Годы и годины поэта

Когда к поэзии приходит старость, если она приходит к
ней? Несмотря ни на что, Николай Година выпустил новую
книгу стихов. Она — «другая». В ней другая мелодия, другая
музыка и другие слова. Что случилось?
— Николай, твоя последняя книга стихов называется
«Музыка легкого поведения», но легкого в ней маловато, преобладает тяжелое.
— Это лукавство. Обыгрывая легкую музыку и легкое по-
ведение, я отрицаю и то, и другое. Я отрицаю «легкую музыку» сегодняшней жизни.
— Не потому ли в твоей поэзии стало так много грубой
прозы? Напомню: «Хорошо в краю родном, пахнет… тем
и этим. Этим как-то больше днем, ночью тем, заметим».
Или: «Опузырели мужики от пива, шпикачками напругли на жаре». Или: «В огромном, чуть сползшем набок, животе урчит, гудит, шевелится и вздрагивает, как в болотной трясине, изредка с громким выхлопом вырывается наружу». Вообще в книге много стариков, шерудящих в помойках, тухлых баках, охламонов и тяглых до выпивки шараг. Да, это написано выразительно, но слишком прозаично. Что скажешь?
— Раньше критики считали меня лириком. Так оно и
было. В моих стихах нет ни паровозиков, ни партии с правительством. Я был лириком. В стихах предпочитал выражать свое отношение к природе и к человеку через душу и сердце. С перестройкой нагрянула такая жуткая эпоха, что
и я взбунтовался, выплеснул свои эмоции на злобу дня, в от-
вет на чернуху нашей жизни. Это бунт против сегодняшней
ситуации. Я не нашел лирических слов, чтобы сказать об
этих помоях, воровстве, пьянстве, пошлости. Теперь я вновь
ухожу в лирику. Пыль оседает в моих стихах.
— У тебя есть такая строка: «Надо ли весной писать
стихи?» Прости, но я спрошу тебя по аналогии: надо ли в старости писать стихи?
— Я думаю, от поэзии вылечиться трудно. Когда-то я на-
писал стихи, смысл которых сводился к тому, что сегодня внутренне мы те же, внешне до обидного не те. А было мне тогда 24 года. Теперь, как оказалось, эта формула заработала. То есть я, старый ломоть, все так же любуюсь природой. И женщиной любуюсь так же. Планка красоты не снижается.
— Александр Межиров сказал, что писать стихи до
тридцати — почет, а после тридцати — срам. Я с ним не
согласен.
— Но это же почти закономерно: в зрелом возрасте поэт
переходит на прозу. Я стал писать прозу еще в молодые годы.
Малую прозу. Малую, потому что я ленив до ужаса. Мне не
хватает терпения, чтобы много писать. Хотя известный критик Владимир Огнев и тоже известный Александр Михайлов
говорили мне: «Николай, попробуй прозу, у тебя получится.
Только не пиши тургенизмы». А я как раз, пожалуй, тургенизмы и пишу. Это проза поэтическая.
— Все-таки с годами у человека неизбежно пропадает запал оптимизма, все явственнее нотки обреченности,
близкого конца. Но поэзия: имеет ли она право ввергать
своих читателей в уныние, в безысходность? Хочется сказать: говори, поэт, если внушаешь надежду, а если нет надежды — умолкни.
— Я думаю, поэзия имеет право на все. В том числе и на
грусть-печаль. Как ни странно, люди любят, когда им сыплют соль на рану. Особенно читатели моего возраста. Одна
читательница говорила мне о грустных стихах: читаю и плачу. Поэзия необязательно должна быть светлой. Она должна
быть нравственной. Все, что нравственно, светлое или темное, я принимаю. Я боюсь быть безнравственным.
— Очевидно, что тема леса в твоем творчестве — особая.
Можно даже сказать, что без леса не обходится ни одно
твое стихотворение. Лес у тебя «соборный», «исполненный высшего смысла». Деревья у тебя танцуют: «Берез, почти воздушных, классический балет». Деревья у тебя красноречивее людей: «Прекрасен язык, на котором говорят деревья». И «лес мыслит, как поэт». И «я слушаю молчанье леса». И нет ничего прекраснее леса: «Слежу за тихой красотой, условно названною лесом».
— Лес для меня — народ. Народ, к которому я больше
тяготею.
— А что, ты не любишь людей?
— Так прямо сказать нельзя. Но лес я люблю больше, чем
людей.
— А что, лес — это не люди?
— Это люди, но другие.
— Инопланетяне?
— Нет, они земные существа. Я иду к ним, как к своим
друзьям. Мне приятно быть с ними.
— Наверное, приятно: они молчат…
— Они не молчат.
— И водку они не пьют. И животы у них не урчат.
— Я об этом не задумывался. И я их ни с кем не сравни-
ваю. Бывает, в одной семье мне хорошо, а в другой — нет.
Или так сказать: лес для меня — храм. Я хожу туда очищаться.
— Были и есть пустынники, которые уходили от лю-
дей в одиночество. Они уходили от людей, потому что
не любили их? А те, которые с удовольствием вращаются среди людей, которые на балах, банкетах, приемах, презентациях и тусовках как рыба в воде, они любят людей больше, чем скитники?
— Не знаю, кого они любят, но я их не люблю.
— Так те или эти?
— Не те и не другие.
— Но для тебя лес — тот же скит.
— В какой-то степени. Точнее, мне лес не мешает жить, а
люди — мешают. И часто. И когда они меня достают, я иду
к деревьям.
— Ты уходишь в лесное одиночество от обиды на несовершенство человеческого рода?
— Это скорее на уровне подсознания. У меня нет никаких
конкретных претензий к людям.
— На этом и сойдемся. А в заключение я прочитаю тебе
годининские стихи. Точнее, одно стихотворение. Корот- кое. Но, так сказать, классическое:
Взглянул, будто вынул занозу.
Серебряной рощи кольцо,
Где каждую, с детства, березу
Я знаю не только в лицо.
Колодец у бани; как буки,
Два пугала по-над межой…
Здесь родина с маленькой буквы,
Здесь Родина с буквы большой.
Ты нарисовал простенький, скупой, приземленный
пейзажик: березовая рощица, колодец, баня, пугало. Особенно характерно это пугало. Это чучело, манекен», нечто клоунское. За клоунским кривляньем ты прячешь свою боязнь впасть в сентиментальность. Ты, как водится, принижаешь, чтобы возвысить.
— Для меня природа и родина — одно и то же. Когда-то
меня «били» за то, что у меня, мол, нет стихов о родине. А я
отвечал: смотрите, стихи о березке — это и есть о родине.
— Будем надеяться, Николай, что жизнь повернется к
лирике и повернет к ней тебя. Годам вопреки.
(«Челябинский рабочий», 11 октября 2003 года)