вечерами – одному только Богу и известно. Сколько капсюлей и патронов рвануло под тяжёлыми колёсами товарняков и скорого поезда «Москва – Чоп», сколько огромных гвоздей расплющено тем же способом – сосчитать это просто невозможно. Даже со своим другом Юркой Овсянниковым мы познакомились в тот момент, когда он, заложив под идущий товарняк что – то из джентльменского набора, с трудом увернулся от брошенного в него машинистом куска угля. Мало того,  что заложил что – то под колёса, так ещё и лезет посмотреть, как оно рванёт – так, видимо, рассуждал взбешённый машинист. Кусок угля просвистел мимо Юркиной головы в круглой девчоночьей цигейковой шапке, завязанной под подбородком, а дальше, в школу, мы пошли уже вместе. Так мы стали друзьями…
***
У меня родилась сестра Валя. Это случилось в самом конце января, и где – то в первых числах февраля мы – отец, я и дядя Федя Хохлов – второй пилот в экипаже отца, идём проведать маму в родильный дом. По такому торжественному случаю отец и дядя Федя чуть навеселе. Начало февраля выдалось слякотным, но не холодным, тротуар в проталинах и лужицах, дует тёплый ветерок, в огромные кроны деревьев, возле родильного дома, то и дело влетают и с криком садятся на ветви стаи ворон. Мама показывает в окно Валю – маленький, туго запелёнатый свёрток. Отец что – то говорит маме. Мы с дядей Федей стоим на тротуаре чуть поодаль и тоже машем руками. Подъезжает запряженная лошадью повозка, и возница, оставив свой транспорт без присмотра, куда – то уходит. У нас радостное настроение, и дядя Федя подходит к лошади, и, взяв её за мундштуки обеими руками, притягивает к себе и целует в нос с большим чувством. Лошадь в ответ, не моргая, смотрит на нас большими, сочувствующими карими глазами. Прохожие смеются и, всё понимая, поздравляют смешных лётчиков …

***
 По теперешним понятиям наш класс интернациональный. В Хмельницком много евреев, хотя тётя Зина Лебедева, говоря о месте рождения Толика, смеётся «- он родился в украинской столице еврейского народа – в Бердичеве…» Вместе со мной в классе учатся: Гриша Трахтенберг, грассирующий на букве «р», как два француза вместе, Арон Гольцер – отчаянный лопоухий мальчишка, регулярно, раз в неделю, изгоняемый с уроков, Доня и Рита Гаушпигели, украинцы: Толик Максименко и Володя Мамчур – единственный из нас, кто параллельно с образовательной школой занимается рисованием и лепкой в специальном кружке дома пионеров, Люба Могила и Люба Сагарда, девочка по фамилии Сова, поляки:  Виталик Дурдас и Гриша Яблонский, хотя последний вполне мог быть и украинцем. Серёжа Кадиев, с которым мы какое – то время сидели за одной партой - осетин. Мы все были учениками обычной русской школы и никаких конфликтов на национальной почве, у нас в классе, не было никогда. И вдруг в нашем большом интернациональном классе – пополнение. Новую девочку зовут Жанна Недомеркова, и она из Москвы. Она интересна нам именно этим, она не такая как все, и это волнует. В её поведении необъяснимая мягкость, а в движениях какая – то особая, наверное, столичная утонченность, изнеженность и даже манерность. И мы с Юркой Хижняком «распускаем хвосты». Мы тут же стали говорить, что живём мы в военном городке, и отцы у нас летают. – И у меня папа лётчик, - говорит Жанна Недомеркова. Мало того, вскоре выясняется, что в Москве дружили Недомерковы с семьёй то ли лётчика Водопьянова, то ли Леваневского и запросто общались с этими знаменитыми «сталинскими соколами». Дело, конечно не в том, что мы с Юркой Хижняком каким – то образом были посрамлены. Нет, посрамлены мы не были, подумаешь – Водопьянов, но мне вдруг стало ясно, что изысканность и даже изнеженность Жанны Недомерковой как – то связаны с близостью к знаменитостям. Наверное, каждый, кто знаком с семьями знаменитостей, неважно Водопьяновы это или Леваневские, должен быть похожим на Жанну, и особая утонченность, видимо, должна происходить от этого. И я стал искать это в себе, но не находил, хотя помнил  историю, которую мне рассказал отец. Она случилась с ним, в годы, когда он только начинал летать – был курсантом. На то, как летал отец, во время инспекционной поездки по училищам, почему – то обратил внимание один из заместителей командующего ВВС – Каманин, а он во времена знаменитых перелётов был, кажется, в экипаже лётчика Громова. Каманин увидел отца, сидящим на аэродроме после полётов, подошёл и спросил: - как дела, курсант?- Разговор отца с заместителем командующего ВВС был непродолжительным – так, несколько фраз и ответов, но Каманин, прощаясь, пожал отцу руку и, вытащив из кармана кожаного плаща портсигар, протянул его отцу. – На память -, сказал знаменитый лётчик. Портсигар этот – изящная серебряная коробочка с затейливой гравировкой и зелёным камешком на кнопке, долго был в нашей семье, и я подолгу держал его в руках, уже не думая об истории с ним связанной. Отец долго хранил в памяти этот эпизод, поскольку тогда, в начале 40 – х, знаменитый лётчик Каманин был для курсанта Кузнецова фигурой не менее значимой, чем, скажем, космонавт Гагарин в 60 – е. Именно космонавтика переняла славу знаменитых лётных экипажей: Чкалова, Громова, Леваневского, Водопьянова, коих, кстати, было не так уж и много – около десяти. Теперь, правда, даже космонавтика не может похвастать своей исключительностью – границы и возможности общения с кем бы то ни было сдвинулись в сторону простоты и доступности. Кстати, я и сам, через третье рукопожатие, «знаком» с президентом США Бараком Обамой. 
***
 	Конец февраля, но солнце в конце дня припекает так, что выпадающий некстати снежок тает под колёсами машин, забиваясь в промежутки между камнями старой мощёной булыжником дороги и образуя наледь. На улице не тепло и не холодно, а так – серединка на половинку … Занятия закончены, и мы занимаем места в дежурном «студебеккере». Через полчаса он доставит нас домой – в военный городок авиаполка. Сегодня сопровождающие: мама Юры Дубовцева – тётя Клава и мама девочки, имени которой я не знаю. Машина готова к отъезду, и дежурные считают нас поштучно, проверяя – все ли на месте; наконец грузовик трогается. Кузов закрыт тентом, но в задний проём борта видно, как мы разворачиваемся на площади возле соседней четвёртой школы и выезжаем в переулок, ведущий к железнодорожному переезду, поворачиваем направо у здания городской бани и медленно, подпрыгивая на рельсах, минуем переезд. Сейчас мы проедем большой жилой посёлок и по длинному подъёму, забирая чуть вправо, наш «американец» втащит нас в военный городок. Сначала мы минуем хозяйство автороты, затем небольшой уютный стадион ШМАСа, с огромными деревьями по периметру и зданием самой школы за футбольным полем, а там и остановка – площадь перед офицерским клубом… Как всегда мы поём песни, успевая за дорогу прогорланить две самых любимых: «По долинам и по взгорьям», а также - «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг – пощады никто не желает». Где – то на середине подъёма к военному городку мы обгоняем подразделение – это солдаты нашего полка возвращаются из города. Они раскрасневшиеся и весёлые, с аккуратными свертками белых «вафельных» полотенец – верным признаком того, что накануне выходного дня, идут воины прямо из городской бани, где на первом этаже есть специальное воинское отделение. Солдаты идут в ногу и тоже поют «...несокрушимая и легендарная, в боях познавшая ра - а - дость побед …» - выводят солдатики. Мы обгоняем колонну, и ребята, сидящие у заднего борта, приветствуют рядовых и сержантов нашего полка. Справа, при въезде на затяжной подъём в городок, остаётся  глубокий глиняный карьер, по весне почти затопляемый вешней водой, в котором, похоже, всё население Хмельницкого берет глину для своих нужд. Карьер как карьер - глубокий, образованный хаотичным средоточием рвов, ям, углублений и пещер одновременно. Мы косим глазами в сторону провала, а дежурные мамы инстинктивно, сильней обычного, вцепляются в борта – страшно. Бодро тянущий нас наверх «студебеккер» тоже, как – будто, внезапно чего-то испугался, чуть – чуть сбавил ход, приостановился, передёрнулся – очевидно, водитель перешёл на другую передачу, и неожиданно, как подавившись выхлопом, встал в самой высокой точке подъёма. Ох, и некстати шёл сегодня этот снежок, таявший сейчас под колёсами нашей машины и превративший старую булыжную мостовую в настоящий каток. Слышно было, как водитель наш напрасно передёргивал рычаг передач и с силой давил на педаль тормоза. Тяжёлый грузовик медленно сползал и сползал туда, к краю того глиняного карьера, который мы было благополучно миновали.  Мы молча смотрим на растерянных дежурных по машине, но и они плохо понимают, что следует делать. На ходу из кузова скользящего задом «студебеккера» так просто не выпрыгнешь – высоковато будет. Водитель выкручивает руль, пытаясь вырулить на булыжники, но там и покато, и скользко; взять ближе к обочине – ещё опасней, как бы не улететь в карьер… Но как могли мы забыть о простой солдатской солидарности, которая, кажется, только и ждала того момента, чтобы тут же броситься нам на помощь и сдержать тяжёлую машину на краю пропасти? И вот к нам уже бегут молодые и веселые служивые нашего полка, по пути спешно засовывая за ремни свои «вафельные» полотенца и рассовывая по карманам мыльницы. Ловко и без всякой опаски подхватывают они наш грузовик, останавливают его и, подбадривая себя и нашего водителя возгласами «давай, давай !», лихо выталкивают наш «студебеккер» на самый подъём, где наш водитель успел переключиться, перевести дух и вполне овладеть ситуацией.. – Спасибо, пацаны ! – кричит он им из кабины. «…Над тобою шумят, как знамё – ё – на, годы наших великих побед…» – слышим мы удаляющуюся колонну. Это поют наши спасители…
                                                               ***
            Если ты, на всю оставшуюся жизнь, хочешь иметь превратные воспоминания об авиации, то сделай так, как сделали мы. В день Военно-воздушного флота купи билет за тринадцать рублей, за круг над городом, на санитарном ПО-2. На таких зелёных «кукурузниках» с красным крестом на борту, из деревень и районов Хмельницкой области, во Вторую областную больницу привозят тех, кого следует экстренно доставить для оказания медицинской помощи. Картину привоза, а вернее - прилёта очередного пострадавшего в какой – либо жизненной коллизии, нам приходилось видеть довольно часто. Конечно, можно не экономить и за билет на пятёрку дороже, получить тот же прокат на новеньком чешском «Супер – аэро». Он ничто иное  как воздушное такси, но тогда впечатление от полёта над городом будет совсем другим. Мы же пятёрку  сэкономили. Лётчик в кожаной куртке и фуражке с серебряной эмблемой ГэВээФа так, словно он вышел на прогулку, подвёл нас к ядовито – зелёному «санитару» и откинул крышку грузового  отсека, сразу за спинкой места пилота. Мы вчетвером втиснулись в пространство, в котором, очевидно, с трудом умещались носилки для транспортировки больных, и тут же на место, оставив нас в полутьме, была водружена крышка – создав полное впечатление, что ты в ящике, оббитом зелёной клеёнкой с неистребимым медицинским запахом.                                                                                                    – Как, вы, там?- спрашивает пилот, уже сменивший фуражку на шлемофон.              – Хорошо, - отвечаем мы, предвкушая сладость свободного парения, хотя не совсем понятно, а как любоваться окрестностями города, через маленькие, величиной с  маску для ныряния, круглые окошки – иллюминаторы.                              – Вы только на ходу не выходите, - сказал пилот, улыбнулся, и мы поднялись в небо… Если у тебя отец лётчик, ты непременно должен сам испытать притягательную силу авиации. После своего первого  в жизни  полёта на «санитаре» ПО-2, мне пришлось летать на разных типах самолётов, в основном, пассажирских, но полёт на санитарном «кукурузнике» я не забуду никогда. Наверное, человек со сломанными ногами, летящий на встречу с врачами, чувствует себя неплохо. Он летит в гробу, но впереди ждёт его облегчение, а может быть даже исцеление, что делает полёт вполне сносным. Мы же летели совсем с другой целью – не столько посмотреть на город сверху, сколько затем, чтобы ощутить то, что каждый день ощущают наши отцы, отрываясь от земли на этой же взлётной полосе. «Санитар» легко оторвался от полосы и, сделав разворот над речкой Дубовкой, взял курс на город. Биплан  беспрерывно трясло и болтало в такт работающему двигателю, и только взглянув в окно можно было определить, что самолёт летит. Ветер задувал в щели в палец толщиной, а ежесекундные провалы в воздушные ямы, очень бы понравились тем, кто хотел бы почистить желудок, но сам, по каким – то причинам, боялся это сделать. Так вот зачем пилот выдал нам перед вылетом бумажные пакеты! Каждый раз, когда содержимое  желудка подкатывало к горлу, пакет так и хотелось поднести ко рту, и некоторые «штатские» так и делали. Когда, наконец, полёт «в гробу» закончился, и самолет, подпрыгивая, подрулил к стоянке, мы выпрыгнули из ящика и, как матросы после семибального шторма, минуя двери аэропорта «Хмельницкий», покинули аэродром. Не знаю как другие участники « проката», но сказать что – то про то, как выглядит город с высоты птичьего полёта я почему - то не мог. Я, конечно, знал, что в полку случались и другие, тайно совершаемые полёты. Они случались по особому разрешению комполка и только в том случае, если кто – то из моих сверстников заболевал  коклюшем, и если врачи предписывали возможность « подышать высокогорным, чистым» воздухом. Тогда больного усаживали в кабину учебно – тренировочной «спарки» и «катали». Говорили, что высотная атмосфера от коклюша – первейшее средство. Так, якобы, поднимали Борьку Синолицкого, кажется, Лариску Киселёву и ещё кого – то из ребят. Как хорошо, что коклюш меня миновал…
                                                         ***
                Володя Метельский, Ваня Молчанов и я – мы крутимся у казарм и спортгородка, заняв один из тренажёров, которые, как известно, нужны для того, чтобы тренировать вестибулярный аппарат «летунов». Правда, сами лётчики пренебрегают столь неблаговидным занятием, предпочитая волейбол, а вот солдаты срочной службы, на тренажёрах крутятся с большей охотой. Годятся тренажёры и в качестве обычных качелей, и мы, взобравшись внутрь железного колеса, полулёжа на его жёстких рёбрах, раскачиваемся так, как нам позволяет наша смелость. Вверх – вниз, вверх – вниз; надо немного помогать телом, и ты взлетаешь до самой верхушки растущей рядом оливы с её серебристыми листьями. На волейбольной площадке идёт игра, в открытых окнах четырёхэтажной казармы угадываются ровные ряды, застеленных синими одеялами солдатских кроватей, тумбочки и силуэты дневальных. Казармы пусты – сегодня и завтра в полку «прыжки». Я знаю, у моего отца, при необходимости иметь три обязательных прыжка с парашютом, их одиннадцать. Это не много, но и не мало. Но в полку есть и рекордсмены. Больше всего – сто двадцать прыжков у отца Шурика Раненко. Он, кажется, даже «мастер спорта» по этому виду. Другие прыгают по необходимости. Офицерам за каждый прыжок положено денежное вознаграждение. Прыгнул – получи двадцать пять рублей, а если прыгнул с оружием, то ставка возрастает чуть ли не втрое. А табельное оружие офицера – это пистолет. Поэтому многие прыгают со своим «Макаровым» на боку – не велик груз.                                                                                                                                              – Ну – ка, брысь, пацаны! – сгоняют нас с тренажёра два сержанта сверхсрочной службы. – Пустите к аппарату «стариков».                                                                        Мы освобождаем аппарат и с некоторым удовольствием смотрим на служивых, один из которых уже вдевает сапоги в «стремена» тренажёра, а руками берётся за державки над головой. После пары – тройки разгоночных движений сержант входит во вращательный режим – весело и лихо, с ветерком, овевающем нас, сидящих  на скамейке.                                                                                                      - А ты готов к завтрашнему прыжку? - спрашивает он, не прерывая вращения, у своего товарища.                                                                                                                                          – Я всегда готов, - ответствует тот. – Я в солдатскую книжку, перед каждым прыжком, кладу двадцать пять рублей и записку – « возьмите эти деньги и больше никогда и никого не заставляйте прыгать». Так, на всякий случай…                                    Это же надо, думаем мы, какие весёлые солдаты служат в нашем полку. Кстати, кто – то из этих сержантов вполне может быть стрелком – радистом в экипажах наших отцов. Так, что же из этого? Это к делу не относится, и мы об этом эпизоде лучше промолчим…
                                                                ***

        Если в честной компании ты с треском испортил воздух и перед этим не сказал - УМЭРЭПС ! – «управление милиции разрешило п…ть сильно» - придуманную каким – то умником хитрую разрешительную формулу, то на тебя тут же, правда, больше с напускной строгостью, набрасывается вся честная компания и несильно, но настойчиво колотит полусжатыми кулаками, облепляя со всех сторон.                                                                                                                           – До сука ! До сука ! – с ударением на последний слог кричат ребята, заставляя тебя тут же искать сучок на чём угодно - то ли на досках забора, то ли дерева. Удары сыплются на твои плечи и спину со всех сторон, а ты мечешься в поисках сучка, к которому, как можно скорей, следует приложить палец. Сучком признаётся всё, что хотя бы отдалённо его напоминает. И стоит тебе отломить от большой ветки той же лебеды маленькую и прижать палец к слому, как экзекуция тут же заканчивается – обряд очищения соблюдён, и ты спасён от напускного гнева толпы…

***
 	Мы сидим в «бункере», а попросту, в чьём – то обвалившемся погребе, сразу за забором нашего двора. Погреб вместительный, в одной из боковых стен нами же устроен очаг, наподобие камина. В нем горит огонь, в который мы, время от времени, горстями подкидываем спелые каштаны. Каштаны, раскалившись, взрываются, как- будто начинённые порохом, подбрасывая в костре угли. Наступает осень, но не она тревожит нас, вызывая гнетущее беспокойство, которое не может унять даже огонь. Как шелест от порывов ветра по кронам акаций, по полку и полковым пронёсся тревожный слух – в Эстонии, где полк на бомбометании, упал один экипаж. Это экипаж – командира корабля, старшего лейтенанта Алексея Градусова, а попросту – дяди Лёши Градусова, друга моего отца, отца Нинки Градусовой и нашего общего соседа. Квартира Градусовых во втором подъезде, на четвёртом этаже. Мы сидим смурные и молча пялимся в костёр. Хорошо Витьке Ефремову, Игорёшке Спирину, Толику Лебедеву, Вовке Артемьеву и другим ребятам, чьи отцы не летают – их это не касается. Мы же: Шурик Раненко, Вовка Топорков, Юрка Бирюков, Ваня Молчанов, Юрка Хижняк, Саня Худяков, я, Юрка Овсянников –« Сипа»  и сын командира полка – Борька Синолицкий, впервые в жизни, пришиблены каким – то неведомым доселе чувством - чувством невыносимой тревоги. Видимо, таким же чувством охвачен полковой женсовет и наши встревоженные мамы, вдруг отпустившие «вожжи» в отношении наших шалостей. Они по – прежнему выходили и собирались во дворе, но обменивались только одной этой, страшной новостью, которая, как и положено слуху, обрастала мелкими подробностями. «Гроза, падаю, горю», – якобы текст последнего, предсмертного сообщения старшего лейтенанта Градусова, – много  раз мы слышали в эти дни у нас во дворе. Не знаю как другие ребята, но мне почему-то делалось почти жутко от иногда приходившей мысли – а вдруг женщины полка скрывают что-то именно от меня, и это моторы самолёта моего отца ушли в торфяную землю, где-то там, в Эстонии, на одиннадцать метров вглубь. Мне казалось, что женщины в нашем дворе провожают взглядами именно мою спину и просто боятся сообщить мне эту страшную новость… Но вскоре прилетел полк, и мы стояли, как вкопанные и молча смотрели, как одна за другой садились большие тёмно-зелёные машины, звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей, а вот и самолет моего отца под номером 036… Через день один из экипажей принимал на борт останки погибших лётчиков, борт – механиков, радистов и тех, кто попал в катастрофу совершенно случайно – демобилизованных рядовых, ребят из Прибалтики, которые попросили подбросить их поближе к дому. Сегодня их и отправят домой, транзитом через Хмельницкий. Пять гробов, оббитых красным сатином, погрузили в самолёт, командир полка, полковник Синолицкий сказал короткую речь, солдаты дали залп из карабинов, дверца захлопнулась, и самолёт, взревев двигателями, вышел на рулёжку…
                                                            *** 
           Большой овальный стол под светло-зелёным абажуром и тёмная, в тон, плюшевая скатерть с набивным выпуклым рисунком, тонкий фарфор – мы пьём чай у Фальтиновичей. В квартире идеальная чистота и порядок. Леночкина мама - тётя Маша маниакально помешана на чистоте. Малейшее подозрение на пыль, след, оставленный на полу и даже несуществующий, а только подозреваемый, мгновенно затирается влажной тряпкой. Эта привычка Леночкиной мамы сохранилась у неё на всю оставшуюся жизнь и даже упрочилась после того, как Фальтиновичи, после демобилизации, переехали в Питер… После чая мы садимся играть в лото. Лото – игра демократичная и допускает нахождение за одним столом до десятка игроков. Нас же только восемь. Играют Фальтиновичи, Ежевские, Бирюковы и мы с мамой. Правила игры просты – В «банк» в центре стола сбрасывается мелочь – о стоимости одной карты договариваются до начала. «Ведущий» наощупь, а скорее наугад достаёт из мешочка круглые бочечки лото и выкрикивает цифры, нанесённые на их торцы. Весело и азартно получается в том случае, если ведущий делает это с юмором, называя не только сами цифры, например, «одиннадцать!», но и прибавляет к цифре свой комментарий.                                                                                                                         – Одиннадцать – барабанные палочки! – кричит ведущий, - дед, девяносто лет! Сорок пять – баба ягодка опять!.. Многие цифры имеют свои шуточные аналоги, и это снимает напряжение. На том конце стола поблескивают стёкла очков тёти Маши Фальтинович, что – то бормочет себе в карты Пётр Григорьевич Бирюков. Всем хочется, как можно быстрей, закрыть какой – нибудь ряд в любой карте, что будет означать конец партии.                                                                                               – Середина! – кричит кто – то из тех, кому улыбнулась фортуна.                                      – Низ ! – перебивает его кто – нибудь ещё. Это значит, что партия закончилась, и банк делится в пропорции, известной всем игрокам. Мы засиживаемся за игрой до часу ночи, а домой, в свой четвёртый подъезд из первого, я иду, держа в руках коробку из – под духов «Красная Москва». В неё я складываю мелочь и бумажные деньги. Сегодня мне везло, как дураку, и мой выигрыш - тридцать восемь рублей. Мама, наверняка, наложит руку на часть выигранного мной, но я не в обиде – могло быть и хуже…
                                                              ***
          И чего мы со Славиком Щепиным – «Кукой» повздорили – ума не приложу. Слово – за – слово, и мы, что называется, завелись. Старшие ребята наше противоречие решили быстро, вытолкнув нас в круг с тем, чтобы мы остались один на один и выяснили, кто из нас прав. Кулаками правоту не докажешь, но таковы правила. И вот мы, как два придурка прыгаем друг против друга, со сжатыми кулаками. Славик почему – то в школьной форме – тёмно-синем мундирчике, с рядом жёлтых латунных пуговиц, такую форму принято носить в украинских школах. Но Славику мундир идёт. Я ударил первым, но опасаясь попасть Славику по лицу, ударил пониже и попал кулаком прямо в верхнюю пуговицу. А удар Славика пришёлся точно в мой нос. В глазах слёзы обиды, из носу – кровь. Старшие молчат. Я хлюпаю разбитым носом и готов разозлиться по – настоящему. Кожа на костяшке, правда, сбита  ударом по пуговице, но это ерунда.                                                                                                                                     – Сам виноват, - подводит  итог боя Юрка Бирюков – «Яёшня», и все соглашаются. На том и порешили…
                                                             ***
         - Так, хорошо, - Елена Владиславовна – учительница русского языка и литературы, благообразная старушка, с подведёнными синим глазами и чуть-чуть подрагивающей головой, идя вдоль ряда, проверяет наши домашние задания. Елена Владиславовна когда-то, очень давно, сеяла «разумное, доброе, вечное» в Проскуровской гимназии, поэтому о количестве лет, проведённых ею на этом свете, никто не интересуется – ангелы возраста не имеют. Обмануть её очень легко, передав уже проверенную тетрадь по ряду тому, кто «сачконув», не сделал ни одного упражнения. Главным критерием в представлении Елены Владиславовны о грамотности – аккуратность и знание наизусть фразы «Стёпка Фэц, хочешь щец?», в которой сосредоточены все «глухие» согласные русского языка. Тот, кто без помарок переписал из учебника в тетрадь упражнения и аккуратно подчеркнул подлежащее, сказуемое и определения, тот и удостаивается похвалы.                                                                                                           – Так, хорошо, - утверждает она, взглянув во второй раз на проверенную уже тетрадь, подсунутую кем-то, и не уловив подвоха. Но обманывать Елену Владиславовну – почти кощунство, и девочки – хорошистки на переменах отчитывают мальчишек за низкий подлог. Больше всех достаётся Витьке Скальнику – великовозрастному детине, уверенному третьегоднику, претендующему на четвёртый год повторного обучения в том же шестом классе. Витька посещает уроки в очень свободном режиме – примерно два раза в неделю. Он претендент на исключение из школы, но процесс исключения тянется, как хорошая резина на рогатке, и Витька, как ни в чём не бывало, посещает уроки.            – Скальник! – негодующе вскрикивает Елена Владиславовна, ударяя маленькой ладошкой по столу, прерывая этим откровенное рассматривание Витькой стаи голубей на привокзальной площади. В ответ Витька отрывает взгляд от окна, вздыхает, берёт за ремень свою чёрную кирзовую сумку, встаёт посреди урока и, закинув сумку за плечо, вызывающе медленно идёт к двери.                                          – Семнадцать лет, как Скальник, - произносит он убийственную для нас – тринадцатилетней мелюзги фразу и степенно покидает, застывший от восторга класс. Елена Владиславовна застывает с открытым ртом, и голова её на мгновение перестаёт подрагивать. Ей поступок Витьки Скальника – это сверх её представлений о мировом устройстве. Иногда Елена Владиславовна приносит тетради своих гимназических классов и, аккуратно открывая каждую страницу, проносит тетради по рядам. Аккуратностью и чёткостью увиденного  не восторгаться нельзя. Наверное, это и называется каллиграфией – наукой, которой китайцы и японцы уделяют столько внимания. Мы напрасно пытаемся представить себе этих гимназистов далёкого прошлого, способных сделать  на странице обычной тетради в линейку столько завитушек и плавно изогнутых линий, с нажимом в середине и тонкое, почти волосковое написание литер там, где нажим должен быть исключён. Мы, ещё раз убедившись в своей никчемности, закрываем бесполезные для себя прописи, а Елена Владиславовна, обмерев от произведённого на нас  впечатления, убирает тетради до следующего раза. Очень близко к означенным образцам вменяемого нам чистописания, в основном усилиями своей мамы – тёти Зины, приблизился Толик Лебедев. Ибо делание им уроков всякий раз превращалось в демонстрацию победного метода тёти Зины, нависающей над моим другом, со скрученным в жгут полотенцем в руках. За каждую помарку, исправление или, не дай Бог ошибку, Толик, сопя как паровоз, всхлипывая, огрызаясь и набычившись на мать до красных пятен на щеках, за свою неаккуратность, расплачивался тем, что по несколько раз переписывал всю страницу заново. Вырывая и вставляя новые листы, тётя Зина никаких поблажек не делала, и Толик частенько бывал наказан отлучением от улицы – самым страшным из всех известным нам в то время наказаний. Хуже были повинности только Юрки Хижняка – он должен отыграть положенное на фортепиано и Вовки Худякова – «Худи». Любимый предмет его мамы – скрипка…                                          

***
 	На одной из боковых улиц, в домах частного сектора, мы бываем не часто, И я бываю здесь только тогда, когда мама даёт мне рубль и посылает купить немного зелени, пару стаканов местной тёмной черешни или букет цветов. В палисадниках у местных огромные тёмно – бордовые георгины, светло – голубые ирисы и высоченные мальвы, со множеством цветов – граммофонов на длинных стеблях. Обычно далеко идти не приходится и в третьем – четвёртом дворе, на вопрос «зелени не продадите?» тебе дают букет георгинов, а в придачу ещё несколько огурцов, редиски, петрушки и укропа. Рубля, как правило, хватает на всё. Зачем мы сегодня на этой улице - не знаю, но мы чуть не всем составом двора стоим у какого-то дома, в котором случилось ЧП. Сын убил мать. Рядом с палисадником толпиться народ, здесь же машины «скорой помощи» и милицейского наряда. Женщине, почему – то лежащей поперёк узкого газона, помощь уже не нужна. Она лежит без движения, мертвенно – белое лицо запрокинуто. Одета она в стёганую телогрейку, под которой не угадывается ничего более. Кажется, что телогрейка вздулась от пропитавшей её крови. «Она не дала ему денег на бутылку» - поясняет кто-то, скорее всего, свидетель происшествия. «Девятнадцать ножевых ран», – говорит другой голос. Впервые мы увидели смерть так близко…
                                                         ***
          Если честно, тётю Лизу – нашу дальнюю родственницу со стороны своей мамы, я помню плохо. Но родство наше было достаточным для того, чтобы тётка Лиза, живущая в Москве, нас, иногда приезжающих в отпуск из Хмельницкого, принимала  и даже держала в курсе всех семейных событий, в отношении той части родни, которая касалась нас, а скорее всего – мамы. Сегодня и в помине нет той застройки этой части столицы, в районе зданий академии имени Жуковского, поскольку и тогда, зимой 53 – го года, особыми достоинствами он не обладал. Из окна комнаты на первом этаже, не очень просторной, двухкомнатной тёткиной  квартиры, виден был какой-то выезд из боковой улочки, на фоне кирпичного торца многоэтажки, с намалёванным на нём призывом «хранить деньги в сберегательной кассе», и часть стены, отделяющей академию от всего остального мира, с характерными зубцами, наподобие уменьшенной копии кремлёвских. Тётка никогда не роптала на свою двухкомнатную квартирку, в двухэтажном доме барачного типа, поскольку та была уже с газом и прочими удобствами. Именно в маленькой тёткиной кухоньке я впервые в жизни увидел газовую плиту, «индивидуальный счётчик газа» и также впервые в жизни был угощён красной, как тогда говорили, «кетовой» икрой. Что это деликатес я узнал много позже и уже безотносительно к судьбе моих московских родственников.                                                                     Тётя Лиза по дому ходила в синем, с какими – то яркими цветами по нему, халате и её можно было бы принять за обыкновенную московскую пенсионерку, каковой она, по сути и была в то время, если бы я не знал, что в её шкафу висит мундир с майорскими погонами бывшего сотрудника НКВД, хотя не исключено, что ко времени моего первого приезда в Москву, это ведомство уже носило другую аббревиатуру – МГБ. Но своих чинов тётка моя удостоилась, работая именно в НКВД. Делилась ли она с моей мамой тайнами своей профессиональной деятельности? Думаю, это маловероятно, но один эпизод из жизни своей семьи, тётка всё же рассказала маме, чему я был свидетель. Рассказала просто так, как пожаловалась, слёзно и по-бабьи. Эпизод этот, конечно же, касался могущественного шефа тёти Лизы, самого Лаврентия Павловича Берии, который, может быть, и без особого для себя труда и волею обстоятельств, но вмешался в судьбу семейства моей московской тётки. Он, возможно, и не вмешался бы, но тётя Лиза, а вернее, сотрудник его аппарата, майор МГБ Елизавета Андреевна Пичугина, сама попросила об этом…                                                                                                               Сын тёти Лизы, известный мне только по фотографиям и которого я называл не иначе, как дядя Боря, был обыкновенным московским юношей, только-только окончившим среднюю школу. Таких как он в столице, наверняка, было великое множество. Правда, от своих сверстников Бориса Пичугина, видимо, отличало только одно – осознание того момента, что мать его служит в очень серьёзном ведомстве. С дальнейшей учёбой у него как-то не заладилось, с работой тоже, и он, а материной зарплаты на это, видимо, хватало, стал вести, как говорили, аморальный образ жизни. Что это в понятиях того времени, я и теперь не могу себе представить, но тётя Лиза была встревожена не на шутку. У сына появились подозрительные друзья, он как мог жил и кутил с ними на её деньги, а потом, когда денег стало не хватать, стал уносить из дома всё ценное. Всё, что мог унести. Он вынес и продал, по словам тёти Лизы, китайские фарфоровые сервизы, золотые украшения, коих было предостаточно, хрусталь и книги, и стал практически неуправляемым. Ситуация усугублялась тем, что тётя Лиза боялась – как бы Борис не «дошёл» до оружия, а оно в доме было. Как майор Государственной безопасности, офицер, тётка моя имела право на личное оружие, и у неё был штатный «ТТ» - пистолет, который она держала, а, верней,    « прятала» в стопке чистого постельного белья. Но всё случилось так, как и должно было случиться с молодым человеком семнадцати с небольшим лет, у которого в доме оружие, а догляда за ним никакого – пистолет был обнаружен. Кто пальнул в стену – сам ли дядя Боря или кто-то из его непутёвых друзей – не суть важно. Стены в домах барачного типа – одно название – два слоя дранки, глина и штукатурка. Пуля пробила её легко и непринуждённо и попала в соседскую квартиру. Скандал мог быть большим и громким, но соседи оказались людьми мудрыми – они, видимо, отдавали себе отчёт в том, что иметь дело с ведомством, в котором служит майор Пичугина – себе дороже. Отчасти их успокоила моя тётя, пообещав, что всё будет улажено, а выстрел этот – чистая случайность. Немного запаниковав, она всё обдумала и неожиданно для себя нашла решение, которое ей показалось спасительным. Борису семнадцать и скоро «приписка», а там и призыв на действительную службу, которого сыну не избежать, особенно, если она об этом побеспокоится заранее. И она взяла инициативу в свои руки. И первое, что сделала – записалась на приём к шефу «по личному вопросу», и Лаврентий Павлович Берия в этой малости ей не отказал. На приёме она, опустив некоторые подробности, рассказала всемогущему министру внутренних дел о том, что её беспокоит судьба сына. Воспитываясь без отца  и её материнского внимания – здесь тётка моя нажала на то, что служба отнимает почти всё свободное время, связался с «плохой» компанией, и она опасается, как бы чего не случилось, если его от этой компании не оторвать.                                                           – Чего же вы просите у меня, Елизавета Андреевна? – так, очевидно, отреагировал товарищ Берия на рассказ сотрудника своего аппарата. Но если бы Лаврентий Павлович был чуть-чуть проницательней, он и сам бы смог догадаться о цели визита, с которой записалась к нему на приём эта энергичная женщина – майор Пичугина.                                                                                                                – Моему сыну Борису, Лаврентий Павлович, скоро восемнадцать. Не могу ли я попросить вас устроить его солдатскую судьбу так, чтобы он на своей шкуре почувствовал «почём фунт лиха». Чем трудней придётся ему на службе, тем большей будет моя благодарность вам, товарищ командующий…- так примерно ответствовала моя тётка человеку, сидевшему напротив неё. Надо сказать, что тётя моя обратилась по адресу. В это самое время, кроме всего прочего, Лаврентию Павловичу Берии подчинялись не только внутренние войска, но и войска пограничные.                                                                                                                – Я понял вас, Елизавета Андреевна, - сказал министр, заканчивая приём…      Тётя Лиза ещё не раз при мне рассказывала моей маме о том, что шеф её обладал феноменальной памятью и про своих сотрудников знал, а, главное, помнил всё – стоило ему один раз встретить человека или познакомиться с его «делом». Тётя моя не первый раз была на приёме у шефа и могла надеяться на то, что тот не забудет о её просьбе. И он не забыл. Явно заботами всесильного министра, дядя мой, действительно был приписан к погранвойскам, а затем и призван на действительную. Всё дальнейшее также было исполнено с такой завидной скрупулёзностью, которая позволяет судить о некоторых личных качествах товарища Берии. Что называется, «очнулся» мой дядя от всех иллюзий только «в краю восходящего солнца», когда был доставлен на один из самых крайних, во всей череде Курильских островов, в состав маленького подразделения по обслуживанию маяка. Срок службы пять лет, на самом краю света. Ни тебе «самоволок», ни населённых пунктов, ни других развлечений. Связь с материком – катер один раз в месяц, который и связь, и почта, и макароны, и последние новости. Здесь, среди этой дикой красоты, весь срок своей службы, дядя мой, каждый день встречал на высоте маяка, надраивая его линзы, меняя лампы и выполняя по кухне самую престижную работу – чистку картошки, которую ему, как «салаге – первогодку» безоговорочно доверяли его сослуживцы - «старослужащие». Приходилось ему делать и ещё тысячу необязательных вещей по прихоти «дембелей» откуда-то узнавших, что чести служить на маяке этот «салага» удостоен по личному распоряжению министра внутренних дел…                                                                                                                      Урок этот, впрочем, дядьке моему в жизни помог мало. Вернулся он, по словам тёти Лизы, совсем другим человеком, но жизненного оптимизма и островной школы мужества хватило ему ненадолго. Дядя Боря запил, всё пошло наперекосяк и в личной жизни, и он быстро сгорел, так и не познакомившись со мной, своим дальним родственником, иногда приезжающим с Украины. Я с любопытством смотрел на портрет дяди Бори, который в рамке, как и положено портрету, стоял на трильяжном столике спальни моей тётки, в окружении засушенных морских звёзд, веточек кораллов и больших бело-розовых с коричневым раковин – рапан. Полированный, перламутровый зев которых я часто прижимал к уху, вглядываясь в фотографию молодого симпатичного человека с волнистой укладкой волос и тонкими щегольскими усиками и слушал шум далёкого Тихого океана, привезённый им в дерматиновом дембельском чемодане с другого конца света. Если бы дядька мой знал, что подробности его непутёвой жизни будут интересны ещё кому-то, кроме него, возможно, всё в его судьбе пошло бы по другому, да и время его могущественного опекуна давно закончилось…
***
Большие морозы на Украине – редкость. И если термометр показывает минус восемнадцать в школу можно не идти. Мы радуемся, но морозные дни случаются чрезвычайно редко. Более частое явление при нехолодной и влажной зиме, зато с дождями и внезапными похолоданиями – гололёд. Гололёд – это когда зимой идёт настоящий дождь с внезапно ударившим морозцем. Вода схватывается и буквально всё – земля, деревья, рельсы, дороги и тротуары – всё покрывается тонким как стекло, невероятно скользким льдом, вернее, корочкой льда – ни ехать по такой дороге, ни идти по тротуарам нельзя. Но идти надо - ведь температура воздуха чуть – чуть ниже нуля. Ждать пока дворники раскидают песок – не дождёшься, и вот дядя Яша Лебедев, папа Толика, собираясь на работу в свою адвокатскую контору в центре города, берется за почти безнадёжное дело – вести нас с Толиком и даже развести по школам. Что был этот поход до центра города по гололёду? Сплошные падения, которые, как ни странно, помнишь очень долго и смеёшься. Со стороны это выглядит так: высокий дядя Яша Лебедев ведёт нас за обе руки – меня и Толика, при этом умудряясь нести ещё и портфель. Мы падаем беспрерывно. Только дядя Яша поднимет нас, как тут же, успевая чертыхнуться, падает сам. Теперь мы, широко расставив ноги, пытаемся удержать дядю Яшу, пытающегося встать. И так через каждые десять шагов. И медленно, и смешно, но самое главное, почему-то совсем не больно. Дорога в школу занимает больше часа. Мы тащимся по обледенелой обочине, вдоль сверкающих стеклом обледенелых рельсов, кое-как добираемся до моей шестой школы, где остаюсь я, а дядя Яша тащит Толика дальше. Здесь, в центре города, кое-где дворники уже успели посыпать тротуары песком и идти полегче. В классе светло и просторно – нас, добравшихся до цели за полтора часа, всего несколько человек, и мы долго ещё ждём остальных. К полудню появляется солнце, и лёд постепенно сходит. Обратная дорога домой уже не такая смешная, какой была ещё утром. Прошедшие составы растопили лёд на рельсах, земля оттаяла и только на ветках деревьев ещё держится корка льда. Тяжёлые ветки звенят и искрятся, как мокрый хрусталь… 
***
 	С вечера сгущаются тучи, наверняка, ночью будет гроза. Отец и лётчики полка на аэродроме, на ночных полётах, но самолёты не летают – очевидно, что метеосводка плохая. Но гроза началась внезапно и только под утро. Была она такой силы и мощи, что её определили как ураган. По крайней мере, никогда впоследствии такой грозы и такого ветра мне переживать не приходилось. Могло показаться, что молния вспыхнула один раз и не погасала до конца грозы, гром со страшной силой раскалывал небо, а порывы ветра со стороны аэродрома были такой силы, что с каждым из них окна остекления подъезда со звоном разлетались на мелкие осколки и влетали внутрь подъезда, вместе с потоками ливня. Я открыл дверь на лестничную клетку и тут же захлопнул – по лестнице с верхних этажей непрерывным потоком шла вода вперемешку со стеклом, а фиолетовые всполохи молний освещали всё пространство двора. Я вернулся в комнату - она у нас с подветренной стороны, и это спасает стёкла наших окон, поэтому в комнате не так страшно. Мама что – то причитает про себя, наверное, молится о том, чтобы, не дай Бог, полк не поднялся в воздух – все мы в полном неведении относительно того, где лётчики и самолёты. А на улице в темноте, освещаемой фиолетовым светом молний, что – то грохотало, свистело, рушилось, со звоном из окон вылетали стёкла… Ураган стих часа через два так же внезапно, как и начался. Скорее во двор, на улицу, своими глазами посмотреть на то, что ураган оставил после себя ! Боже мой! Что же это такое? Первое что бросилось в глаза – странная фигура, которую составили самолёт ПО -2, известный в народе как «кукурузник», и душевые будки, в которых лётчики гражданской авиации любили поплескаться после полётов; видимо, сорванный порывом ветра со стоянки, хвостом вверх, самолётик неведомой силой заброшен именно на них и торчит из груды развороченных стен. Почти все окна с ветреной стороны дома выхлестнуты, а крыша, крытая красной черепицей, с той сторону, откуда шли порывы, абсолютно гола – вплоть до деревянной обрешетки. Собачья будка Джека – любимца всего двора, обнаружилась на соседней улице. Там же отыскался, поскуливающий от ночного кошмара, и сам Джек – шотландский сеттер, смотревший на нас так, как – будто просил, наконец, объяснить – что же произошло. Будка Джека всегда стояла притороченной к сараю Нечипорчиков – его хозяев. В домах не было света, и стало ясно, что, наверняка, повалены столбы, что и подтвердилось. Огромные деревья были вывернуты с корнем и, падая, они во многих местах обрушили столбы, оборвав заодно и провода. Таким «вековым» стволом, который потом, распилив на части, увезли рабочие, была раздавлена торговая палатка – и потеря эта несколько осиротила городской пейзаж на углу парка «Авангард», со стороны улицы Фрунзе. Но что интересно, все молоденькие деревца в нашем дворе остались целы – им, молодым и гибким, никакой, даже ураганный ветер оказался не страшен. Это было хорошим знаком. Мы приободрились, подметая стёкла в подъездах, наши мамы заулыбались, а ближе к вечеру с аэродрома стали возвращаться лётчики. Вернулся и отец, который, наоборот, переживал за нас. Оказывается, готовясь к сильной грозе, полк, предупреждённый метеосводкой, поставил машины на прикол, зачалив их на тросах к вбитым крюкам, а для надёжности, на всём протяжении грозы, экипажи удерживали самолёты за перекинутые через фюзеляжи верёвки. Всё обошлось, но ещё неделю за забором нашего двора полные водой стояли ямы старых погребов. Жаль, ведь в одной из них мы имели обыкновение собираться, жечь костёр и молча смотреть в огонь…
***
 Тёплая осень в Миассе, куда я «сослан» по причине близости Хмельницкого к «Венгерским событиям» 56 – го года. Я живу у деда с бабушкой в маленьком зелёном флигельке под номером 5, в переулке Мостовом. У домика, в   палисаднике – жёлтые высокие георгины, навевающие на меня грусть, и «ранетка» - уральский дичок, сладко – кислый, после того, как ягоды прихватит заморозком. Справа от нашего дома – цех завода «Урал – резина» - большой каменный сарай, где, как я узнал потом – обрабатывались отливки колодок будущих резиновых изделий – сапог и калош, слева дом соседей Демидовых – дяди Павла и тети Зои с их многочисленным семейством. Я дружу с Колей. Когда за мной приедут родители я не знаю. Я плохо, но всё – таки привыкаю к размеренной жизни провинции, к Миассу, где мои сверстники говорят с диким уральским акцентом, к которому никак не могу привыкнуть. Вместо «делаешь» надо говорить «делашь», вместо «ты чего ?» - «ты щё ?»                                            - Нищё не едят щерти ! – говорит тётка Зоя, если она разговаривает с бабушкой о том, кто и чего приготовил сегодня для своих домашних. Дядя Павел подрабатывает извозом – Демидовы держат лошадь; бабушка с дедом - только кур и гусей. Вся округа живёт не богато и, как я понимаю, лишних денег нет ни у кого. Бабушку с дедом выручает договор, который они заключают с совхозами – по которому у них временно могут останавливаться колхозники. Получив заработанное на трудодни, а это в основном зерно, они продают его на здешнем  базаре. Приехав в город, колхозники останавливаются как раз у бабушки с дедом, платя за временный кров зерном, а иногда - мёдом. Зимой, в длиннющих заиндевелых тулупах, на санях, гружёных мешками с зерном, селяне весь световой день добираются в Миасс из Уйска, Ларино, Замотохино, Маслово, Филимоново и других деревень, иногда стуча в ставень прямо посреди ночи. Бабушка с дедом вскакивают, бабушка быстро натягивает кофту, «прибирает» волосы в пучок и впускает ночных гостей. Они вваливаются в избу в закуржевелых с мороза тулупах. Бабушка тут же ставит самовар, поит гостей чаем и угощает своими кральками и шаньгами, обязательно выспрашивая – чьи они по фамилии и откуда будут. Иногда оказывалось, что у неё или деда с приезжими есть общие знакомые, а очень часто и общие родственники, которые передают Пелагее Игнатьевне – так зовут мою бабушку и Афанасию Ивановичу привет и массу наилучших пожеланий. Попив чаю гости ложатся спать до утра, прямо на полу, укрывшись этими же тулупами, а утром на базаре выясняют торговую обстановку. Зерно продавалось, но не так быстро, как хотелось, и гости часто живут у бабушки по неделе. Возвращаясь с базара под вечер, они садились за стол, расправляя и раскладывая по пачкам мятые рубли и трёшки – выручку от продажи своих трудодней. Здесь же, в городе, на вырученные деньги покупалось то, чего нельзя  купить в деревне. В основном одежда и обувь, но покупались, конечно, и кое – какие предметы роскоши – грампластинки, игрушки, учебники и конфеты. Особенно ценились «подушечки» с повидлом – дешёвая карамель, с которой обычно пили чай. Пенсия у деда маленькая, несмотря на то, что он активный участник боёв гражданской войны на Урале, сподвижник братьев Кашириных, которые его – молодого уйского казака сагитировали встать на сторону «красных», хотя три брата дедовых ушли к атаману Дутову. Отец без конца писал прошения во все городские и областные инстанции, с тем, чтобы деду, как изрубленному и израненному в боях гражданской, пенсию повысили хотя бы до уровня персональной. Правда, если эти повышения и случались, то были они настолько незначительными и мизерными, что говорить об этом смешно. Партийные чиновники по – прежнему приглашали деда и его соратников на все советские праздники, усаживали в президиумы, говорили красивые слова о «красных героях», спаивая их на послеторжественных банкетах, но как жили эти герои на свои пенсии в сорок шесть рублей, так и жили. Неимоверные трудности были на всех жизненных фронтах – с электричеством и топливом, водой и продуктами, и бабушка с  дедом так и не смогли победить на этих фронтах до конца своей жизни. Какое – то количество дров и угля на зиму деду выписывать удавалось, но всегда, если выпадал случай, он использовал любую возможность растопить печь в доме… Дед берёт пилу и топор, кладёт их в мешок, мешок укладывается на небольшую тележку, и мы идём, громыхая железными колёсами по булыжникам улицы Советской в сторону кладбища. Почему именно туда – я не знаю, но догадываюсь. Ограда кладбища деревянная, местами она разрушилась, давая возможность, идя вдоль забора, насобирать старых досок или, что ещё лучше, найти пень от свежесрубленных берёзы или сосны. Его мы подпиливаем так низко, как можем, и дед рубит его в крупную щепу. Мы укладываем её в мешок и идём  дальше. Иногда, чего греха таить, мы находим совсем бесхозные могилки – запущенные, с упавшими крестами и я, пролезая под оградой, привязываю к такому кресту верёвку. Дед вытаскивает крест наружу, за ограду, и он тоже идёт на дрова.                                                                                                                                – Ты, Валерка, смотри никому не говори, что мы – того – кресты с тобой собирали на дрова,- говорит мне дед. – И дома, при чужих, смотри, не проболтайся …            - Что я маленький, - отвечаю я деду. Но проболтался я очень скоро… У нас как всегда гости – жители одной из деревень уйского околотка. Они торгуют на базаре, по вечерам собираясь на бабушкиной кухне, угощаясь и ведя разговоры на темы жизни на селе. По такому случаю мы с дедом затапливаем печь. Огонь весело гудит в очаге, сквозь приоткрытую дверку я смотрю, как пламя со щепок перебирается на сухие тёмные доски. Я люблю смотреть на огонь, взрослые пьют чай и ведут разговоры, в избе тепло и уютно.                                                               - Ну что, дед, - бодро говорю я, - а хорошо горят наши крестики !                                - Цыц ! – шикает на меня бабушка, пока гости не поняли – о чём это я. Но гости, как мне кажется, настолько далеки от кладбищенской темы, что продолжают пить свой чай с карамельными подушечками и бабушкиным «глубенижным», то есть, клубничным вареньем. В избе уютно, у всех хорошее настроение, и все смеются. Наверное, надо мной… 
***
 	После того как был подавлен антиправительственный «путч» в Венгрии, закончилось время и моей уральской ссылки – мама приехала за мной в Миасс, и я, к своей радости, снова водворён в привычную для себя атмосферу двора на Пилотской. Во дворе - «венгерский бум», вовсю в обмене у ребят венгерские форинты, девчонки и женщины полка щеголяют в заграничных обновках – красивых клетчатых куртках и свитерах. От обилия небесно – голубого и фиолетового цветов в расцветках рябит в глазах, у многих ребят появились большие блестящие губные гармошки, с красивым насыщенным звучанием. Лётчики полка «сверлят» дырки в кителях под новые ордена и медали – грядёт награждение. Экипаж отца тоже в числе представленных к наградам, и вскоре в его небольшом «иконостасе» появился новенький орден «Красной звезды» - отец горд, но задаваться не в его правилах. Лучше бы он рассказал о том, как накануне «венгерского мятежа» полк подняли по тревоге, и командиры полков, дивизии, комэски – командиры эскадрилий, командиры звеньев и командиры кораблей, получили секретные пакеты с документами, вскрыть которые предписывалось где – то над Карпатами – местом сбора дивизии.                                                                 – Командир,- сказал отцу его штурман, лейтенант Лутовинов, - приказ – курс на Будапешт -…О венгерских событиях 56 –го года впоследствии я узнал гораздо больше из многочисленных публикаций, чем из скупых рассказов отца. Но даже эти знания не могли дать представления о том, что пережили лётчики полка за тот месяц, что дивизия воевала в Венгрии, где события развивались стремительно, хотя сложными для понимания они не были. Влиятельные политики - противники социалистических порядков никогда не переводились в Венгрии, тем более, среди местного населения, сильно было влияние католической церкви – все эти силы, недовольные репрессивными методами правительственных структур, родственных советскому КГБ, тяготели к западной модели государственного устройства, а масла в огонь подливало вечно недовольное чем – либо студенчество. Вся эта гремучая смесь воспламенилась довольно быстро, коммунистический лидер Венгерской республики Имрэ Надь, вроде бы, вёл двойную игру с лидерами других «братских» коммунистических партий, пока погромы и казни сотрудников венгерских спецслужб в Будапеште и других городах Венгрии не стали очевидностью. Раскола в своих рядах, естественно, не могли допустить лидеры других коммунистических режимов, а роль тушителя венгерского пожара, ожидаемо взял на себя Советский Союз. Сегодня я совсем другими глазами смотрю на события Венгерского «путча», но у меня никогда не возникало желания пересматривать или неодобрительно отзываться о роли, которую, во всей этой политической катавасии, сыграли наши отцы – лётчики, штурманы, авиационные техники, командиры кораблей, командиры звеньев и «комэски» - командиры эскадрилий. Все они, в этом я уверен на сто процентов, выполняли свой воинский долг так, как они его понимали. Любовь к профессии, карьерный рост, воинский долг, членство в коммунистической партии – всё это было завязано в один узел, разрубить который в условиях тогдашней действительности мог далеко не каждый. Не будучи членом коммунистической партии, лётчик ещё мог быть командиром корабля, но стать командиром звена – вряд ли, а беспартийный «комэск» - это вообще нонсенс. Но что это я занёсся, превознося авиацию, в которой служили наши отцы? Не только они одни служили коммунистическому отечеству «верой и правдой» - другие делали это не хуже и на тех же принципах. Они тоже по первому зову партии повернули орудия своих башен в сторону врага, который ещё вчера считался другом. Танковое соединение Хмельницкого гарнизона, также в полном составе маршем ушло в Венгрию и, надо сказать, именно танкисты приняли на себя весь удар путчистов, о чём и свидетельствовали лётчики, наблюдая сверху, как, зажатые в узких улочках будапештских предместий, факелами горят советские танки, почти бесполезные в условиях уличных боёв. Расстрелять и поджечь танк, идущий по улице, из «базуки» или поджечь его, бросив бутылку с зажигательной смесью, под силу даже мальчишке. Не знаю, что чувствовали лётчики, глядя на это сверху, с неба, но был поражен тем, как посерьёзнели мои одноклассники Володя Оверченко и Сережка Кадиев, с которым одно время сидел я за одной партой. Словно догадавшись - о чём хочу спросить, Володя Оверченко сам наклонился ко мне и почти на ухо сказал: - У Серёжкиного отца, в Будапеште, сожгли все танки в его батальоне…                                                                                                                         Мне бы спросить, наверное, «а что с отцом Сергея?». Но я, почему – то, не спросил об этом и даже не предположил ничего плохого. Ведь ещё недавно мой отец и отец Серёжки – майор Кадиев познакомились на родительском собрании нашего второго класса, сидя за одной партой – нашей с Серёжкой, как раз накануне венгерских событий. Лётчик и танкист …
***
 	Мы стоим под лестничным пролётом первого этажа в третьем подъезде и слушаем шум скандала. На лестничной площадке четвёртого этажа выяснение отношений. Громкие крики, брань, хлопанье дверями то затихают, то вспыхивают с новой силой. Мы знаем – это лейтенант Сурвилло бьёт свою красавицу жену – Лену. Бьёт, кажется, за дело. Лейтенант Сурвилло – финн, фамилия его пишется с двумя «л», но среди полковых он известен как Сурвила. Он необщительный молодой лейтенант, с огненно – красной шевелюрой волос, поэтому всех финнов мы представляем именно такими – рыжими и молчаливыми. Ни он, ни его жена – ухоженная, ярко крашеная блондинка и надменная красавица в жизни полка никакого участия не принимали. Они жили сами по себе. Только иногда мы видели, как она уходила в город – всегда завитая, с ярко накрашенными губами, в красивом, как говорили наши мамы, крепжоржетовом платье, каковых у неё было великое множество, оставляя после себя только дурманящий запах духов. Она уходила со двора мимо нас, мимо наших мам, иногда играющих в волейбол или сидящих после игры на низких заборчиках вдоль дорожек, и уходила куда – то в свою жизнь, о которой мало кто догадывался до этого скандала. Его, конечно, обсуждали наши мамы и даже беспокоились за судьбу всего экипажа – ведь, будучи взбешённым на свою жену, за её коварство, сам Сурвилло вполне, якобы, мог пойти на отчаянный шаг, скажем, намеренно устроив катастрофу самолёта. В это верили и даже загодя жалели остальных членов его экипажа.                            – Не дай, Бог ! – говорили женщины. Из отрывков разговоров, долетающих до наших ушей, мы тоже составили картину жизни лейтенанта Сурвилло, которая нам показалась необычной. Красавица Лена – супруга рыжего финна, связалась в городе с какой – то «не той компанией» в которой вели весёлую жизнь. В ней крепко выпивали, играли в карты на деньги и, как оказалось, не только на них. Якобы, проигравшие в этой игре женщины должны были «снимать трусы», и Лена тоже снимала. Что интересного было в трусах этой холодной красавицы, и как часто она это делала – этого мы, конечно, не знали, но лейтенант Сурвилло был вне себя. Говорили, что в пылу выяснения отношений, он опасной бритвой исполосовал в ленточки все шуршащие роскошные наряды своей красавицы жены, а её саму, якобы, выгнал из квартиры чуть ли не в чём мать родила. Видимо, в конце семейного разбора ситуации, когда мы стояли под лестницей боясь шелохнуться, лейтенант Сурвилло с силой грохнул о лестничный пролёт целую сумку с шампанским. Бутылки взорвались, а их сладкое содержимое, вперемешку с лестничной пылью, но ещё пузырясь, потекло вниз, туда, где, притаившись под лестницей, стояли мы. Впрочем, все слышанное нами могло быть не концом, а, наоборот, только началом скандала …
***
 	Мама лежит в больнице, отец почти всегда на полётах, и я дома один. Несколько раз отец берёт меня с собой в офицерскую столовую – чтобы я нормально поел. В столовой чисто, повсюду шторы и занавеси, в зале пахнет хорошей едой, снуют официантки в белых фартуках и белых кружевных заколках на волосах. Справа – зал Героев Советского Союза. Все остальные офицеры – не Герои обедают в общей зале. Отец достает из кителя бумажник, извлекает из него талоны – квадратные бумажки с печатями воинской части и надписью «обед» и подзывает официантку. Она приносит нам первое, второе и третье – компот из абрикосов и булочку. Я съедаю гречневую кашу с котлетой, выпиваю компот, отец доедает остальное. Я сыт и почти физически чувствую, как крепнет моё единение с военно – воздушными силами. За шторками комнаты Героев Советского Союза никого нет, но все ребята знают, что в полку таковых трое. Фамилия одного из них, кажется, Глобин … Полк часто – несколько раз в году, улетает на бомбометание, на полигоны. Полигоны эти, почему – то, на самых крайних точках Советского Союза. Один на мысе Серая Лошадь, где – то на одном из островов Эстонии, другой – на самой южной оконечности страны – Кушке. Рядом город Мары. У лётчиков в ходу присказка «Ой, Мары, Мары, Мары – все подохнем от жары...». Командировка в Мары – целое восточное приключение в жизни офицеров полка, месяц или даже больше жизни в условиях казарм, дикой духоты, обезвоживания, кишечных расстройств и даже дизентерии по причине жары и плохой воды. Иногда, если учения проводятся в районе Астрахани, всё не так грустно и даже, наоборот, офицеры эти астраханские командировки вспоминают с большим удовольствием. Как правило, полигоны там соседствуют с бахчами, и лётчики из этих командировок привозят арбузы гигантских размеров – это местные мальчишки доставляют их лётчикам за то, что те не гоняют от самолётов, а наоборот, раздав тряпки, позволяют надраивать машины до зеркального блеска, хотя в этом нет никакой необходимости. Но товарные отношения – есть товарные отношения. Один образец этого обменного процесса обычно имел такие параметры, что с трудом входил в пустую парашютную сумку. Однажды мне пришлось видеть, как один арбуз гигантского калибра подвезли к дому с тем, чтобы передать тем, кому он предназначался. На боку арбуза, в две строки, вершковыми буквами было вырезано ножом - «капитан Кухаренко». Для нас – пацанов такие длительные командировки отцов знаменовались ещё одним приятным ритуалом, который совершался один раз в год – получением продуктов. Механизм этого наиприятнейшего процесса я постиг не сразу, да и суть его была для нас второстепенной категорией;  главным было само действо – поход на склад. Что такое лётная норма снабжения и что такое норма техсостава, то есть тех авиаторов, что сами не летают, а обслуживают самолёты на аэродромах, мы узнали со слов наших мам. Было усвоено, что лётная норма значительно больше, а, главное, разнообразней, поэтому когда мы отправлялись за продуктами, то брали с собой бидончики, стеклянные банки, сумки и авоськи. Количество продуктов начисляемых к выдаче, складывалось из дневной нормы для лётного состава и состава технического, умноженной на количество дней проведенных полком на полигонах, одним словом, в командировках. Чем длинней командировочный период, тем больше пакетов, банок и свёртков передавалось тебе из заветного окна в одном из складов за офицерской столовой. Мамы всегда брали нас с собой. Надо нести домой мясо, гречку, рис, масло, сахар, подсолнечное масло, какао, которое считалось равноценной заменой шоколаду, сухофрукты, а главное – сгущенное молоко. Долго после этого события ребята выходили во двор с полными карманами отборного урюка – сушеных абрикосов, изюма и яблок, резанных не дольками, как в магазине или на базаре, а лентами, что гораздо вкусней. Да здравствует лётная норма ! 

***
 	Канун ноябрьских праздников, правда, погода – дрянь. Обычно чуть не весь ноябрь стоит «золотая осень», а сегодня – четвёртого ноября, моросит мелкий дождь, и небо сплошь затянуто тучами – погода не лётная. Мы стоим под балконом, под окнами квартиры Юрки Бирюкова. Нам скучно, и мы молча наблюдаем за тем, как над зданием Хмельницкого аэропорта медленно поднимается в небо замысловатая конструкция: четыре «шар – пилота», ( слово «шарпилот» следует произносить слитно) а попросту - метеозонда. К этой связке зондов на бечёвках прикреплена нетяжёлая трубка внушительных размеров, скорее всего, дюралевая, а на неё, как штора на гардину, натянут кумачовый плакат, на котором большими белыми литерами значится - «Да здравствует 40 – я годовщина Великого Октября !». Всю эту воздушную конструкцию, видимо, задумали и исполнили сотрудники Хмельницкого аэропорта, и теперь потихоньку отпускают её вверх, регулируя длину крепящих верёвок. Получается хорошо, даже со вкусом. Зонды, наполненные гелием, взмыли вверх, плакат видно издалека и отовсюду. Но вот верёвки закреплены, рабочие потирают руки и удаляются довольные результатом. Мы смотрим на красный плакат на фоне серого неба, парящий на недосягаемой высоте, и удивляемся изобретательности сотрудников аэропорта и гражданской авиации. Это надо же, как придумано! Если бы мы знали, что и наш товарищ Юрка Бирюков, глядя на красный транспорант из окна, думает о его досягаемости, то вряд ли бы удивились. Только Юрка думал об этом в совершенно практическом, как сейчас бы сказали, аспекте. В форточку его квартиры, над нашими головами, сначала нарисовалась Юркина голова, затем рука и плечо, а затем и малокалиберная винтовка его отца, в своё время привезённая с Чукотки. Хотя, не исключено, что части нескладного Юркиного тела появились в форточке в другом порядке – спорить не буду, но дело не в этом. У многих лётчиков полка, служивших на Дальнем Востоке, есть диковинные вещи: у Топорковых японская воздушная винтовка с дальним боем, у Овсянниковых нож из моржового клыка для разрезания бумаги, в таких же костяных ножнах, расписанных тонким рисунком похожим на татуировку, а у Бирюковых – настоящая малокалиберка, патроны от которой, как знали мы все, Юркин отец – Пётр Григорьевич, хранил в бабушкином сундуке, под замком. И вот Юрка стоит на подоконнике и, как бы не замечая нас, молча целится, ясно дело, в «шарпилоты», держащие кумачовый транспорант. Выстрел у малокалиберки негромкий: - трах – мимо ! трах - есть ! и мы радуемся удачному выстрелу друга. Один «шарпилот» сбит, и дырка в стройном ряду из четырёх зондов свидетельствует – дело сделано. Но у Юрки всего два патрона, и показательный сеанс окончен. Вскоре, из подъезда появляется и сам герой эпизода – нескладный и не по возрасту высокий Юрка подскакивающей походкой похожий на своего отца. Он, как ни в чём не бывало, объясняет нам, как раздобыл патроны. Вилкой из шарнира на бабушкином сундуке выдавлена ось, шарнир разъят, а затем так же собран в обратном порядке. Мы с восторгом смотрим на Юрку - ну, Яёшня, ну, ты, брат, даёшь !  Кстати, выстрел этот, как и похищение патронов прошло для «снайпера» незамеченным, а значит и без последствий. Хорошо также, что случай этот не дошёл до ведомства, командовал которым полковник МГБ Павленко, дочь которого - Снежана - пухленькая, улыбчивая и круглолицая сидела на соседней  парте. Из Юркиной мелкашки мне стрельнуть так и не пришлось, а вот из топорковской воздушки я даже удачно сбил ворону. Иногда, именно с этой целью, мы ходили в сад областной больницы – там, на свалке, среди пахнущих больницей, снятых с чьих – то ног, рук и торсов гипсов, полно ворон. Когда подошла моя очередь стрелять, я приметил одну на крыше больничного корпуса. Прицелился, опершись на ветку, и … ворона, нелепо подпрыгнув, исчезла в трубе. Правда, об этом попадании я, почему – то, жалею всю жизнь – птичку жалко …
***
 	О планерах мне вспомнилось по случаю. Года три – четыре назад пришлось мне брать очень необычное интервью. Если бы я сразу понял, что речь идёт о Гае Северине, а именно он приехал в Миасс по приглашению одного из местных предпринимателей покататься на горных лыжах, к нашей с ним встрече я бы, наверняка, подготовился. Открыл бы в интернете соответствующую страничку и вычитал бы об этом интереснейшем человеке всё, что возможно. Но менеджер, курировавшая съёмку, была девочкой, что называется, не в теме, назвала Северина то ли горнолыжником, то ли слаломистом, а вдобавок ещё и переврала фамилию, неправильно сделав ударение на последний слог. – Приехал какой – то Сиверин. Говорят, знаменитый горнолыжник. Не поедете?..Чего же не поехать,- решил я и поехал. Многое прояснилось, пока я ждал, как оказалось, знаменитого генерального конструктора, приложившего руку к созданию систем спасания лётчиков и космонавтов, при «нештатных» ситуациях, коих, как известно, хватает и в авиации, и в космонавтике. Гай Ильич Северин задержался к началу нашей встречи – приводил себя в порядок после катания на горных лыжах – интервью, как сказал он, было для него неожиданностью. Сидя в уютном холле корпуса гостиницы думаю о том, оправдаются ли мои ожидания по поводу нашей встречи, ибо я уже понял – предмет нашего разговора может быть совсем другим – не горные лыжи, а именно работа моего случайного «интервьюера». С генеральным конструктором КБ и предприятия «Звезда» не обязательно говорить о его любви к горным лыжам. А вскоре, извинившись за небольшое опоздание, к нам с оператором подошел Гай Северин. Я не «вцепился» в генерального конструктора, но говорили мы долго, и не только о лыжах – эту тему умело отвёл сам главный герой моего репортажа, хотя, действительно, в молодости он горными лыжами увлекался довольно серьёзно и даже становился чемпионом Советского Союза в этом виде. Правда, австрийская, швейцарская, американская школы больше были на слуху, и этому были объяснения… Но сам Гай Ильич Северин из того сорта людей, которые наряду с серьёзной занятостью наукой и работой, так же серьёзно увлекались и спортом. И не просто спортом, а его, как бы сказали сейчас, экстремальными разновидностями – мотоспортом, горными лыжами, авиаспортом и планеризмом. Как выяснилось, в молодости, чтобы успеть многое, будущий генеральный конструктор Северин вёл и экстремальный образ жизни, успевая до работы, оседлав мотоцикл в четыре часа утра, добраться до одного из подмосковных аэродромов, где садился в самолёт или планер, чтобы «поплавать» в подмосковном небе. Видимо, подумалось мне, есть в этом самом планере какое – то особое обаяние, если он способен так захватить человека… Но планер – это не только спортивное увлечение дань которому отдали многие авиаконструкторы – Туполев, Королёв, Ильюшин, Северин. Планер, как я сейчас понимаю, в недалёком прошлом, составная часть военно-воздушных сил, поскольку хорошо помню - в составе авиаполка в Хмельницком эти бесшумные летательные аппараты были. Их буксировкой занималась транспортная авиация, и полёты с планерами входили в программу по совершенствованию «боевой и политической» подготовки лётчиков. Большие, обтянутые зелёным «перкалем», длиннокрылые безмоторные планеры, способные вместе с буксировщиком, тем же транспортным ЛИ – 2, забираться на высоту до четырёх – пяти километров, считались отличным средством доставки грузов или десанта, в какой-либо район, где нет условий для приземления самого самолёта, а вот планер это сделать мог. К тому же, неся десант, буксировщик «подвозил» планер максимально близко к району боевых действий и отцеплял его в точке маршрута и на высоте достаточной для того, чтобы планер, поддерживаемый потоками воздуха, мог ещё лететь и лететь по инерции, садясь буквально на пятачках посреди леса, полях или даже в горах. Именно так, применив планер, группа захвата эсесовца Отто Скорцени, вызволила из партизанского плена Бенито Муссолини – итальянского диктатора, которого партизаны держали в каком-то замке, в горной местности. Так что, в боевых способностях и возможностях планеров никто не сомневался. Вообще, «бросание» планеров в полку всегда было событием, прежде всего, для нас – ребят двора. Буксировка, подлёт к аэродрому, сброс планеров, всегда происходили со стороны реки Дубовки, а не города. На посадку планеры, после долгого пребывания в воздухе, так же заходили со стороны Книжковцов – маленькой деревеньки на окраине Хмельницкого. Обусловлено это было ещё одним моментом планеризма – сбросом тросов, связывающих в полёте планер и буксировщик. Трос сбрасывался в особой отведённой для этого зоне, где, естественно, стояли предупреждающие плакаты и куда никому заходить не разрешалось – риск попасть под летящий с большой высоты стальной фал велик. Трудно даже представить – какой убойной силой обладал трос, толщиной в руку, длиной метров в пятьдесят, летящий с высоты в пять километров. Этот заросший травой и цветами луг перед взлётной полосой был для нас - «табу». Через этот луг я проходил лишь однажды по пути на Дубовку, думаю, многие из моих друзей и вовсе не бывали там ни разу. И всё – таки одно громкое лётное происшествие, несмотря на суровые меры наказания, на этом лугу произошло. Жители Книжковцов частенько фигурировали в качестве нарушителей строгого режима, появляясь в зоне сброса планерных тросов. Делали они это не по незнанию, а скорее, полагаясь на авось. Авось, не будет полётов, авось, прежде чем невесть откуда со страшной силой жахнет смертоносная пружина, приедет «дежурка», и руководители полётов предупредят об опасности, авось, всё обойдётся, и моя корова попасётся на самом краю поляны… Авось до поры до времени срабатывал, и «дежурка» приезжала не раз и не два, и дело доходило до ареста коров и коз – главных нарушителей опасной зоны, и всё заканчивалось без жертв. Но однажды авось не сработал, и под разрезающий удар троса попала и корова, и украинский хлопчик из деревенских… Очевидно, не этот трагический случай положил конец полётам с планерами, а что – то совсем другое. Видимо, решено было, что планеры - это вчерашний день авиации, менялась военная концепция ВВС, в полку стали поговаривать, что лётчики пойдут на переучивание – мол, на горизонте вертолётная эра, и на аэродром вскоре, действительно, сели несколько винтокрылых машин. Была ли это демонстрация новых возможностей – сказать трудно, но планеры после этого списали почти сразу, утилизируя тут же, на аэродроме, силами, так называемых ПАРМов – подразделений авиаремонтных мастерских, обслуживающих самолёты полка. Для нас это закончилось тем, что по рукам ребят стали ходить снятые с планеров фары, которые почитались чуть ли не за прожекторы, магниевые кронштейны и какие – то отдельные фрагменты, стружка которых при интенсивном нагреве, вспыхивала, мгновенно озаряя ночь белым и нестерпимо – ярким светом, дюралевые трубки и перкаль – грубая ткань, покрытая «эмолитом» - резко пахнущим клеем. Именно им перкаль клеилась на остов планера. Пора списания планеров с вооружения ознаменовалась ещё одним явлением – кое - где в военном городке появились сарайчики, сделанные из их фюзеляжей. Зелёные и округлые, в местах отстыкованных от носовой и хвостовой частей, заделанные фанерой и перкалем, на них долгое время можно было наткнуться по периметру военного городка – не пропадать же добру.  Думаю, такая же картина была в это время и в других полках дивизии – Черновицком и Староконстантиновском гарнизонах… К сожалению «планерной» темы мы совсем мало коснулись и в разговоре с Гаем Ильичом Севериным – в том самом случае, когда мне посчастливилось делать с ним интервью. Меня, конечно, приятно поразил этот восьмидесятидвухлетний, но по – юношески лёгкий человек, который, до получасового разговора со мной, только – только вернулся с горнолыжной тренировки и не отказался разговаривать со мной о своей жизни и своей работе. Но буквально через десять дней после его отъезда из Миасса и его интервью, которое я и сделать – то толком не успел, по всем телеканалам сообщили о его внезапной смерти. Думается, что мой с ним разговор на камеру, вообще мог быть последним для него в этой жизни. А ровно через год, на одном из фестивалей горнолыжного спорта, вдруг ставших модными, в нашей неизбалованной праздниками округе, мне издалека показали.                                        - Вон тот, что сидит с девушками за стойкой бара, никто иной, как Владимир Гаевич Северин – сын своего отца, Герой России, испытатель в отцовской фирме и продолжатель его дела. Первым моим порывом было сразу же подойти, познакомиться и рассказать московскому гостю о том, что я, возможно, обладатель последнего в жизни его отца интервью, но, почему – то, не сделал этого. А вдруг, подумалось мне, человек вообразит, что за это я хочу получить деньги - глупая ситуация. Как сказал бы Пушкин «о времена, о нравы…» 
***
 	Стадион Хмельницкого «Динамо» в центре города; впервые в жизни я смотрю футбол. Мы с отцом сидим на деревянной трибуне, ближе к тем воротам, которые защищает товарищ моего отца – дядя Коля Узловский. Сегодня воскресенье, погода хорошая и солнечная, но болельщиков на матче не очень много, хотя кто – то из организаторов дал в афишах такую информацию: «на стадионе «Динамо», такого – то числа, состоится товарищеская встреча по футболу между командами Хмельницкого «Динамо» и «сборной ВВС». Конечно, это было явным преувеличением, и мастера Хмельницкого «Динамо» оба тайма «возили» по всему полю «летунов», ни с того ни с сего, бросивших вызов одной из сильнейших команд области. Возможно, матч этот был тренировочным перед какой – нибудь армейской спартакиадой, и сами лётчики просили динамовцев сыграть с ними в полную силу – мне об этом не известно. Но то, что я запомнил хорошо, так это бесподобную игру в воротах товарища моего отца – дяди Коли Узловского. Что творил он во «вратарской» мне и сегодня кажется бесподобным. Он забрал с десяток «мёртвых» мячей, вытащил пенальти, и, видимо, сам получил удовольствие от своей игры, которая ему явно удалась, хотя и получил от мастеров Хмельницкого «Динамо» семь или восемь мячей. Я мало что понимал в правилах футбола, но тут же увлёкся настолько, что нерв игры, как мне казалось, передавался мне, и ноги мои, сами по себе реагировали на каждое движение футболистов на поле. К концу матча я устал не меньше игроков. Я всё время ловил себя на том, что делаю бессмысленные движения, как – будто играю сам. Я переживал за дядю Колю, а в это время он – худощавый и подвижный, в стареньком голубом свитере и вратарской кепке по футбольной моде тех лет, метался в воротах «сборной ВВС», совершая маленькие футбольные чудеса. Я же, как деревянный, сидел и молча смотрел на его поединок с целой командой мастеров «Динамо», пытаясь руками сдерживать рефлекторно дёргающиеся ноги. После матча игроки обеих команд тепло приветствовали друг – друга, но больше всего дружеских объятий и похлопываний по плечам досталось вратарю «сборной ВВС», разбитой в пух и прах динамовцами. Усталый, но явно довольный дядя Коля, со сбитыми в кровь коленями, ещё не отошедший от горячки «боя», иронично улыбаясь, подошёл к нам, держа в руке небольшой фибровый чемоданчик – непременный атрибут всех спортсменов, а тем более футболистов тех лет. Он поставил чемоданчик, стащил с рук вратарские перчатки и сел на лавочку рядом с отцом. Футболисты обеих команд медленно уходили в раздевалки, где их ждал душ и обязательный чай, а мой отец и не торопившийся уходить вратарь «сборной ВВС», сидели на трибуне и тихо о чём – то разговаривали. Дядя Коля засмеялся, сверкнув железными зубами.                                – Знаешь, Саня,- обратился он к моему отцу, - динамовцы говорят, – если бы не ты, то сборная полка получила бы в два раза больше. – Говорят, – бросай свою «сборную ВВС», иди к нам...                                                                                                  Дядя Коля Узловский не ушёл в «Динамо» и не бросил авиацию, оставаясь в полку до самой демобилизации, под которую он попал одним из первых. Футбольная слава отца слегка озарила и его дочь Нину – скромную худенькую девочку из нашего класса, и я подолгу смотрел на неё, на её красный свитер, чем – то похожий на голубой свитер её отца и удивлялся тому – какой геройский этот дядя Коля Узловский, и как здорово он играет в воротах. После демобилизации Узловские почти сразу же уехали из Хмельницкого на свою родину, в Рубцовск, кажется, город на Алтае, и ещё долго приходили от них письма, в которых они писали отцу, о том, как у них всё хорошо и ничего уже в этих письмах не было о футболе…
 
***
 	Если вдоль внутренней боковой стороны забора Второй областной больницы пройти до конца сада и пока огромная собака, бегающая по натянутому тросу по длинной стороне периметра, спит в своей конуре, выскочить в пролом – окажешься на пустоши позади больничного сада. С неё легко, пройдя вправо вдоль участков частного сектора, взобраться на другой забор – повыше и покрепче больничного – забор Хмельницкого птицекомбината. С него видно, что огромная территория заставлена огромными деревянными клетками;  в них, прямо под открытым небом, живут и несутся тысячи квохчущих белых и пёстрых кур. На этом же птицекомбинате, только у противоположного забора, содержатся, а затем, когда приходит время, отправляются на мясо кролики. Розовые тушки с квадратными чернильными штампиками «1 –й сорт», нет – нет, да и покупают в палатке у входа в комбинат наши мамы. Проблема снабжения молочными продуктами военного городка также решается просто. Поэтому её нет. В любое время года, каждый божий день, часа на два раньше, чем оживает аэродром, вдоль улицы, со стороны деревни Книжковцы, к военному городку вереницей тянутся «парашютистки» - селянки, по внешнему виду своему похожие одна на другую, как матрёшки, правда, на свой, местный манер. На ногах стёганые «чуни» с обязательными калошами, на спине странное транспортное сооружение - рюкзак – не рюкзак, сумка – не сумка, а так – плетёная из камыша кошёлка, через ручки которой продёрнута крест – накрест холстина завязанная узлом на груди. В кошёлку ставятся две бутыли с молоком, а свободное место занимают ёмкости со сметаной и творогом. Эти же селянки предлагают домашнее сливочное масло – приплюснутые колобки обязательно завёрнутые в листы лопуха. Вся эта конструкция на спине покрывается большим и тёплым, как плед платком – обычно тёмной расцветки, но обязательно клетчатым. Отсюда и поразительная схожесть с силуэтом парашютиста с «рюкзаком» на спине. Ещё не успеют лётчики, побрившись и умывшись перед построением, уйти на полёты, ещё только старший лейтенант Аркадий Киселёв робко стучит в дверь, кем – то из нас занятого спозаранку туалета с неизменным своим вопросом – «тук – тук, терем – теремок, кто, кто в теремочке живёт?», как чуть свет в квартиры стучат и звонят те, кто знает - куда лучше всего принести для продажи молоко и простоквашу. В домах офицерского состава народ состоятельный – хозяйки раскупят всё и не надо тащиться в город, на базар, до которого семь вёрст киселя хлебать, особенно по весне. Можно договориться, и тебе всё время молоко и сметану будет поставлять одна и та же «молошница», и так делают многие женщины нашего дома на Пилотской. Но есть в городе ещё один цех – колбасный, самый, пожалуй, засекреченный по местоположению, но с продукцией которого хорошо знакомы все жители нашего городка. Нашу квартиру визиты поставщиков деликатесов также не миновали, и с этим связан один курьёзный случай, суть которого мне стала понятна только тогда, когда я стал разбираться в том, что называется ныне юриспруденцией. Но случай всё равно больше смешной, чем печальный. Не часто, а больше к праздникам по квартирам нашего ДОСа ходят также особы женского пола с предложениями купить у них хорошей колбаски. Поскольку в магазинах нет никакой – никто не отказывается, хотя все отлично знают – колбаса почти наверняка вынесена из колбасного цеха нелегально, что называется, в складках одежды или, что также не исключено, тела – то есть, попросту говоря, украдена. Колбаса и в самом деле хорошая – по преимуществу копчёная «Саратовская» или «Московская» увесистые штуки которой, естественно, разбирались без остатка. Процесс купли – продажи колбасы был процессом отлаженным и постоянным, и мужчины, как правило, его не касались - всё решалось на уровне желания наших мам – хозяек общих кухонь на две – три семьи. И никто никогда не знал – сколько такой же «Саратовской» предлагалось в других квартирах нашего дома.                                                                                         - Чи нэ будэтэ браты ковбасу? – вопрос этот в таких случаях звучал не с вопросительной интонацией, а скорее с утвердительной. – Будем! - говорили женщины нашей трёхсемейной квартиры. И брали. Почему однажды в процесс вмешался отец братьев Лебедевых - Яков Иванович – не понимаю. То ли хотел произвести впечатление на добычливых работниц колбасного промысла, то ли не предполагал, как отреагируют на его прокурорский чин эти украинки, плохо говорящие на русском, то ли просто хотел пошутить – не знаю. И почему в кухне, где обычно извлекалась на свет из сумок «Саратовская» и «Московская» вообще зашёл разговор о профессиях – тоже загадка.                                                              – А дэ воны роблють? – почему – то в третьем лице спросила торговка, у тети Зины Лебедевой, о профессии дяди Яши, зачем – то забредшего на кухню и стоящего здесь же. - Прокурором,- скромно ответствовал сам дядя Яша – милейший и интеллигентнейший человек, всегда по субботам крутящий нам мультики из диаскопа на стенку в этой же кухне. Магическое воздействие слова «прокурор» на ловко оперирующую колбасой торговку, потом не раз ещё обсуждалось в нашей кухне, с весёлыми описаниями подробностей этого происшествия. Правда, случалось это преимущественно по большим праздникам, когда всем обитателям нашей большой квартиры так не хватало вкусно пахнущей копчёной колбаски; особенно «Саратовской». Дядя Яша, дядя Яша, не сменить ли вам профессию, и вообще, шутки у вас какие – то не советские… 
***
 	Не знаю почему, но на вопрос нашей учительницы Марии Фёдоровны, проверяющей у нас наличие словариков с выписанными в него «трудными» словами, « где мой словарь?» - я, побоявшись сказать правду, соврал – «забыл дома».  Моё враньё очевидным было настолько, что я и сам удивился своей наглости, буквально за секунду родившую эту придумку, сочинённую по известному образцу.                                                                                                               – Хорошо,- говорит Мария Фёдоровна,- не уходи без меня, после уроков пойдём к тебе, и я проверю словарь… - Я опешил – такого я никак не предполагал, такого при мне ещё не было. Ну, вкатила бы мне двойку или, наконец, «кол», я бы понял, но сразу – домой, чтобы проверить какой – то словарь – такого я, действительно, предположить не мог. Целый день я сидел на уроках в совершенно подавленном настроении и не находил себе места. Что будет, когда я приведу домой Марию Фёдоровну, и там откроется мой обман. Серая общая тетрадь под словарик девственно цела, в неё не выписано ни одно слово, и я только – только ещё намеревался, расчертив по краям листов полоски, обрезать их, затем обозначить буквы в порядке алфавита и только затем тетрадь должна обрести законченный вид словаря. Но до этого за выходной не дошли руки.                                                      – Ерунда,- говорят ребята на переменах,- никуда она с тобой не пойдёт из – за какого – то словаря. Такого же мнения и мой товарищ Юрка Хижняк:                              – не пойдёт, так, попугает, а пойти – не пойдёт… Но у меня муторно на душе, и я всеми её фибрами не желаю того, чтобы день заканчивался. Но вот и звонок по окончанию последнего, пятого урока. Хватают сумки Юрка Хижняк и Юрка Овсянников, но меня с собою не зовут – наверняка будут идти в отдалении, наблюдая за тем, как меня будет конвоировать домой Мария Фёдоровна. Во мне, правда, ещё теплится надежда на мирный исход дела, но…Мария Фёдоровна тоже берёт свою сумку и делает мне знак – «пошли». Она идёт со мной вдоль железнодорожного пути, шагая по – мужски широко. Рядом еле поспевая за учительницей мелко семеню я, всё ещё делая бодрый вид человека уверенного в своей правоте. Может быть сейчас, дойдя до железнодорожного переезда, где плавный поворот налево – в город и направо – к нам в военный городок, она засмеётся и скажет – «ладно! Верю, что забыл ты свой словарь, принеси завтра» и повернёт налево, в город, на троллейбусную остановку. Но, нет. Миновали мы поворот на переезд, одноколейка ведёт нас вправо, к военному городку, к нашему ДОСу, где ждёт меня неминуемый позор и полное разоблачение. Ещё немного и окажусь я последним наглым вруном, который в своём упорстве заставил, к тому же, учительницу топать по рельсам два километра для того чтобы в этом убедится. «Сюда,- наглея хотел я указать Марии Фёдоровне на вход с воротами в заборе нашего двора, когда таким же солдатским шагом она прошла мимо, не сбавляя скорости.                                                                                                               – Здесь у вас, во второй областной больнице, лежит дочь – Таня. Я к ней - попрощалась Мария Фёдоровна. – К вам как – нибудь в другой раз…- сказала она, видимо догадываясь о том, что творится у меня в душе. Мария Фёдоровна улыбнулась, а я побежал домой, мысленно благодаря Таню, которую видел – то один раз в жизни. Вбежав в комнату я схватил тетрадь и стал искать ножницы. Проклятый словарь…
                                                      *** 
           Ох, уж мне эти снайперы! Только и разговоров, кто точней бьёт белку в глаз. У Игорёшки Спирина отличная книга – «Меткие стрелки», и я выпрашиваю её на несколько дней, несмотря на то, что Игорёшка даёт книгу с большой неохотой. В ней много замечательных старинных гравюр, рисунков и даже чертежей, на которых с большим тщанием и любовью к предмету показано то, как появилось и развивалось в мире стрелковое и прочее оружие: луки и арбалеты, бомбарды и мортиры, мушкеты и мушкетоны, ружья и автоматы. Такой книги нет даже у Юрки Овсянникова – Сипы. Я читаю запоем и узнаю, что умные китайцы изобрели порох, а русские умельцы раньше, чем восточные мастера, смастерили самострел, и он был куда изящней и мощнее грубого европейского арбалета. Из книги я узнаю, сколько выстрелов в год приходится на обучение суворовского гренадёра и стрелка, обо всех самых знаменитых снайперских дуэлях Великой Отечественной войны и о том, что русский офицер Мосин сконструировал знаменитую «трёхлинейку», которая по своим качествам сразу превзошла винтовки систем Маузера, Винчестера и винтовки Бердана. Отец тоже читает книгу и у него с дядей Яшей Лебедевым, на нашей кухне заходит разговор о том – кто, где и когда сумел проявить свою меткость. У обоих спорщиков очень веские аргументы. Дядя Яша «ходит с козырей». В его жизненной практике спор с группой офицеров, в его бытность в Германии и не просто офицеров, а стрелков, среди которых  снайпер, что сразу придаёт словам дяди Яши особую достоверность. Один из спорщиков ставил свои золотые  и отдавал их тому, кто сможет поразить часы, правда, подвешенные на нитке. Спор, якобы, офицерами был проигран в силу того обстоятельства, что ни одна пуля не может поразить часов, подвешенных на нитке, даже золотых – возмущённый пулей поток воздуха обязательно отклонит висящие свободно часы. Мама смеётся и рассказывает дяде Яше, как однажды после войны, во Львове, в качестве «возмущённого потока воздуха» пришлось выступить ей. После вечернего сеанса фильма, прямо в центре Львова, мой отец и ещё один офицер затеяли стрельбу по лампочкам, которыми был освещён кинотеатр. Мама, мыслящая трезво, быстро сообразила, что лампочки, символизирующие красную звезду, а именно такую фигуру  обрамляли источники света, не сами по себе и неприятностей не избежать. Но офицеров, «сталинских соколов», как Остапа Бендера, «понесло». Мама повисла  у отца на руке со взведённым «ТТ», и отец дал промах, хотя стрелял хорошо. «Я выбиваю двадцать восемь  из тридцати», говаривал он часто. В том же Львове, мама ещё один раз уберегла отца от стрельбы и уже по живой мишени. И если в случае со стрельбой по лампочкам лётчикам всё сошло с рук, то в случае с «бандеровцем», могло и не сойти. Хотя, кто его знает? Послевоенный Львов –                                                     столица «бандеровщины», и хотя идёт 1946 год, все офицеры вооружены. Лётчики почему-то в почёте у националистов – стреляют, режут и хоронят каждый день НКВДешников и местных активистов, а лётчиков не трогают – уважают. «Эти разобьются сами». Когда мама дома одна – отец оставляет ей браунинг – так спокойней. Мама беременна мной, и она идёт с моим отцом по улице туда, где снимают они квартиру. Моих родителей обгоняет повозка, в ней, на большой охапке сена, восседает какой-то мужичина из местных, вслед за повозкой трусит большая собака. По закону жанра она и бросается почему-то именно на маму, и та, будучи в интересном положении, пугается и прячется за отца.                                  – Привяжи собаку! – вспылил отец и характерным офицерским движением расстегнул кобуру, видя довольную ухмылку хозяина собаки.                                           – Пан офицер, - насмешливо и нагло говорит «бандеровец», - чего ты хватаешься за пистолет? Оружие ты должен был сдать ещё вчера…-                                                 Такой приказ о сдаче личного оружия действительно был, но в силу непростых обстоятельств и разгула террора против военных, он сразу же отменён. Об этой отмене приказа местные ещё не знали. Такой осведомлённости отец простить не мог никому. Он рванул из кобуры «ТТ» и, наверняка, поступил бы опрометчиво, но мама вовремя схватила отца за руку.                                                                                  – Твою дивизию мать нэ хай! – по - украински выругался отец и даже взвёл курок, но мама выстрелить не дала. «Бандеровец», видя свою промашку и слегка побелев лицом, хлестнул лошадь и рванул с места…                                                          Я часто жалею, что дед мой – Афанасий Иванович начисто лишён был, такого свойства, как сентиментальность или хотя бы такого, как образное мышление. Обладай он таковыми, то мог бы сказать: «жалко, что голова не часы» и рассказать, как его в гражданскую, казачки генерала Ханжина, расстреливали где-то у Верхнеуральска. После жестокого боя у горы Извоз, в котором под дедом было убито несколько лошадей, его и пятерых его товарищей, в одном белье (верхнее покойникам ни к чему), отвели подальше от позиции с тем, чтобы спокойно «пустить в расход». Именно здесь в бассейне реки Белой, по иронии судьбы, со дня на день, должна была решится судьба Белого движения на Урале и Сибири, а может быть и всей России. Деда узнал офицер, такой же станичник, командир расстрельной команды. Он дал деду покурить в последний раз и сказал:                                                       - Афанасий, когда будем подходить к месту, я остановлюсь и отстану, якобы, прикуривая, а ты, смотри сам, пользуйся ситуацией. Убежите – повезло, не убежите – ну, извини! -                                                                                                          Этому неведомому офицеру – станичнику мой отец, а стало быть и я, мы оба обязаны жизнью, а я даже не знаю его фамилии. Офицер остановился и  отвернулся, прикуривая на ветру. Дед свистнул  как условились, и они – каширинцы бросились врассыпную. Афанасию повезло – пуля догнала, но ударила вскользь, над ухом, отчего на виске  на всю жизнь отпечатался след, разглядеть который можно было только присмотревшись. Шрам скрывали волосы – они у деда были тёмными до самой смерти.                                                                    «Два храбрые геро-о-о-я просились но-о-че-вать.                                                                Любезная, наша хозяюшка, пусти нас но-о-че-вать...» Иногда, по праздникам, приняв изрядно, дед пел, и эта песня, от захлёстывающих его воспоминаний переходила у него в мужской  и оттого бессильный надрыв, вроде бесслёзного плача, который он тут же душил зубовным скрежетом…                                                   «Я печку не топи-и-ла, гостей я не жда-а-ла…»- отвечала ему в песне неведомая  казачка, только мне кажется, что казачка эта совсем не моя бабушка Пелагея Игнатьевна…                                                                                                                          Когда внезапно портилась погода, а других занятий запланировано не было, офицеры полка брали оружие и шли в тир. Тир – сказано громко, но кирпичная стена, с огромным круглым проломом и видом на речку Дубовку и  двумя земляными брустверами, числились таковым. Пролом давал хорошую освещённость, а в качестве мишени, кто-либо из офицеров, дабы внести  разнообразие в пресный процесс, ставил свой портсигар. Три рубля за выстрел в пользу хозяина изящной вещицы, а попал – портсигар того, чья пуля делала в металлическом теле мужского аксессуара приличную дырку, несовместимую с жизнью. Однажды, после одной из таких стрельб, отец достал из кармана кителя красивый большой портсигар, на верхней крышке которого, по воле художника Васнецова, запечатлены главные русские богатыри. Как раз по центру блестящей коробочки, ближе к верхнему краю, там где, держа ненатянутым свой лук, сидит на лошадке богатырь ростовский Алёша Попович, зияла основательная дырка от пули отцовского « Макарова». Лошадь Алёши Поповича изящно пригнула шею к земле, и пуля вошла в портсигар как раз над её головой. Случай! Не зря сам Суворов говорит со страницы Игорёшкиной книги – «пуля – дура». Похоже, прав генералиссимус…
                                                      ***

 Я стою на обрыве перед огромной воронкой и смотрю вниз. На моих ногах лыжи с ремёнными креплениями – широкими петлями, в которые я вставляю ноги. Сейчас я подойду к краю воронки и съеду по крутому, почти отвесному склону на самое дно. В сегодняшнем моём представлении эта воронка достаточно велика, что наверняка соответствует истине – ведь мне всего шесть лет, и всё что больше моего роста кажется мне несуразно большим. А самое главное – я абсолютно лишён страха перед тем, что делаю, и у меня, наверное, не работает инстинкт самосохранения. Я ныряю со склона один раз, потом второй, потом третий. Центробежная сила прижимает меня к крутой лыжне, на которой больше глины, чем снега и с мгновенным ускорением выносит на середину ямы. Я снимаю лыжи, лезу вверх, снова подхожу к краю и вновь скатываюсь вниз, захлёбываясь волной встречного воздуха, каждый раз ударяющего в лицо. Я даже не замечаю, как со стороны дома Билыков, где мы снимаем комнату, подходит отец; меня он искал недолго – весь околоток за дорогой – сплошное поле, со времен войны изрытое большими и малыми воронками и в одной из них, в левом углу поля, я единственный движущийся объект.                                                                                 - Валерий, домой! – говорит отец и окинув взглядом мою импровизированную лыжню, ничего не говорит более – не одобряя и не ругая меня за мои, как я понимаю, не совсем обдуманные действия. Отец и впоследствии никогда «не учил меня жизни», всё переживая внутренне. От него я не услышал даже слова порицания и в другом случае, который вполне мог стать причиной разбирательства, и тоже, кстати, связанный с лыжами. Уже живя в доме по улице Пилотской, мы с ребятами редко, из – за малоснежных украинских зим, катались на лыжах. Но если случай выпадал – делали это, забираясь в сад больницы, где по уклону вдоль стены, можно проложить лыжню прямо через больничную помойку – яму до краёв заполненную фрагментами гипсов, закрашенных йодом бинтов и рентгеновских плёнок. Всё это отчасти припорашивал снег, обеспечивая маломальское скольжение, и – вперёд… В тот день мы с Юркой Хижняком, почему – то, поменялись лыжами. Я напялил его пару, которая ещё легче моей слетала с ног, а он взял мою. Из – за оттепели снег подтаивал и налипал на лыжи, кататься не хотелось и пару раз скатившись по склону и помойке, я повернул в сторону дома, по обыкновению не снимая лыж. Самым трудным участком оказался въезд перед воротами. Санитарные и прочие машины тормозя и переезжая одноколейку накатали колёсами грязную наледь, на которой лыжи мои разъехались, я поскользнулся и, не устояв на ногах, шмякнулся на бок и сел прямо посередине проезда. Юркины лыжи легко соскользнули с моих ног и, продолжая движение по инерции, выехали прямо на рельсы одноколейки. Как это часто бывает в тех случаях, когда «раз в год и вилы стреляют» в этот раз «выстрелил» маневровый паровоз. Этот «ударник коммунистического труда», среди себе подобных, ни с того ни с сего, выкатился справа, из – за больничной стены, волоча за собой пару пустых платформ. Много лет после этого случая, мама всегда преподносила его так, что это я чудом избежал столкновения и только провидение, якобы, спасло меня от больших неприятностей, хотя сам я так не считаю. Провидение это или счастливое обстоятельство произошло тогда – я не знаю. Всё – таки, не устояв на скользкой наледи, я упал в метрах пяти – шести до переезда, где Юркины лыжи и соскочили с моих ног. Непонятно, что могло бы произойти, если бы на моих ногах были мои привычные лыжи? Устоял бы я или успел бы перескочить рельсы – этого я сказать не могу. Да, паравозик появился внезапно, да, он появлялся здесь «по большим праздникам» и его проезд можно считать не роковой, но случайностью. И эти обстоятельства были против меня. Но перед переездом шёл он медленно, боясь столкновения с машинами, а кроме этого, на его подножке, с моей стороны, или даже на бампере, висел на руке какой – то путеец с красным флажком. Он, естественно, видел, как я сижу на «пятой точке» и тупо смотрю на то, как лыжи – лыжи Юрки Хижняка медленно катятся под колёса товарняка. Я попытался было вскочить, вытянулся, чтобы рукой задержать лыжи, но было их две, а на руках моих были палки, висящие на петлях. Я совсем запутался, делал какие – то неловкие движения, но опоздал. Не стал тормозить и машинист, одна лыжа отскочила от паровозного колеса и осталась цела, а вторая легла так, что шансов на спасение у неё не было. Юркина лыжа хрустнула жалобно и в моих руках, после того как товарняк прошёл, оказалось три фрагмента, вместо одной целой пары. Свои неплохие «динамовские» лыжи я, естественно, отнёс Юрке Хижняку, сбивчиво объяснив Юркиной маме – тёте Фае, что да как, и всё разрешилось, хотя случай этот я вспоминаю часто, особенно когда вижу по трансляции падающих на дистанции лыжников или биатлонистов. А, вообще, если честно, не мой это вид спорта, и паровоз тут вряд ли причина пожизненной неприязни… 
***
 	Обязательно найду в интернете ссылку на «ближневосточный кризис» конца 50-х и посмотрю, что пишут о том времени историки и социологи. Они могут иметь разные мнения на этот счёт, но то, что мы опять оказались на волосок от третьей мировой войны – факт. События вокруг Суэцкого канала, национализированного правительством Египта, сильно задели интересы Франции и Великобритании, а кроме этого – Израиля. Эта троица противостояла Египту, союзником которого в то время был, как раз, Советский Союз. Он поставлял в Египет через Чехословакию военную технику – танки, бронемашины, бомбардировщики, истребители, стрелковое оружие и готов был, по заверениям Хрущёва, на самые решительные меры, вплоть до ракетных ударов. Запад не особенно верил заверениям советского лидера, считая, что Советский Союз занят «наведением порядка» в Венгрии и вряд ли ввяжется в драку. Самым напряженным временем стал период конца октября 1956 года, когда Израиль всё – таки атаковал египетские вооруженные силы и даже занял Синайский полуостров. Всё это грозило перерасти в очередную мировую заварушку, первые предвестники которой угадывались не только на страницах газеты «Красная Звезда», но и в настроениях лётчиков полка, и вдруг изменившемся режиме службы. Экипажи Хмельницкого авиационного полка перешли на казарменное положение и отца сутками не было дома. В полках стратегического назначения экипажи сидели в кабинах, на боевом дежурстве. Все полковые знали – чуть что, и все четыре эскадрильи возьмут курс на аэродромы Закавказского округа, откуда рукой подать до места конфликта. В воздухе словно запах озона в грозу, висело непонятное напряжение, и мы – пацаны не знали, как нам относится к тому, что взрослые ведут себя не так, как всегда. Всё усугубилось тем, что именно на этот же период времени пришлись странные перебои с хлебом, сахаром и другими основными продуктами, хотя их в особом достатке, в магазинах того времени не было и раньше. Но к общему напряжению добавился продовольственный кризис, и очереди за хлебом в нашей «Бакалее – гастрономии» стали обычным делом. В этих очередях мы встречались с ребятами чаще, чем во дворе. Естественно, мы даже не догадывались о том, насколько Советский союз зависел от поставок канадской пшеницы, насколько сильна или слаба советская экономика, хотя вывод напрашивался сам. При любом, даже самом малом осложнении международных отношений, страна была легко уязвима. Говорили, что президент Соединённых Штатов Дуайт Эйзенхауэр готов дать команду о нападении на Советский Союз, если последний, в свою очередь, нападёт на Израиль, Францию и Великобританию уже воюющих с Египтом. Напряжение висело в воздухе, никто не думал о наступающих праздниках, и никто не знал, что будет завтра. Но, всё – таки, правительствам, противостоящих друг другу стран, хватило здравого смысла сесть за стол переговоров, и сразу после 7 – го ноября было объявлено перемирие – военный режим для лётчиков полка сменился обычным. Хотя, тому напряжению, что скопилось у военных, более месяца державших руки на «ручках газа» в кабинах самолётов, необходим был выход, и командование нашло способ – как его обеспечить. Большие основательные учения с репетицией возможных событий, которые к счастью не случились, по замыслу командования, а может быть и правительства, давали возможность «поиграть мускулами» и красиво выйти из ситуации психоза. Учения были масштабными - с выброской техники и десанта, в которых задействованы были воинские соединения округов, если не больше. Полк без потерь отлетал на этой репетиции войны, хотя, как известно, потери по таким случаям планируются всегда. Незаметно подошли новогодние праздники, которые всегда отмечались и почти всегда по признаку принадлежности к экипажам, но всегда с добавлением тех семей, в которых праздничные обстоятельства не сложились. Так, часто у нас отмечали праздники Фальтиновичи - дядя Володя – товарищ моего отца, тётя Маша и старший сводный брат Леночки – Вадик, сын дяди Володи от первого брака. Был праздничный стол с шампанским и обязательным винегретом, прародителем нынешнего салата «оливье», были предпраздничные хлопоты и танцы взрослых под радиолу, которой командовали мы с Вадиком, без устали меняя пластинки. Но было что – то новое в отношениях лётчиков, чего нельзя было не заметить со стороны, были новые, едва прорывающиеся нотки в отношениях отца и его товарищей по экипажу – штурмана – лейтенанта Лутовинова, второго пилота – лейтенанта Ежевского, бортмеханика - лейтенанта Кокорева и хорошего товарища отца – старшего лейтенанта Владимира Фальтиновича. Это сегодня я могу представить характер перемен во взаимоотношениях лётчиков, а тогда даже то, что я узнал причину этих перемен, ничего не прибавляло к тому, что я уже знал и видел. Но что в этом я мог тогда понимать? … Авиация над районом учений шла эшелонами. При этом тяжёлые транспорты, в задачу которых входил выброс десанта и тяжёлой техники на парашютных системах, шли над эшелоном полка и чуть впереди. «На войне» всякое бывает, но даже мне, непосвященному в тонкости тактики и стратегии, этот маневр кажется сложным в техническом плане. Таковым он оказался и в жизни. Мне было видно, как в весёлой суматохе праздника, лётчики по особому тепло обращаются к отцу, обнимают его так, как могут это делать мужчины в порывах особой признательности… Итак, шли эшелонами. Через строй самолётов полка, идущего в нижнем эшелоне, градом сыплются десантники, а наперерез курсу, через траекторию пролёта, набирая скорость, летят бронемашины, только что сброшенные тяжёлыми транспортниками – здесь зевать не приходится. И в тот самый момент, когда прямо на курс корабля влетел огромный силуэт сброшенного танка или бронетранспортёра и надо было разминуться с железной глыбой, взяв штурвал «на себя», в плоскость крыла самолёта, впритык к кабине, ударил десантник. Удар нарушил устойчивость самолёта, он зашатался, и надо было быстро выправить его и чуть уйти вверх, избежав ещё одного - более страшного столкновения. Отец, как командир корабля, должен был принять решение почти мгновенно, и он сделал это. Но в какой – то момент, понимая, что любая команда запоздает, а второй пилот должен действовать синхронно с командиром, правую руку он с такой силой выбросил вбок, что одновременно состоялся и удар по лицу второго пилота, и «взятие штурвала» на себя обоими. Всё произошло мгновенно, и это спасло экипаж – железный куб бронемашины прошёл мимо, никто даже не успел испугаться…                                                                                                                             - Командир,- спустя мгновение, когда машина выровнялась, сказал лейтенант Ежевский, второй пилот в экипаже. - Ты выбил мне зубы!                                                - Открой форточку и выброси их за борт,- спокойно ответил командир корабля. Никогда этот случай не обсуждался при мне лётчиками машины под номером 036, и никто не держал обид друг на друга…
***
 	Поехать в Хмельницкий мама предложила в 1971-м году. Видимо и ей ностальгия по недавнему прошлому не давала покоя. Только тот, кто лучшие годы жизни провёл в таком благословенном месте, а потом, спустя дюжину лет вернулся туда снова, сможет понять наше состояние. Из Киева в Хмельницкий мы приехали рано утром, только на день задержавшись в столице Украины. И вот он – знакомый вокзал, знакомые рельсы, которые по деревянному настилу перехода я, по пути в школу и возвращаясь домой, миновал дважды в день, привокзальная площадь с памятником Богдану Хмельницкому. Кажется, шёл дождь, и я совсем не помню, как мы добирались до Билыков, но вскоре увидели мы и знакомый дом, тётю Аню, которую удивительным образом совершенно не тронуло время, Маруську – её дочь и Серёжку – уже Маруськиного сына – шустрого и не по годам рассудительного хлопчика лет десяти. Дом Билыков изменился мало, только ещё больше разрослись вишни и сливы, посаженные при нас хозяином дома – Дмитрием Афанасьевичем. Деревья действительно разрослись, а вот самого Дмитрия Афанасьевича в живых уже не было. Вскоре мы оказались в той же самой комнате с глиняным прохладным полом, в которой я семнадцать лет назад, при свете керосиновой лампы делал уроки, сильно переживая по поводу того, что не запомнил точно – сколько строчек наклонных палочек, квадратиков и кружочков задали нам в домашнем задании. Кирпичный двухэтажный дом напротив хаты Билыков, который в детстве казался мне большим и основательным, странным образом выцвел, первым этажом ушёл в землю и теперь казался неказистым и старым, основательно заросшим травой и кустарником. Мы с удовольствием пожили у Билыков пару дней и, наверное, вполне удовлетворились бы этим, если бы мама по известному нам новому адресу не отыскала Лебедевых. Мы тепло распрощались с Билыками. Лебедевы теперь жили в районе Раково, и окна их квартиры на втором этаже выходили на городское кладбище, на котором, если хорошо поискать, наверняка можно отыскать могилы кого – то из наших полковых. Раковское шоссе, если держать вправо, ведёт по сути к центру города, а левое направление, постепенно закругляясь образовывает кольцевой маршрут, по которому до Билыков – три – четыре остановки на автобусе, а чуть дальше, ещё на пару остановок – и наш дом на Пилотской…Лебедевы сердечно обрадовались нашему приезду – ведь то, что происходит с тобой в молодости не забывается никогда, со временем только укрепляясь ностальгией и воспоминаниями. В доме на Пилотской одно время мы жили вместе с Лебедевыми в одной трёхкомнатной квартире, занимая смежные комнаты. Общий небольшой коридор, общая кухня, три стола с тремя «керогазами» - примусами закрытого типа, общая ванна с большим коричневым титаном и туалет, время пребывания в котором по утрам, когда все собирались на службу и работу, было страшно дефицитным. Но удивительно то, что конфликтов из – за этого не было, а хорошее не забывается никогда. В самой маленькой – девятиметровой комнате жили Киселёвы – дядя Аркадий и его жена – тётя Тамара… Лебедевы действительно обрадовались нашему приезду. Тётя Зина – властная и строгая когда – то к своим сыновьям: Толику, Сашке и Борису – Борику, как звали его в нашей квартире, и державшая пацанов в «ежовых рукавицах» изменилась – смирилась с тем, что у сыновей своя, совсем не такая, как она себе представляла, жизнь. Толик, не закончив обучения в институте, отслужил в армии, правда, весь её срок отыграв в футбол в «спортроте» и теперь только думал о восстановлении, а больше о том, как бы уехать в Питер. Борис вообще жил в другом городе, где у него, кажется, уже была семья – единственная надежда тёти Зины на то, что у неё когда – нибудь будут внуки. Сашка – высокий, аскетически худой и длинноволосый, чем – то похожий на дядю Яшу, работал на радиозаводе, а в свободное время, в своей комнате, уставленной осциллографами, собирал мощные усилители для гитар и других музыкальных инструментов. Заказчиков у Сашки было много – ансамбли и рок – группы из Киева, Хмельницкого, Черновцов. Сильно сдал дядя Яша, он болел и почти не вставал, сделав исключение для нас. Когда он в халате, обрадовавшись нашему приезду, вышел из комнаты, я сразу вспомнил его таким, каким он был пятнадцать лет назад – весёлым и обаятельным, любившим возится с нами – пацанами. Почти каждую субботу, в большой кухне нашей квартиры на Пилотской, он устраивал для нас сеансы показа диафильмов. Над столами с керогазами натягивалась белая простыня – экран, и взгромоздив диаскоп на маленький стульчик, стоявший на большом, дядя Яша, погасив в кухне свет, начинал священнодействовать. Мы сидим, затаив дыхание, а дядя Яша, насколько хватает терпения, крутит ролик быстро нагревающегося диаскопа и читает тексты под каждым кадром фильмов, если честно, знакомых нам почти наизусть…Узнав о нашем приезде пришли родители Юрки Бирюкова – Пётр Григорьевич и тётя Паня, а также Ежевские – друзья моих родителей – дядя Слава – второй пилот в экипаже отца и тётя Тоня. Они были ещё в том счастливом возрасте, когда есть здоровье и вкус к жизни, и я пожалел, что нет с нами отца. От родителей Юрки я узнал, что друг мой давно и безвылазно живёт в Питере и что он, наверняка, будет рад, если я когда - нибудь, по случаю, появлюсь и у него. Отыскался и Юрка Хижняк, и мы встретились несколько раз, в тех местах, в центре города, где собирается «продвинутая» молодёжь; мы, конечно, обрадовались друг другу, но уже было ясно, что золотое время нашего отрочества минуло и осталось от него очень и очень мало, и этот остаток уже никогда не пересилит настоящего. Из Каменец – Подольского приехал Юра Дубовцев, и мы сидя по обыкновению вечером на какой – то лавочке повспоминали наше детство, время от времени прикладываясь к бутылке светлого вина, которую по случаю притащил сам Юра. Закончив в Каменце техникум, он жил там и работал, иногда наезжая в Хмельницкий. Было приятно узнать, что несмотря ни на что, многие ребята, по разным жизненным обстоятельствам, виделись, навещая друг друга то в Киеве, то в Питере, то в Хмельницком. Кстати, ещё одно, как мне показалось сначала новое знакомство, вдруг оказалось до боли старым настолько, что заставило меня развести руками – это надо же, как бывает в жизни!  К Сашке постоянно наведывался приятной наружности, хорошо воспитанный молодой человек, и когда он зашёл в очередной раз, внезапно оживился Толик:                                          - Не узнаёшь?- показывая на юношу спросил он.                                                            – Нет, - ответил я, смутно догадываясь, что ответ мой может быть неверным.            - Это Юлик! - усмехается мой друг.                                                                                       – Какой Юлик? – говорю, замирая от предчувствия.                                                              - Тот самый Юлик, верный адъютант Алика Косовского, его правая рука! – смеётся Толик. И тут меня, что называется, как чайником по голове.                                                     – Юлик! Конечно, Юлик! – смех, шутки, воспоминания о том времени, когда вели мы свои глупые и нескончаемые войны. Невысокого роста мальчишка, помощник и первый заместитель Алика Косовского, всегда рядом с ним, всегда под рукой. Юлик! Конечно, помню, и чёрт меня возьми, если когда - нибудь забуду…
***
 	Стоит ранняя весна и на улице холодновато, но первые признаки тепла, первые лужицы и появившиеся подснежники – маленькие белые или голубые цветы, связанные в пучки и продаваемые в городе – всё говорит о том, что на улице начало марта. Эта весна последняя в нашей армейской и такой привычной полковой жизни. Отец знает – скоро демобилизация, которую ускорило решение правительства о масштабном сокращении Вооруженных Сил Советского Союза, а значит военно – воздушных сил – тоже. Родители собрались в город и зачем – то берут с собой меня. На улицах пока неуютно, дует прохладный ветерок, но мы быстро добираемся до центра, где и встречаемся с Хохловыми – друзьями моих родителей. Дядя Федя Хохлов, очень симпатичный молодой офицер, с приятно ироничным и открытым лицом, тётя Галя – его жена, врач по профессии, и мы – Кузнецовы весёлой гурьбой вваливаемся в городскую «Фотографию» на улице Фрунзе; предстоит общее фотографирование на память – мало ли что готовит лётчикам грядущая демобилизация. А так останется хотя бы фотография. В помещении салона тепло, много света, и это сразу настраивает нас на весёлый лад. Из комнаты, где проходит съёмка, выходит фотограф, невысокий мужчина средних лет и спрашивает нас – чего же мы хотим?                                                        - Раздевайтесь и готовьтесь к съёмке,- говорит он и уходит туда, где на треноге стоит аппарат. «Сейчас вылетит птичка» - так говорят фотографы заставляя детей таким образом сосредоточиться перед щелчком затвора. Мы снимаем верхнюю одежду, мама и тётя Галя причёсываются перед зеркалом, что делаем и мы – мужчины. И здесь кто – то из нас по какой – то причине фыркнул, и этот импульс смеха, как мгновенно действующий вирус передался остальным, а вернее – нам с дядей Федей. Вот уже фотограф построил нас в незамысловатый строй перед объективом – я в середине между мамой и тётей Галей, а мужчины в гражданских костюмах по бокам. Вот уже фотограф, нырнув под черное покрывало, навёл объектив на резкость и был готов щёлкнуть затвором, но мы до того взбудоражены внутренне, что никак не можем принять надлежащего вида, а это нарушает гармонию будущего снимка. Приступы беспричинного смеха накатывают то на меня, то на дядю Федю. То я, то он набираем в лёгкие воздуха, пытаясь подавить распирающее нас веселье, но от этого становится только хуже. Мы замираем на секунду, чтобы через мгновение разразиться новым взрывом хохота. Фотограф иронично поглядывает на нас, ожидая, что это всё вот – вот закончится, и он удачно выберет момент и можно будет нажать на спуск, но смех без причины продолжался и продолжался. И чего нас так разобрало – понять не могу, но смеялись мы до слёз с шумными повизгиваниями и всхлипываниями в конце каждого приступа. Казалось, остальные участники этой исторической съёмки уже должны были потерять терпение, но посмеиваясь над нами, всё – таки ждали, когда угомонятся эти двое. Наконец мы собрались, сделали очередное усилие над собой и словно подавившись, замерли с правильным выражением лиц, при этом разбавленных нужной долей улыбчивости. Фотограф нажал на спуск и с облегчением выдохнул.                                                                                             - Слава богу ! – сказал он. На этой фотографии, засвидетельствовавшей сей факт, мы все: и Кузнецовы, и Хохловы запечатлены как надо. Только наши с дядей Федей физиономии чуть – чуть расплылись в полуидиотских улыбках, на мгновенье подавивших наше беспричинное веселье. Снимок удался… 
***
 	По окончании четвёртого класса наша учительница Мария Фёдоровна Волкова ведёт нас в лес, на экскурсию. Почему сегодня я говорю об этом так торжественно? Исключительно потому, что тогда экскурсия в лес была для меня настоящим событием. Во – первых, это первый коллективный поход в лес в моей жизни, и, во – вторых, попасть в лес в Хмельницком из военного городка, где мы живём - настоящий подвиг. Надо доехать на автобусе из центра до конечной остановки, коей является «областная выставка достижений народного хозяйства», а затем по шоссе, утопающем в жарком мареве, идти пешком до самого горизонта, до кромки зарослей лещины и других кустарников, составляющих густой подлесок. Он закрывает собой всё и за ним, по сути, не видно самого леса. По крайне мере, я его не помню совсем. Где – то здесь, в этих густых лесах, ещё лет пятнадцать назад обитали партизаны, о чём свидетельствовала виденная нами в городском музее красная выцветшая майка некоего Алексеева, якобы в бурых пятнах крови, принадлежавшая отцу десятиклассника нашей же школы, тоже Алексееву, к которому, понятно почему, и приклеилось прозвище – «партизан». А вполне вероятно, что в этом же лесу ещё недавно скрывались в своих «схронах» бандеровцы и прочие «зелёные братья» - сторонники «нэзалэжной Украины». Где – то здесь, над этим лесом, один из экипажей нашего полка совсем недавно засёк и удачно расстрелял из пулемётов «американский» разведывательный шар, запущенный с одной из НАТОвских баз, понатыканных вокруг нашей границы. И почему я так нелюбопытен, и так мало знаю об этом, хотя все газеты только и делают, что пишут о происках агрессоров. Наверное, потому что сейчас лето, впереди каникулы, и мы идём в лес. Мы – Володя Мамчур, на уроках труда легко вырезывающий перочинным ножом из собранного общего шмата пластилина известный памятник Юрию Долгорукому, Арон Гольцер всегда готовый на любую пакость со своей стороны, Гришка Трахтенберг, Юрка Хижняк, я и остальные ребята, разбившись на группы, тащимся по жаркому шоссе. Нам с Юркой легче, чем другим – у нас на ремнях через плечо настоящие армейские фляги в брезентовых чехлах. Во флягах – вода, и каждый её глоток придаёт нам силы. На опушке перед лесом повозки, костры и стреноженные кони. Это настоящий цыганский табор, но нам не до этого. Мы уже втягиваемся в густые заросли ивняка и лещины и, несмотря на заклинания Марии Фёдоровны держаться вместе, единым классным коллективом, тут же отделяемся от него и растворяемся в чаще. Идея оторваться от всех и «пускай ищут» выдвинута Ароном Гольцером, и мы, одурев от внезапно обретённой свободы, её радостно поддерживаем. Глубокий и таинственный ручей, кишащий чёрными пиявками, прохлада и уединение мгновенно скрывают нас ото всех на целых четыре часа... Обратно мы плетёмся ещё медленней вдоль Староконстантиновского шоссе, время к вечеру, но прохлады нет, как не было её утром. Навстречу нам из города, время от времени, проносятся одиночные грузовики, разбрызгивая лохмотья липнущего к колёсам асфальта, совсем растаявшего на солнце, возникая и так - же внезапно исчезая в мареве. Вовка Мамчур вертит в руках, найденный на обочине спичечный коробок, пытаясь отклеить этикетку с изображением «колорадского жука» - невиданной ранее полосатой прожорливой твари - якобы забрасываемой к нам в страну на этих же самых разведывательных шарах, кроме жуков, напичканных ещё какой – то шпионской аппаратурой и радиопередатчиками. Сбить такой шар непросто - он состоит из многочисленных, но мелких ячеек, наполненных летучим газом, поэтому наши лётчики вынуждены поливать оболочку шара свинцовым дождём и сбить его удаётся далеко не каждому. Растянувшись гуськом мы плетёмся по раскалённому шоссе, Мария Фёдоровна ворчит по поводу нашего плохого поведения в лесу и на экскурсии, которую мы фактически сорвали. А мы, не прислушиваясь к её словам, прихлёбываем из фляжек уже тёплую воду и смотрим то в почти белое небо, то на откосы по сторонам дороги. По ним, как нам кажется, скрежеща своими зарубежными жвалами, медленно наползают на наши поля и мирные огороды, неубиваемые ничем, «колорадские жуки», покушаясь на наше безусловное национальное богатство – картофель. Конец мая, жара, а нам ещё топать и топать…
***
 	Всё чаще родители говорят о предстоящем отъезде. Демобилизация – какой – то неведомый мне процесс, но я знаю – он делает лётчиков не лётчиками. Этот процесс уже запущен, он, видимо, уже идёт и на многих офицеров полка «готовят документы». Под демобилизацию попал и старший лейтенант Фальтинович – друг моего отца и папа Леночки Фальтинович, и они вот – вот уезжают в Ленинград – именно оттуда дядя Володя в своё время был призван в ряды Вооруженных сил. Мои родители тоже обсуждают вопрос – куда ехать и как паковать вещи. Мы, скорее всего, уедем на Урал, на родину отца. Там, якобы, есть возможность найти работу, поскольку с авиацией отец решил расстаться. Кстати, Миасс подходит под закон – отец, призывавшийся в армию из этого города, здесь же и должен быть обеспечен жильём. Москва – мамин родной город, почему – то, под эту категорию не подходит – любые другие города, кроме столиц – так гласит закон. Попал под демобилизацию и дядя Федя Хохлов, но будучи совсем молодым офицером и в силу того, что ко времени демобилизации заканчивал он военно – воздушную академию имени Жуковского, у него была перспектива, и он выбрал её. Уже живя в Миассе мы узнали, что был он переведён в структуру, занимавшуюся инспекционной деятельностью в ВВС, быстро вырос в звании, получив то ли чин майора, то ли подполковника. Получили Хохловы и квартиру в Москве. Поговаривали, что те, кто избежал сокращения, будут переведены в Запорожье, что и было сделано, правда, на новое место службы уехали далеко не все. Привычная жизнь в полку расстроилась и расстроила нашу жизнь во дворе. Прощайте, пацаны! Никому нет дела до нашей дружбы – ни взрослым, ни военному начальству… К жизни на «гражданке» мы привыкали долго и не просто. Знаю, что отец, уже будучи человеком сугубо штатским, бывая в Москве в служебных командировках, бывал и у Хохловых. Он почти ничего не рассказывал об этих встречах и о судьбе полковых друзей отца я больше знаю от мамы. Наведываясь в Подмосковье к сестре, она частенько бывала у Хохловых по их новому адресу – то ли улица, то ли проспект маршала Бирюзова. Очевидно, что жизнь на «гражданке» совсем другая жизнь, но в первые годы после демобилизации ещё сильна инерция полковых связей, и наши друзья часто видятся, но всё чаще после таких встреч я слышу рассуждения о том, что та, полковая жизнь была совсем другой, не такой, как сейчас. Что имелось ввиду? Я и сам не знаю, но слышал от мамы, что тётя Галя Хохлова с какой – то грустью жаловалась маме, что дядя Федя тоже с трудом привыкает к новой своей работе инспектора ВВС. Карьера, чины и даже квартира в Москве, очевидно, не могут заменить собой тех ощущений свободы и дружбы, которыми человек обладает в молодости. Якобы и дядя Федя, и кто – то ещё из полковых стали часто находить поводы к тому, чтобы прикладываться к бутылке. После поездок в Ленинград мама рассказывает, как тётя Маша Фальтинович часто ворчит на Леночкиного отца – дядю Володю за то, что работая авиа – диспетчером в Пулковском аэропорту, он частенько приходит домой навеселе, ссылаясь на то, что «поминали с ребятами очередной экипаж», якобы, разбившийся в авиакатастрофе.                                                                                                                  - Если слушать его, - говорит тётя Маша,- то он похоронил уже всю гражданскую авиацию… Отец никак не комментирует ситуацию, едва заметно улыбаясь. Для него важней то, что его друзья по – своему, но сохранили память о том времени, когда все они летали вместе. Та демобилизация 1960 года была странной демобилизацией. Спешная и показушная, как многие громкие компании советского времени, она заставила говорить о себе и не всегда в положительной степени. Один смешной и странный случай, произошедший в полку, накануне массовой демобилизации, усилил ироничное отношение лётчиков к тому, как к ним отнеслись в правительстве, когда они рассчитывали на справедливость. Случай этот не столько насмешил многих – он, как говорится, подтолкнул к размышлениям… Офицеры полка уже знали, что большинство из них уходит из армии с правом ношения формы, знали звания, в которых они будут состоять в категории «запас», и знали величину своих пенсий по выслуге лет и прочим армейским заслугам. Жить можно, решили многие, но работать придётся, тем более, что никакого запрета на это нет. Да и многие выходили на «гражданку» в самом цветущем возрасте – до сорока лет. Отцу едва исполнилось тридцать семь. Обидным, видимо, было другое – правительство нашло повод эти самые пенсии урезать в последний момент, по сравнению с пенсиями тех, кто уходил чуть раньше, даже если уходил со скандалом. Широкую огласку получил случай в полку, который для офицеров, честно отлетавших своё, был «щелчком по носу». Один из офицеров полка, примерно за полгода до всеобщей демобилизации, был уволен из армии по суду офицерской чести. В ресторане городского Дома офицеров он отличился странной выходкой – справив маленькую нужду не куда – нибудь, а почему – то на большое зеркало в фойе. Видимо предчувствуя скорое расставание с авиацией, свой восторг, а может быть и неудовольствие по этому поводу, он выразил именно таким «щенячьим» способом. Случай сам по себе курьёзный. Офицеры смеялись – «моча ударила в голову», но делу был дан ход, а именно - суд офицерской чести. Суд состоялся и определил для насмешника меру наказания – увольнение из армии, без права ношения мундира, но с пенсией существенно большей, чем причиталось тем, кто уходил по массовому сокращению. Нелогичность ситуации была налицо, и герой эпизода впоследствии смеялся, «если бы я знал исход дела, то не только бы о….ал зеркало, но и нагадил бы на него. Глядишь, и пенсия была бы ещё больше»… 
***
 Даже если пытать меня с пристрастием, я всё равно не вспомню всех действующих лиц – участников нашей первой в жизни вечеринки с танцами. Она, ни с того ни с сего, разрешена родителями, как мне кажется, Светы Дмуховской. Мы по какому – то наитию оказавшись на третьем этаже второго подъезда, вдруг попадаем в атмосферу чужого праздника. Родители Светы, то ли в одной из квартир на своей лестничной площадке, то ли этажом выше, у кого – то в гостях.       – Ребята, - приветливо говорит мама Светы, по какой – то оказии заскочившая к себе. – Заходите и приглашайте девочек. Потанцуйте лучше, чем без дела слоняться по двору…И вот играет радиола, и мы, до этого не имевшие ни малейшего представления о танцевальном жанре, этикете и куртуазности, приглашаем девчонок, впервые в жизни положив им руки на плечи и обнимая за талию. Зелёным глазом настройки смотрит на нас радиола, звучит музыка, и мы танцуем с нашими девчонками и нам кажется, что всё получается у нас хорошо, хотя кто его знает, как это выглядит со стороны. Мы настолько серьезны, что я и сегодня не могу вспомнить – кто же из девчонок, в тот летний вечер, составил мне пару. Может быть это Света Давыдова или Света Пальчикова, а может быть Нина Мошник, Лена Булаева или Лариса Киселёва – одиннадцатилетняя невысокая в то время девочка из нашего четвёртого подъезда, с красивыми тёмно – синими, почти фиалкового оттенка глазами, опушенными густыми ресницами. Но в тот момент, больше всего на свете я хотел, чтобы это была Леночка Фальтинович – первая красавица двора, но её, на моей первой в жизни вечеринке не было. Это я помню точно. Она могла бы составить мне пару на второй вечеринке, если бы таковая состоялась, но этого не случилось и уже не случится никогда .Через час мы разошлись, получив приглашение приходить иногда потанцевать взамен наших бестолковых посиделок во дворе, хотя не собираться вечерами, наверняка, согласились бы далеко не все ребята. Разгорячённые танцами и объятиями мы дали согласие непременно бывать, но больше ни о каких вечеринках, ни от кого из ребят я не слышал, а значит их не было. Как всё могло бы быть по другому, думаю я сегодня, но всё случилось так, как случилось. А вскоре и Фальтиновичи засобирались в Ленинград, и мы с Леночкой, больше молча, иногда встречаемся взглядами при встречах и не знаем, что же эти взгляды означают. Наверно, это затаённая грусть оттого, что кончается детство, случайные встречи, игра в «классы», беззаботные вечера. Оттого, что больше никогда не задам я глупого вопроса, ответа на который, в полуосвещённой прохладе подъезда, я так и не получил, а, может быть, просто не расслышал.                                                                – Лена, - выдавил я из себя, - за кем ты стреляешь? Что же хотел я услышать в ответ на свой дурацкий вопрос, который, если перевести его на нормальный человеческий язык, должен был звучать так – «я тебе случайно не нравлюсь? »              - С чего бы это ? – могла бы ответить Леночка, но она не ответила и, кокетливо придерживая юбочку, медленно поднялась по стенке к себе на этаж, а ещё говорят – женщины любят решительных… У меня есть несколько любительских снимков Леночки Фальтинович, с которых смотрит молодая утончённая и по – настоящему красивая женщина. Но смотрит она не на меня. Она смотрит в сторону. Эти фотографии передал мне отец, который не раз бывал в Питере, в гостях у своего полкового товарища. Красота – главная движущая сила в жизни женщины. Осознав это, Леночка к началу 70 – х, уже побывала замужем за молодым человеком с революционной фамилией Цурюпа – внуком крупного государственного деятеля, министра какой – то там промышленности. Прожив в этом браке года полтора, она вновь обрела свободу и новым её избранником готовился стать другой и, надо полагать, красивый молодой человек с армянской фамилией Вартанян. Моя сестра Валя гостила у Фальтиновичей в то самое время, когда Леночке предстояли приятные предсвадебные хлопоты. К тому же в организацию, где она работала секретаршей, вдруг нагрянула английская делегация, и Леночка с моей сестрой Валей бегали по Ленинградским кафе и  кондитерским, покупая пирожные к чаю. Как сложилась личная жизнь Леночки я не знаю, но догадываюсь, что в это время по праву своей привлекательности она была в меру капризна и, возможно, разборчива в знакомствах, как и положено первой красавице двора… Ещё долетело до меня, что безнадёжной жертвой её красоты, якобы, пал кто – то из моих друзей, кажется, Шурик Раненко. По другим же сведениям Шурик просто какое – то время, сдавая экзамены в один из Ленинградских ВУЗов, жил именно у Фальтиновичей. В Ленинград он приехал со своей девушкой, которая экзамены сдала успешно в отличие от моего товарища, и именно это послужило причиной его безутешного огорчения. Бедный Шурик… 
***
 	Вот и пришла пора вспомнить самое интересное в отношениях наших ребят и девчонок. Речь, естественно, о любви и привязанностях, которые её успешно заменяли. И почему я так долго избегал этой темы, оставляя её напоследок? Этому нет никакого объяснения, кроме одного - просто потому, что боялся слукавить и запутаться в тонких хитросплетениях наших, по – сути, очень незрелых отношений. Ведь самым старшим из нас едва ли исполнилось пятнадцать. Хотя классический пример, так и просящийся в строку, пример Ромео и Джульетты – шекспировским героям как раз по четырнадцать лет, а какие страсти ! Должен сказать сразу – никаких любовных отношений во дворе не было, хотя быть они могли. Вся наша мальчишеская суматоха с бесконечной «войной», походами по окрестностям, футболом и прочей вольной жизнью ни единого шанса не оставляли к тому, чтобы, в каком – то уголке нашего двора, это чувство проклюнулось. Но если атмосфера двора и была наполнена намёками и перекрёстными связями, то не ошибаясь можно сказать, что эти флюиды любви шли именно от девочек. Это девочки нашего двора придумали и ввели в обиход глагол «стрелять». И этот глагол ни в коем случае не означает военного действия. Напротив, этот глагол очень мирного, а главное, очень избирательного свойства… «Алка стреляет за Топориком» - означает, что Алке Давыдовой нравится Вовка Топорков, хотя сам Вовка может на это никак не реагировать. Алла Давыдова – настоящая барышня, она на год старше Вовки Топоркова и на три старше меня. Ей пятнадцать, а это в делах любовных срок большой. Нам очень нравится смотреть, как наши девчонки занимают себя игрой в «классы», при этом они почти демонстративно не общаются с нами – что эти пацаны понимают в тонкой и высокохудожественной игре? Под это занятие между первым и вторым подъездами есть постоянно разлинованная площадка – «классы». Два ряда квадратов с полукружьями в верхней части – это «огонь», в котором сгорают все твои достижения в случае, если туда попадает бита – обычно плоская баночка из-под крема для тяжести наполненная песком. Девчонки гораздо грациозней нас – увальней и поэтому первенство почти всегда за ними. Можно засмотреться на игру Люды Кораблёвой, Аллы Давыдовой, Светы Пальчиковой или Леночки Фальтинович. Её искусству попадать битой в нужные квадраты и перемещать биту ударом ноги, на которой прыгаешь, мог хоть что – то противопоставить только один человек во дворе – Юрка Хижняк! Да, мой друг Юрка Хижняк был настоящим мастером игры в «классы», и девочки с удовольствием брали Юрку в свою компанию. Они чувствовали в нём настоящего соперника и партнёра. Нам бы гордится этим, но это особое отношение Юрки к девчонкам было моментом необъяснимой ревности, и наш друг был подвергнут самому настоящему «остракизму», то есть вынесенному ему недоверию. Сегодня я очень жалею о том, что в этой кампании против своего друга принимал самое непосредственное участие, а также о том в какую форму этот самый остракизм вылился. Сотни бумажных листков, исписанных нами, были разбросаны по двору. И на каждом листке не очень разборчивым почерком была начертана формула нашего полного презрения к Юрке. «Хижа – бабник». Нам казалось, что уж эта лаконичная формула заклеймит нашего товарища, как отступника от нашей мальчишеской идеологии, а главное – заставит его вернуться в лоно прежней компании. Юрка, однако, не сдался, весь сжался в пружину и затаился. Вместо Юрки к нам, почти со слезами на глазах, пришла Юркина мама – тётя Фая.                                                 – Валера, что же это такое? Весь двор закидан листовками. Да, Юра общается с девочками. Так что же в этом плохого? – тётя Фая готова была расплакаться. Не сказав ничего более, она повернулась и ушла. Но это короткое её обращение в мой адрес, как это ни странно, подействовало на меня отрезвляюще. «И чего это мы, действительно, набросились на Юрку? »- так, наверное, подумал я тогда, и глупая эту кампания против нашего друга была прекращена. Не знаю по какой причине, но не обиделся на меня и сам Юрка и перед самым нашим отъездом на Урал, мы тепло попрощались. Под пролётом лестницы первого этажа третьего подъезда, Юрка по – взрослому пожал мою руку, и на моей ладони остался лежать большой медный «екатерининский» пятак – одна из жемчужин Юркиной коллекции монет.                                                                                                                  - На память! – сказал Юрка. Мы обнялись…
***
 	Стоит тёплый май с дождями и парящей духотой. Подруга Маруськи Билык - Юля говорит, что в лесу цветёт сирень. Я не знаю, что такое сирень и почему она цветёт, но мне думается, что это цветы совсем неземной красоты, раз Маруська целый день говорит о том, что надо бы пойти и наломать веток. Тётя Аня отговаривает Маруську – лес далеко, да и стоит ли та сирень того, чтобы тащиться за ней чёрт знает куда. Но Маруська непреклонна. Для компании – чтобы не так страшно было идти одной, она берет меня – шестилетнего пацана. Я соглашаюсь – ведь этот поход в лес для меня первый в жизни, к тому же мама не против, и мы с Маруськой отправляемся туда, где на самом горизонте, темнеет полоска зарослей – это и есть тот самый лес, в котором цветёт белая сирень. Я доверяюсь Маруське, хотя тётя Аня считает свою дочь беспутной и ругает Маруську за то, что та бросила школу, не стала учится в девятом классе, нигде не работает и просто пасёт коз, правда, своих… Всю дорогу к лесу Маруська хвалит меня за то, что я такой смелый хлопчик и не побоялся пойти с ней. А вот и лес. Стена зарослей кустов ивняка и лещины оглушили нас своей свежестью, прохладой и пением птиц. Лес в Украине - это особый лес; он совсем не похож на Уральскую сосновую тайгу многочисленных отрогов Ильменского хребта или берёзовые колки лесостепной зоны Южного Урала. Лес в Украине – это обилие густого подлеска, порой непролазные заросли лещины – высоких раскидистых кустов лесного ореха, с ветвями сплошь покрытыми густой листвой и твёрдых соцветий пучками – будущих ореховых розеток. Запахи и свежесть опьяняют, но надо спешить – говорит Маруська, потому что сгущаются тучи, и день из солнечного грозит превратиться в грозовой, и мы торопимся. Маруська ломает сирень, я придерживаю ветви. Вдруг Маруську что – то настораживает и она, прислушиваясь, подгоняет меня и торопится не на шутку. Её волнение передаётся  мне, и я тоже озираюсь. Пошёл дождь, потемнело, ударил гром и сделалось жутковато. За воротник с листьев льётся вода и, хочешь не хочешь, надо идти обратно, так и не наломав сирени столько, сколько хотелось. Мы выбираемся из зарослей и, прижимая к себе букеты сирени, которая также сделалась мокрой, спешим уйти, топая напрямик через огромное поле и низину, отделяющие кромку леса от дороги, сразу за которой посёлок. Там на крайней улице наш дом, дома Котовых и Кушниров – соседей Билыков. Но до улицы ещё километра полтора намокающей на глазах низины, здесь у самого леса изрытой какими – то оврагами, траншеями, а может быть и окопами. Я обернулся и тут же понял, что же совсем недавно вспугнуло Маруську, заставив заторопиться и даже тянуть меня за руку. Откуда – то слева, метрах в трёхстах от нас, но в нашу сторону быстро идут два человека, и я отчётливо вижу зелёную солдатскую форму, пилотки на головах, сапоги. Откуда они тут, в лесу, в это время, когда хлещет дождь, и что им нужно от нас? «Сейчас они отлупят нас за то, что рвали мы чужую сирень» - думаю я. А Маруська хватает меня за руку и тянет за собой.                      – Бежим, хлопчик! – почти кричит Маруська посреди очередного раската грома, и мы бежим по грязному полю, что было сил, теряя ветки. Я оглядываюсь ещё раз и вижу, что мы намного опередили наших преследователей. Один из них остановился, но второй ещё продолжал бежать нам вслед, но перепрыгивая через окоп, поскользнулся. Я успел заметить, как над бруствером сверкнули его кирзовые сапоги с налипшей на них грязью… Когда мы растрёпанные и грязные пришли домой, сжимая в объятиях то, что осталось от наших пышных букетов, тётя Аня и мама заподозрили неладное, но вот рассказала ли им Маруська о нашем приключении – этого я не помню. Правда, в этом лесу я больше не был ни разу. Маруська, кажется, тоже…
***
 	Ни до этого, ни после, никогда, ни в один магазин я не заходил с таким удовольствием, как в магазин «Военторга». Его отделение в торце нашего дома, и только спустя два года военторговский магазин был переведён невесть куда, уступив место обычной «Бакалее – гастрономии», но это уже другая история. Как же приятно зайти в «Военторг» и сразу же попасть в мир военной атрибутики, в мир знаков отличия, шевронов, погон, звёздочек, кокард, голубых и красных кантов, целлулоидных линеек, угольников, шаблонов и других лётных и штурманских принадлежностей. Стеллажи в этом магазине разделены на ячейки, которые просто забиты поблескивающими золотом маленьких и больших звёздочек, авиационными символами – крылышками и знаками, в которых посередине геральдического щита, между раскинутыми крыльями, красные цифры – от одного до трёх. Мы знаем – это обозначение классности. Лётчик третьего класса, лётчик второго, лётчик первого класса. А ещё, только в магазине «Военторга» можно купить толстые граненые карандаши «Тактика» - наполовину красные, наполовину синие и тетради в зелёную клетку, с лощеной бумагой, на каких, на зависть ребят в классе, делал задания по арифметике Юрка Хижняк. В этом же магазине можно купить большой пластмассовый компас на ремешке или простой карандаш с ластиком на конце. А какой неповторимый запах стоял в магазине от стопок целлулоидных шаблонов, в которых вырезаны силуэты самолётов, цифр и букв, других непонятных знаков и символов, от стопок новеньких блокнотов и коленкоровых тетрадей. С большим удовольствием мы заходили, пожалуй, только в книжный, где был отдел с марками - филателистический…
***
 Апрель месяц, солнце печёт вовсю, и это здорово. Ребята достают из карманов увеличительные стёкла, линзы и наводят их на всё, что способно гореть. Весёлые лёгкие дымки и запах жжёного дерева вьются над местами наших обиталищ – над столами и лавочками нашего двора. Самая замечательная линза у Юрки Хижняка – она оправлена в бронзовое кольцо с резьбой, из чего делается вывод – линза эта ещё недавно была частью какого – то прибора военного назначения. Но ребята завидуют не Юрке, а завидуют его отцу – капитану Хижняку, который преподаёт в ШМАСе – школе младших авиационных специалистов. На поверхности столов нет свободного места, где бы навечно не остались запечатлены картины воздушных боёв, самолётов и летящих бомб, взрывающихся кораблей, наших инициалов, имён и фамилий. Кроме выжигания и в апреле есть чем заняться, но, пока не подсохла земля, есть время до начала футбольного сезона, да и время набегов на больничный сад ещё не пришло – рано. Мы бесцельно слоняемся по двору или идём смотреть, как за домом техсостава Алик Косовский со своими пацанами испытывает модель парусника, пуская её по бурному ручью вдоль улицы, весна – время перемирия. Мы сидим на детской площадке между домами двора и смотрим, как по стволам большущих клёнов бежит весенний сок. «Эврика!» должен был крикнуть кто – то из нас, если бы знал, что означает этот возглас.                                                                                   – Кленовый сок можно пить, - говорит Юрка Овсянников – безусловный знаток Фенимора Купера. – Из него первые колонисты Северной Америки варили сироп и сахар - …Юрке Овсянникову верить можно – во всём доме никто не читает больше, чем «Сипа». Мало того, с каждой отцовой получки родители покупают Юрке книги. У него почти весь Майн Рид, Александр Беляев, Роберт Стивенсон и даже «Приключения капитана Врунгеля». Оказывается, Фенимора Купера прочли и Юрка Хижняк, и Юрка Бирюков – «яёшня». Все сходятся на том, что кленовый сок пить можно. Перочинными ножами мы ковыряем в коре дырочки и, вставив соломинки, пьём кленовый сок. Он действительно сладок, и очевидно, что первые колонисты Америки догадались об этом сами. Мы удивляемся и спорим – какой сок слаще – кленовый или берёзовый, который, почему – то, славится. Но в черте города берёз нет и сравнить нельзя. Мнение большинства склоняется к тому, что самый настоящий сок, всё – таки, берёзовый. Он должен быть слаще – как жалко, что в Хмельницком нет этого замечательного дерева …Через несколько лет, живя на Урале, где, как известно, берёза чуть ли не дерево второго сорта, я, естественно, попробовал знаменитый берёзовый сок и вспомнил наш спор у клёна. Его сок по сравнению с пресноватым берёзовым почти сахарный сироп, и я посмеялся тому, что не всегда в споре рождается истина. Позже, во времена, когда все полки магазинов были уставлены банками с берёзовым соком, да ещё «с сахаром», у меня никогда не возникало желания сравнивать его с кленовым соком моего детства…Но спор у клёна не прошёл для меня бесследно, заставив серьёзно заняться чтением. Правда, начал я с Жюля Верна…
***
 	Тёмная и тёплая осенняя ночь – вернее поздний вечер. «Гуськом», как индейцы на тропе войны, мы идём на свалку, которая, как известно, средоточие огромного количества очень полезных вещей, с тем, чтобы, под покровом ночной темноты, притащить то, что старшие ребята подготовили к выносу заранее. Говорят - это авиационная пушка. Сама по себе авиационная пушка не что иное, как двухметровый ствол, сопряженный с казённой частью – довольно несуразная громоздкая и тяжелая конструкция, вряд ли пригодная в нашей дворовой жизни, но магия слов «авиационная пушка» завораживает. К тому же не нам – младшим отменять решение старших ребят, и вот мы тащим эту железяку от свалки, мимо ограды 14 – ой украинской школы во двор, где, естественно, прячем. Оружие на свалках того времени встречалось во множестве, и нашей добычей становились то автомат «Томсон», то авиационный пулемет, то немецкие каски. О прочей мелочи не стоит и говорить. Правда, отличительной особенностью этого оружия была его полная непригодность к использованию. То, что оказывалось целым, было настолько старым и ржавым, что как оружие, не представляло никакой ценности, а то, что было поновей, не имело мелких, но основных составляющих – пружин, ударных механизмов, бойков. А, во – вторых, стволы такого оружия всегда имели следы явной порчи – резы от воздействия газовых горелок. Случай с нашей пушкой был точно таким же - как раз посередине ствола шел след резака, оставивший и дыру, и не очень симпатичную бугристую нашлёпку. Пушка эта долгое время гуляла по двору, многократно перепрятывалась и тщательно оберегалась от внимания женсовета, но всё – таки, благодаря бдительности и усердию наших мам, была отслежена и выловлена, а также отправлена туда же, откуда и была доставлена – на свалку. Правда, случилось это уже после нашего отъезда на Урал …
***
 Сентябрь в Хмельницком выдался жарким. Занятия позади, и дежурная машина привезла нас из города к офицерскому клубу в военном городке – на место сбора и доставки. Мы высаживаемся из «студебеккера» и разбредаемся по домам. Юра Дубовцев живёт в одном из домов старых казарм и ему идти не далеко. Мне же надо миновать казармы, водонапорную башню и по грунтовой дороге ещё минут двадцать плестись вдоль заграждений из колючей проволоки, отделяющей военные склады от прочего «гражданского» мира. Туда, где мы снимаем временное жильё у Билыков, на улицу Марины Расковой. Можно, конечно, в десятый раз зайти в офицерский клуб и потолкаться в бильярдной. Здесь офицеры коротают время, гремя шарами, а можно просто постоять у большого панно в зале и ещё раз всмотреться в написанную масляными красками картину, на которой художниками – дембелями в высокохудожественной форме отображён «Боевой путь Гвардейской воинской части 23577». На картине фронтовые будни лётчиков - над полем боя самолёты с красными звёздами. Они заполняют собой всё небо, а где – то там, в нижнем углу картины, «мессер», подбитый метким огнём наших бесстрашных пилотов. Ещё два «мессера» трусливо прижались друг к другу, в правом верхнем углу и думают, как бы сбежать с поля боя. Чёрный шлейф дыма почти пополам делит панораму грандиозной битвы. Но нет, сегодня в клуб я не пойду. Я плетусь домой, но плетусь так медленно, что, кажется, я просто стою на месте. В высокой траве за проволокой, на территории складов, стрекочут кузнечики, трава яркая и зеленая, сочная и высокая. Между характерными зданиями складов – длинных однотипных бараков – посты охраны. Пост охраны – обыкновенный деревянный грибок на длинной тонкой ножке – столбе. На столбе – телефон, под грибком – часовой. У него автомат и суровое выражение лица. Трава вдоль забора до самой проволоки тщательно сжата чьими – то старательными серпами – все местные держат коз – свиньи и коровы, почему – то, не в почёте. Я медленно тащусь вдоль «колючки» и вижу, а вернее – слышу, как в одном месте, но уже на территории складов, за проволокой, на склоне, обращенном в сторону дороги, колышется трава, срезаемая чьим – то невидимым серпом.                                                                      – Вжих, вжих, вжих..-  посвистывает чей – то серп, и происходит осторожное шевеление травы, несовместимое с общей тишиной и спокойствием. Худенькая женщина в стёганой телогрейке, протиснувшись под проволокой нижнего ряда, как партизан, по - пластунски вжавшись в землю, жнёт траву там, на территории военного склада. Уже выкошен весь склон, и сочная трава рассована по мешкам, которые лежат здесь же на склоне. Женщина старается накосить как можно больше – не пропадать же добру, но склон заканчивается, а на ровном месте жницу, наверняка, заметит часовой. Я останавливаюсь и во все глаза смотрю на то, как, лёжа на боку, женщина ловко подрезает траву впереди себя и набивает ею очередной мешок. Она замечает меня и делает знак серпом – «проходи, не привлекай внимания», и я ухожу. Мне совсем не интересны ни эта женщина, ни её трава, ни её козы, а на территорию охраняемого склада, под колючую проволоку, я лазал и сам. Правда, был пойман по причине зацепа шарфом за нижний ряд колючек, освобождён от зацепа часовым и просто был отпущен, и даже не был удостоен простого тумака… 
***
 	Злой, не по-украински холодный февраль. Слышно, как за окном воет ветер – настоящая вьюга. Это, наверное, оттого, что в комнате, которую мы снимаем у Билыков, тепло и уютно. На столе высокая керосиновая лампа - по вечерам необъяснимые перебои с электричеством, - под которой мы с Толиком Тишковым делаем уроки. Толик – маленький щупленький мальчишка на год постарше меня. У него коротенькая чёлочка на стриженой голове и большие круглые «роговые» очки с толстыми стёклами. Это делает его похожим на учёного и правильного «Знайку» - героя сказочной истории писателя Носова. Кстати, Толик очень хорошо учится и у него сплошные пятёрки. Отец моего нового приятеля – полковой товарищ отца, и Толик живёт у нас временно – пока его родители улаживают проблему с переездом, после перевода полка в Хмельницкий. По утрам мы с Толиком ходим в военный городок, вдоль проволочной ограды складов, вместе садимся в дежурную машину и часто вместе возвращаемся домой. Правда, в какой школе учится мой друг я не знаю. Сами Тишковы из Тиберды – какого – то очень известного конезаводами района на Северном Кавказе, куда они и уехали сразу после масштабной демобилизации начала шестидесятых. Не стали мы с Толиком и товарищами – Тишковы весь Хмельницкий период жили обособленно, и только иногда через родителей ко мне доходили сведения о том, что Толик, по – прежнему, хорошо учится не в пример мне, съехавшему после четвёртого класса из «отличников» в «ударники». И ещё только раз, уже далеко после окончания мной школы, прислали Тишковы письмо с фотографией. На фотографии маленький «легкомоторный» самолётик, как оказалось, экспонат Всесоюзной выставки достижений народного хозяйства – ВДНХ. Из письма стало ясно, что самолётик этот – спроектировал, рассчитал и построил никто иной, как Толик Тишков, к этому времени уже окончивший Московский авиационный институт. Я не завидовал жизненному успеху друга детства, но мама частенько показывала снимок мне.                                                                                                                           – Этот самолёт,- говорила она,- сделал Толик Тишков… Это говорилось всегда с подтекстом и явным намёком на то, чтобы я всегда помнил – вот как должны учиться все мальчики. Они должны учиться так, чтобы после институтов, как Толик Тишков, могли «изобретать» и строить самолёты, пока другие неважно учатся и попросту гоняют мяч…
***
 Всегда, когда приходится мне видеть сахарницу с горкой содержимого, я, почему – то, вспоминаю Хмельницкий. Верней, не сам город, а сахарный завод, который по теперешним понятиям, был очевидно «градообразующим» предприятием, хотя в конце пятидесятых годов, я уверен, в природе не существовало даже такого понятия. В городе работала мебельная фабрика, куда каждый день уходил на работу наш бывший хозяин Дмитрий Афанасьевич Билык, трикотажная фабрика, где, директором был отец Игорёшки Спирина, кондитерская фабрика или цех и пивзавод, чья продукция славилась по всей железнодорожной ветке «Москва – Чоп». Но громче других в городе звучало название «сахарный завод», трубы которого виднелись на горизонте, среди невысоких частных домов одного из районов, чуть правее вокзала, если смотреть на него из нашего военного городка. Основа сахарного производства – сахарная свёкла – «буряк», как говорят местные. Я только сегодня могу представить себе масштабы производства сахарной свёклы, которую выращивали, очевидно, все колхозы и совхозы Хмельницкой области, и этому было каждодневное свидетельство. Весь сентябрь, по пути в школу, чуть не каждые десять – пятнадцать минут мы провожали взглядами составы открытых платформ, доверху гружёных «буряком». Его везли на другие сахарные заводы Украины. Эшелоны шли хорошим ходом мимо закрытых переездов, но старшие ребята умудрялись сбивать проволочными крючьями заветные корнеплоды. Говорили, что по сладости они оставляют далеко позади пресловутый турнепс, хотя в то время я не едал ни того, ни другого. Помню, как отпробовав ломтик «буряка», был совершенно разочарован – ощущения какой – то приторности, вкупе с першением в горле, помню до сих пор. Жжёный и расплавленный в виде бесформенных лепёшек сахар, приносимый в школу одним из наших одноклассников, чьи родители трудились на сахарном заводе, был гораздо вкусней. Но именно в это же самое время, в нашей «Бакалее – Гастрономии» иногда «давали» сахар. За ним стояли наши мамы и все женщины военного городка, очередь шла не быстро, но мы – пацаны проходили её многократно – «женщине с ребёнком» отпускали на один килограмм больше. После того, как мы с мамой проходили свою очередь, меня, в качестве довеска, брал кто – то ещё. Я был не против и даже гордился этим. А вскоре Хмельницкую область, «за высокие достижения в деле производства сырья для сахарной промышленности» наградили Орденом Ленина. Об этом, конечно, говорили по радио и писали в газетах, но особой радости по этому поводу среди наших отцов ни разу отмечено не было – они делали совсем другую работу и всецело были заняты ей. Вручать правительственную награду городу приехал кто – то из многочисленных секретарей ЦК КПСС, кажется, по фамилии Мухетдинов - видимо, человек «второго» ряда в партийной иерархии… 

***
 Вполне вероятно, что не совсем понятная мне сегодня страсть к катанию на коньках, могла бы привести меня к занятиям хоккеем, но спорт этот только – только начинал развиваться в стране, и единственным свидетелем хоккейного зрелища, которого я знал, был хороший товарищ отца – дядя Федя Хохлов. Ему посчастливилось быть на настоящем хоккейном матче в Киеве, и он рассказывал о нём как о спорте небезопасном и даже суровом, что, видимо, прежде всего, и отложилось в моём сознании. Тем более все ребята во дворе безумно любили футбол – он один был властителем наших спортивных устремлений, и мяч мы могли гонять день напролёт. Кстати, настоящий и единственный футбольный мяч с ниппельной накачкой, во всём дворе, был только у Бориса Синолицкого. Он сам будучи слабеньким очкариком, похожим на юного «ботаника», в футбол играл редко, но его тёмно – розовый кожаный мяч с покрышкой из квадратов необычного кроя, внушал к Борьке уважение. Как – то летом, когда именно футбол был предметом страсти, к кому – то из лётчиков на каникулы приехал московский племянник. Он со своим московским акцентом быстро стал во дворе центром внимания – тем более, что осведомлённость его в футболе была для нас просто ошеломляющей. Он с такой простотой и непосредственностью рассказывал о вратарях московских армейцев Борисе Разинском и Тучкусе, фамилии которых мы только слышали в репортажах Синявского, что можно было подумать – он запросто здоровается с ними за руку или каждый вечер пьёт с ними чай. Но в футбол наши ребята играли лучше, чем московский знаток футбола, а это главный показатель высоты авторитета. Вскоре московский гость уехал, и жизнь во дворе вошла в свою колею. А вот, что нас по - настоящему задело, а многих заставило завидовать, так это эпизод, когда на одном из наших сверстников – однокласснике Толика Лебедева по Фамилии Морозов, увидели мы настоящие бутсы. Новенькие, скрипящие, чёрные, с яркой жёлтой подошвой, на которой по всем правилам привинчены были шипы. Это случилось на футбольном стадиончике 14 –ой украинской школы, где проходил турнир школьных команд, скорее всего, наподобие тех, что положили начало всесоюзному турниру «Кожаный мяч». Юные футболисты играли не лучше, чем играли мы, но команды были по – настоящему организованы, каждая имела свою форму, а главное – в каждой команде был свой тренер, очевидно, общественник или физрук. Морозов этот тоже играл за свою школу, играл так себе, но имея настоящие бутсы, больше пижонил, сознавая, что завистливые взгляды ребят прикованы к его ногам. Каждое его движение, каждый его шаг и жест делались на публику. Он нравился сам себе – это очевидно. Бег его от этого делался красив и упруг. Даже падения его были картинными и забавными – пятясь спиной вперёд, он делал вид, что не устоял и изящно заваливался на спину. После свистка арбитра об окончании тайма, с совершенно отрешённым видом, он шёл к месту, где раздевалась команда, напевая вполголоса и тоже на публику «двадцать пальцев кро – о – шеек, каждый па – а- льчик мил»… - слова популярной песенки репертуара ансамбля «Дружба» с Эдитой Пьехой. Так отрешённо и убийственно спокойно, решили мы, ведут себя только те, у кого есть настоящие бутсы и, может быть, не только они. Что могли мы противопоставить этому шику? Разве кеды Шурика Раненко – он несколько раз за свою жизнь уже побывал в альпинистских лагерях. Кажется, на Кавказе. Но за свой дикий футбол нам стало стыдно, и мы решили - надо идти в ногу со временем. А вскоре, настоящие футбольные гетры – тёмно – синие с красной полосой по краю появились у Славика Щепина, Игорёшки Спирина, Серёжки Щелчкова и Толика Лебедева, а когда, насобирав нужную сумму в один рубль двадцать копеек, и я заявился в магазин «Спорт – товаров», тёмно – синих гетр с красной полосой уже не было. Пришлось покупать такие же, но с белой полосой, чему я опечалился, правда, не на долго. Играть вместе этим составом нам уже не пришлось - в полку наших отцов началась демобилизация…
***
 	Лётчики не очень-то жалуют интендантскую службу, но с капитаном Помазкиным отношений не портит никто. Он и унты хорошей расцветки подберёт, а, когда подойдёт время, что там греха таить, всегда поможет так ловко списать старую кожаную куртку и получить новую, что и отчётность будет в порядке, и куртка останется у тебя на добрую память об авиации. Нинка Помазкина – дочь капитана учится в параллельном классе, и она обращает на себя внимание только тем, что бойка, как мальчишка и смугла, как цыганка – вся в отца. Не знаю, сидел ли капитан Помазкин всё своё служебное время в своих складах, но однажды, идя от казарм, возле которых в спортивных схватках первенства полка по волейболу «резались» между собой команды всех четырёх эскадрилий, набрёл я на весёлую компанию.  В её центре, как азиатский шах или бай, восседал никто иной, как капитан Помазкин. Он сидел на ковре, в тени деревьев небольшой рощицы, в окружении, видимо, своих подчинённых – азербайджанцев, и слушал музыку. Три, а может быть четыре старшины сверхсрочной службы сидели на этом же ковре, скрестив ноги, держа в руках диковинные музыкальные инструменты. «Что за странную музыку они играют», наверное, подумал я тогда, завидев чёрный лакированный барабанчик с белым никелированным ободком, по жёлтой тугой коже которого плясали старшинские пальцы, матовым блеском светящуюся дудочку, похожую на большую флейту. Но слышней других инструментов звучала пузатая и тоже чёрная, вполовину гитары бочечка со струнами и широким грифом. На ковре ваза с фруктами, чайные чашки – пиалы, большой фарфоровый чайник. Что праздновал капитан Помазкин в этой странной компании – и сегодня для меня загадка. Неужели, свой отъезд в Германию, куда на службу попадали по какой – то особой разнарядке и на очень определённый срок. Это большая удача.                                      – Счастливец!  –  говорили о таких. Не знаю, не знаю…Но уже через год, на адрес одного из подчинённых капитана Помазкина, стали приходить посылки из Германии. В посылочных ящиках, как правило, были: тяжёлые плюшевые скатерти, женские ночные рубашки – «комбинации» и гобелены – тканые покрывала, а лучше сказать, ковры. На каждом гобелене, в качестве рисунка, сентиментальные сценки из жизни германской провинции, с обязательными средневековыми замками, каменными арочными мостами, пьющими воду оленями. Мама тоже купила такой гобелен, дав возможность капитану Помазкину, приложить руку к благоустройству нашего скромного быта. Гобелен этот, как ни странно, жив до сей поры. Он благополучно пережил моего отца, очевидно, переживёт и меня. А что ему сделается?.. 
***
 	Пуще зеницы ока берегут хозяева частных домов свои ореховые деревья от наших набегов. Грецкий орех – это тебе не черешня, слива или даже антоновка. Грецкий орех – категория особая. Во – первых, в любом, отдельно взятом домовладении, как правило, такое дерево одно, во – вторых, орех прихотлив в уходе. Одно такое дерево, чьи густые ветви далеко вылезли за ограду двора – в палисаднике дома, рядом с кинотеатром «Звезда». Мы видим розетки орехов в зелёных кущах высоко над головами, и нет среди нас такого, кто не мечтал бы сбить такую цель одним ударом ловко брошенной палки. Но хозяин почти всё время смотрит в окно, не спуская глаз с окрестностей. Ценен орех молочной спелости, когда ты сорвал его до поры созревания, сточил об асфальт зелёную, плотную ещё кожуру, красящую твои пальцы в тёмно – коричневый, почти чёрный цвет, потом разбил скорлупу, добрался до сердцевины и, почти целиком сняв, легко отделяющуюся кожицу, отправил в рот нежное, не успевшее затвердеть ядрышко. Пожалуй, ещё один объект нашей тайной зависти – груша во дворе дома как раз напротив 14 – ой украинской школы. Груша высокая, со множеством уходящих вверх ветвей, сплошь усыпанных красноватыми с боков плодами, похожими издали на стоваттные электрические лампы. «Смотрите, не жалко » - с таким умным выражением морды, склонив голову набок, всегда сидит под грушей матёрая немецкая овчарка. Лаять на нас ниже её достоинства, поэтому она молча наблюдает за тем, как наша ватага два раза в день проходит мимо дома в школу и обратно. К этому ничего мог не добавлять её хозяин – участковый милиционер, каждое утро тягающий «двухпудовку» под этой же грушей. С голым торсом, в милицейских галифе, он молча и сосредоточенно поднимал и подкидывал свою гирю в одно и то же время, не обращая на нас ни малейшего внимания. «Это вам не алычу на аэродроме тырить! »- говорило всё его поведение. А мы и не спорим…
***
 	Моя стихия – огонь и не только потому, что по гороскопу я огненный знак – Овен, а совсем по другим причинам. Едва мне исполнилось два, я невольно дал возможность огню, заключённому в порохе, вмешаться в мою жизнь. Игрушек у меня не было, и отец в качестве таковых давал мне пистолетные патроны. В начале пятидесятых в Западной Украине было неспокойно – вовсю зверствовали «бандеровцы», и отец держал наготове два пистолета. Свой штатный «Т Т» он носил при себе, а маме оставлял небольшой трофейный «Вальтер» - на всякий случай. Пару «вальтеровских» патронов наша хозяйка замела в совок и вместе с мусором, не глядя, швырнула в очаг, на горячие угли. Два взрыва изнутри разворотили кирпичную кладку печи, внеся в дом изрядный переполох, но всё разъяснилось. В четыре я едва не сжёг дом на Малой Канатной в Бельцах, куда перевели полк отца. В канун Нового года я видел, как мама зажигала свечи на ёлке. Воспользовавшись тем, что родители отмечали праздник у однополчан Ополинских, снимавших квартиру через три дома от нашего, я, проснувшись среди ночи, первым делом, сделал то же, что делала мама – зажёг свечи. Одна из них упала на вату, вата вспыхнула, а от неё – вся ёлка. Родители, почувствовав неладное, пришли вовремя. Ёлка уже пылала, и отец залил её водой из ведра. В шесть я чуть не сжёг бабушкин флигель в переулке Мостовом. Искать закатившуюся под комод костяшку домино я полез с горящей спичкой – бахрома на бабушкиной скатерти вспыхнула, как порох. Хорошо, что дед с бабушкой были дома… Правда, с тех самых пор я поумерил свой пыл в отношении того, что взрывается и горит, но смотреть в огонь люблю и ничего с собой поделать не могу, хотя разве один я имею эту страсть? Последнее упоминание о моём «огненном» детстве уничтожила мама. Из великолепной светло – жёлтой тонкой хромовой кожи кобуры того самого «Вальтера» она вырезала две подмётки для своих ботинок. Остатки исторического атрибута, вместе с тиснёным клеймом в виде имперского орла Третьего рейха, были безжалостно выброшены. Сам пистолет отец сдал, как только закончились лихие времена, и офицеров обязали сдать трофейное оружие. Приказ есть приказ…
***
 Как хотел я увидеть дорогие моему сердцу места, где пролетело моё детство, знаю только я и, пожалуй, догадываются мои родные. Пройти вдоль железной дороги от дома на «Пилотской» до пролётов пешеходного моста, повернуть направо, в переулок, ведущий к школе номер шесть, где закончил я четыре класса, хотя о времени этом помню далеко не всё. В переулке этом дом моего одноклассника Толи Максименко, старая железная водоколонка, под сильной струёй которой хорошо мыть заляпанные грязью сапоги. По левую руку останется тенистая улочка с огромной ивой на углу, за водоколонкой, на улочке особняки, помнящие, очевидно, и немецкую оккупацию, и еврейские погромы, огромные тенистые каштаны, миниатюрные дворики. В одном из них мы всегда фотографировались после окончания каждого учебного года. Но приехав в город детства, я, почему – то, не  пришёл сюда, не сделал этого и даже придумал для себя оправдательную теорию – вот она: «никогда не возвращайся туда, где однажды было тебе хорошо. Ничего, кроме страшного разочарования это не принесёт, ибо всё на свете стремится к упрощению, и первые восторженные чувства и ощущения – тоже». Но в школьный переулок я всё же зашёл и убедился, что школы нашей больше нет, а в здании этом счётно – вычислительный центр ведомства железной дороги. Очевидно, что здания, как и люди в разные времена, пребывают в разных ипостасях, и школа наша, до того как стать ею, в годы немецкой оккупации была военным госпиталем. Об этом свидетельствовали многочисленные фрагменты гипсовых повязок и куски ткани необычного зеленовато – серого цвета, очевидно, уцелевшие в земле остатки немецких мундиров или шинелей, которые мы находили, работая на школьном участке, где под руководством Любови Николаевны – учительницы украинского языка, вскапывали грядки то ли на уроках труда, то ли классного часа. В эту школу и привела меня мама 1 – го сентября 54 года. Солнечный тёплый день и нас – первоклашек построили во дворе перед крыльцом. В воздухе до сладкой дурноты стоял запах цветущего табака, ромашек и ещё какой – то дурманящей травы. С цветка на цветок, живя своей насекомоядной жизнью и не обращая ни на кого внимания, перелетали жёлто – коричневые пчёлы и шмели. Нам сказали какие – то слова, и в класс на первом этаже нас отвела Мария Фёдоровна Волкова – наша с Юркой Хижняком первая учительница… Я прошёл по школьному переулку, такому же узкому и уютному, как и прежде, и повернул направо к бывшему дворцу пионеров, - старинному особнячку белого тогда цвета, с застывшими в позе горниста и «делающей салют» гипсовых пионерки и пионера. Вниз к улице Фрунзе идёт лестничный каскад, заваленный по осени листьями каштанов и охапками ярко – жёлтых кленовых листьев. Над головой, на высоких акациях чёрные, закрученные наподобие штопоров лопнувшие стручки, сеющие горошки семян – обычная картина осени в Хмельницком. Но я так и не зашёл в свой двор на улице Пилотской, хотя был уверен – непременно зайду и, дай Бог, встречу кого – нибудь из ребят. Того же Юрку Овсянникова, Сашку Худякова, Вовку Метельского или Ваню Молчанова. Но я не сделал этого, тогда в 71 – м. Мне просто не хватило какой - то бесшабашной отваги и смелости для встречи с ещё недавним, но ушедшим прошлым. Всё это мне заменило чувство свалившейся радости оттого, что нашлись Лебедевы, оказался в Хмельницком Толик, приехал Юра Дубовцев и легко откликнулся Юрка Хижняк. Я вдруг подумал, что на самом деле, всё гораздо проще, и я ещё приеду в Хмельницкий. И может быть не один раз… Наивный я человек. 
***
 	Это было где-то перед тем, как мне пойти в школу – значит мне шесть лет. Мы переезжаем из Бельц в Проскуров, только – только переименованный в Хмельницкий. Мы едем по окраине города в военном грузовике. Огромные хлопья снега, кажется, летят на свет фар машины, налипая на переднее стекло кабины, Мне интересно – куда мы едем, но сон постепенно одолевает меня, и я полусплю. Сквозь провалы в сознании слышу – отец говорит, что здесь в Хмельницком стоит танковая часть, и мы сможем увидеть настоящие танки и, возможно, очень скоро. Это сообщение ненадолго взбадривает меня, и я минуту бодрствую. И вдруг в свете фар мы и в самом деле видим танк. Он стоит на обочине дороги и какие – то люди суетятся возле него. Отец что – то говорит мне, но я уже всецело охвачен этим событием, верчу головой, всматриваясь в темноту… В Хмельницком, действительно, стояла крупное танковое соединение, и танки сделались почти неотъемлемой частью нашей жизни. Они постоянно утюжили дорогу вдоль большого пустыря, которым заканчивалась улица Марины Расковой, накатав глубокие колеи и разбрызгивая жидкую грязь и стоящую в колеях воду, высыхающую только в жарком июне. Чугунки и кастрюли на плите у нашей хозяйки тёти Анны Билык ходили ходуном, позвякивали крышки и ложечки в стаканах. Я выбегал к дороге посмотреть, как на большой скорости маршем входила или выходила из города танковая колонна, она уходила в сторону Книжковцов – небольшого села, за которым и угадывался танковый полигон. Впоследствии, живя на улице Пилотской, я часто выходил на балкон ночью и, всматриваясь в темень, видел как там, далеко за аэродромом, ночное небо чертили иногда огоньки выстрелов – это танкисты проводят ночные стрельбы. А в одну из ночей 1956 – го увидел и ночной марш – танковое соединение на скорости, по той же дороге, что вела к полигону, ушло в Венгрию, на подавление «антиправительственного мятежа». Танки ушли, набирая ход, оставив после себя руины большого туалета за длинным сараем нашего дома. Лихо развернувшись на гусенице, возле общественного сортира, железный монстр обрушил стены и крышу туалета так удачно, что все «сидячие места» остались целы и невредимы. Они сиротливо торчали среди отдельно лежащих кучей досок и кирпичей и свидетельствовали – танкисты много остроумней авиаторов…
***
 	А всё-таки старый вокзал в Хмельницком был по-настоящему красивым, как и большинство вокзалов областных центров по линии Москва – Чоп. Это делалось, видимо, из того расчёта, что именно здесь, по этой ветке, ходили поезда, в которых могли приезжать в Россию иностранцы – тот же скорый «Москва – Прага». Поэтому в 1957 году, когда Москва принимала Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, «фестивальные» поезда шли через Хмельницкий, миновав перед этим станцию «Чоп» - железнодорожный «вход» в Россию. Примерно за месяц до открытия московского фестиваля мне довелось наблюдать процесс подготовки к нему. В это время, будучи в отпуске в Москве, мы жили у бабушки Пичугиной – маминой родственницы, в её небольшой комнатке, в переулке Вадковского. На здание станкостроительного института имени Серго Орджоникидзе рабочие на верёвках затаскивают символ будущего фестиваля – огромную проволочную ромашку, каждый лепесток которой окрашен в разный цвет. Это должно символизировать единство всех континентов. Я смотрю во все глаза на то, как рабочие, переругиваясь и суетясь, тянут ромашку на крышу огромного корпуса и никак не связываю пока эти три явления, происходящие одновременно – сам фестиваль, подготовку к нему и нерушимую дружбу всех народов на земле. Наверняка, как и в 80 – м, во время московской Олимпиады, столицу «чистили» от «неблагонадёжных», от тех, кто видом своим и поведением мог уронить перед иностранцами, недосягаемый для них, высокий моральный облик советского человека. Тогда в тонкостях этих я разбирался плохо, а если честно, то не разбирался совсем. Ребят нашего двора, сами по себе, мало интересовали французы и итальянцы, немцы и эфиопы, но смотреть, как огромная масса разноплемённых, совсем молодых людей, зачем – то спешит в Москву, было, конечно, занимательно. Фестивальные поезда шли один за другим, открытые окна вагонов, песни на всех языках мира, надписи «Мир», «Дружба», символика, флажки на вагонах. Поезд подходит к перрону, и сотни молодых людей, всех цветов и оттенков кожи, высыпают на привокзальную площадь. Мы толкаемся здесь же, меняя значки на монеты, монеты на значки, получая в ответ открытки, переводные картинки, какие – то блестящие этикетки, маленькие коробочки жевательной резинки, конфеты. «Ничего из этого не ешьте», - говорили нам наши мамы. «Вдруг это отравлено!» Но в это не хотелось верить. Особой ценностью для нас были монеты – многие ребята во дворе собирают монеты, марки и даже конфетные фантики. Лучшая коллекция конфетных обёрток у Вовки Топоркова. И мы продолжаем ходить встречать фестивальные поезда – посещаемость на уроках в нашей 45 – й железнодорожной школе резко упала. Именно здесь, на перроне Хмельницкого вокзала, в далёком 57 – м, впервые в жизни, увидел я раскованных в общении, благожелательных и, как сегодня говорят, коммуникабельных людей. Вот какие – то ребята, легко поставив, сопротивляющуюся для приличия, спутницу на урну, фотографируются на фоне вокзала. Красивая тоненькая итальянка в узеньких брючках, весело и заразительно смеётся. Поезд даёт гудок, «фестивальщики» расходятся по вагонам, и поезд увозит весь этот весёлый карнавал в сторону Москвы. Мы идём домой счастливые и довольные, сжимая в ладонях мелочь – итальянские лиры, болгарские левы, чешские кроны и монеты неведомых стран. Удивительно, но ничего необычного в этих иностранцах нет. Жаль, что все остальные дни в жизни не похожи на те, в которые мимо твоего города идут «фестивальные» поезда…
***
 	В телекомпании, на стене аппаратной, где мы монтируем отснятый материал, висит чьё-то мудрое изречение, которое, напечатав его крупно на принтере, «прикнопил» Михаил Тютёв – мой коллега и товарищ. В изречении такие примерно слова: «Я люблю теперешнюю молодежь за их компьютеры, но не люблю за их музыку и т. д…» Я тоже люблю теперешнюю молодёжь за их компьютеры, потому что сам пользуюсь их преимуществами. Компьютеры не всесильны, но многое из того, что ещё вчера было невозможным, сегодня они могут тебе дать. Я долго «живу» в сети, найдя ссылки на город Хмельницкий, с тем чтобы, как говорится, краем глаза посмотреть на виды города, взглянуть на его карты, которые, как водится, даны в разных масштабах – от общего – космического, до возможно детального. Я уменьшаю масштаб, нахожу на карте города улицу Пилотскую, удивляюсь её длине и нахожу наш тупичок – выход нашего двора упирается в поперечную улицу, вдоль которой проходит старая одиночная ветка железной дороги, проложенная ещё военнопленными при немцах, в домики частного сектора и вход во Вторую областную больницу – значит наш двор – это, по – прежнему, начало улицы Пилотской. Я сразу нашёл два дома нашего двора, наш дом – дом лётного состава и другой, в котором жили «технари», промежуток между домами, который как был зелёным пустырём, так и остался им, дорогу, которая отделяла наш двор от здания старого аэропорта, к которому нынче почти вплотную пристроено здание таможни и длинный переулок вдоль тротуара 14 – ой украинской школы, который ведёт к вокзалу. Одним словом, если учесть поправку на естественное развитие города, то многое изменилось, но многое, по – прежнему, узнаваемо. Правда, нет на плане с высоты птичьего полёта никакого аэродрома, взлётная полоса которого хорошо просматривалась с балкона нашей квартиры на втором этаже. Огромный квадрат бывшего лётного поля можно определить только по границам участка с характерной застройкой новыми коттеджами – она, эта граница хорошо просматривается на снимке со спутника. Да, здравствуют поисковые возможности «Гугла»!  благодаря которым я вижу двор, в котором прошло всё моё детство, очевидно, те же, но сильно подросшие деревья и кусты, те же дороги и даже балкон в торце второго этажа нашего дома, один вид которого повергает меня в сердечный трепет. Всё это вижу я на приближенном снимке из космоса, далёкого как моё безмятежное детство, правда, без дорогих сердцу подробностей, недоступных даже всемогущему компьютеру. На этом снимке есть многое и даже больше, чем ожидал я увидеть – машины и легковушки, припаркованные у подъездов.  На нём можно даже различить тени тех, кто только – только вышел из торговой палатки, появившейся в нашем дворе,  Но нет и не может быть на этом изображении того, что хотел бы увидеть я в первую очередь. Нет на нём ни теней наших отцов, медленно идущих с полётов, ни моей мамы, ни тёти Зины Лебедевой, несущих нас с Толиком на закорках со ШМАСовского катка, ни дыма наших костров, ни моих закадычных друзей: Вани Молчанова, Игорёшки Спирина, Юрки Бирюкова, Володи Топоркова, Юрки Хижняка и Юрки Дубовцева, и многих – многих других. Эх, компьютер, компьютер, что с тебя взять! Спасибо и на этом…
Валерий Кузнецов
Миасс. 2012 – 2013 гг.