М.С. Рудковский

                                        ВСЕ КРУГИ АДА
          (ПРИДУМАННАЯ ПОВЕСТЬ О НАС С ВАМИ)

  Челябинск
  2000 г.

                                                                    Если читатель найдет совпадения
реальных лиц и событий с описанными 
в повести, он должен знать, 
что это удивительная случайность, 
так как жизнь богаче и сто крат ярче 
любой, даже самой буйной фантазии автора.
(Автор)

Свою работу посвящаю старейшему медику
 из семьи автора, моей маме 
Рудковской Раисе Антоновне

                                                                  ЧЕРНАЯ СУББОТА

Суббота. Будильник молчит, а биологический хронометр бдит. Иван сел, открыл один глаз, взглянул на часы и расслабленно вновь откинулся на подушку. Торопиться некуда. Законный, данный Богом и правительством выходной день. У жены рабочая суббота, можно полежать, понежиться.
О-о-ох, в желудке жжёт, словно ежа проглотил, опять язва расшалилась. Что же ты, родненькая, зашевелилась? Чем недовольная? Я ли тебя не лелеял, я ли тебя не холил. Треть зарплаты на тебя, проклятую, извожу… Ну да! Вчера с другом посидели… приняли, но все качественное… “Абсолют”, а вот чем закончили, что-то запамятовал. Закуска домашняя, по нашим временам, можно сказать, шикарная… так что же тебе еще надо? И таблетку перед застольем принял. Достала ты меня! Сколько я уже всякой глины переглотал, а врачи говорят, чтобы не попасть под нож, надо всю жизнь лечиться. Воистину “всю жизнь на аптеку работать”. Ух ты! Так еще не болела! Анальгинчика, что ли, принять. Обидно! Голова светлая, совсем не болит, никакого похмелья, а в животе черти пляшут. Жена придет с работы начнется разборка: “Я же говорила… предупреждала… не хочешь слушать… теперь заохал… доиграешься…”. В общем-то, ее понять можно. 45 лет мужу, а он живет на таблетках. И это бывший спортсмен, чемпион, японский городовой!.. Укатали сивку крутые горки лыжных трасс. А ведь почти год не болела. После последней экзекуции ФГС, доктор успокоил: “Язвы нет, зажила. Виден рубец и деформация кишки. Теперь спокойная жизнь, диета и таблетки”. Не зажила она, зараза, а спряталась, ждала своего часа и дождалась. Это где же ты, уважаемый эскулап, в наше “судьбоносное” время спокойную жизнь нашел? У бюджетников, по полгода не получающих зарплату, или у рабочих в умирающих цехах, а быть может, у торгашей после встречи с криминальной крышей? У больших чиновников? Их же точит страх потерять свое тепленькое место. Эх, дорогой доктор! Ты советовал то, во что сам не веришь. Я же видел твои глаза и брюки времен победившего социализма. Мираж! Спокойная жизнь – это мираж. Будем продолжать играть в игру: ты делаешь вид, что говоришь искренне, а я прикинусь, что верю тебе? Не надоело? Может, лечь на живот… что-то и анальгин не помогает. Не траванулся ли я? “Абсолют” абсолютом, только где его Генка купил?
-	Алло! Геннаш – любимый наш!? Привет! Это я!.. Еще спишь? …Да, помню, что суббота… Не гони ветер… послушай, ты как? Нормально! Молодец! Слушай, а сколько мы вчера скушали? …Два? Откуда второй-то взялся? Один ты принес, а второй? …Да ты что? …Жена, сама… Надо же какие заначки… Это она тебя уважает, может, влюбилась… А че, ты мужик видный, без язвы… Да не ною я… Слушай, а где ты “Абсолют” брал, в киоске или в магазине?.. Да, сейчас все могут подделать… Ну, в магазине как-то спокойнее… Да ты понимаешь, что-то мне не тае, наверно, язва обострилась, раз ты в порядке. Отравление исключаем, значит, язва, язви ее в душу. Во! Каламбур получился! Ну ладно, досыпай! …Почему? …А-а! Ну, это святое мужское дело, извольте выполнять. Не перетрудись! Успеха! …Моя на работе. Ага! Ну, будь! Вечером созвонимся! Пока!
-	Отвлекся немного, и вроде потише грызет, или только кажется. Даже шевелиться не хочется. Как в том старом анекдоте: “Да ну! Еще шевелиться!” То ли усталость, то ли слабость, словно вагон разгрузил. Может, попытаться еще уснуть. Похоже расклеился я капитально… совсем не вовремя. Мама родная! Мне же в понедельник в командировку… В Киев! Шикарная на редкость командировка, на целых семь дней. Прямо скажем, невезуха. Ой-е-ей! Что же это такое? Терпежу уже не хватает. Жене позвонить? Сорву ее с работы… Начальник еще подумает, что специально… Да и что она сделает, скорую вызовет? Спокойно! Не пыли! Сейчас еще молочка выпью, омепрозольчика и но-шпу, а там поглядеть будем. Господи! Ноги-то почему дрожат? Они-то, слава богу, меня никогда не подводили.
О-о-о! Холодненькое! ХОРОШО! Так, а теперь еще поспать и проснуться в полном порядке.
Осторожно, сам не замечая того, придерживаясь за стенку, он добрался до кровати, лег поверх одеяла и свернулся калачиком, пытаясь коленями придавить взбунтовавшийся желудок. На удивленье быстро задремал…
Огромное чудовище, напоминающее динозавра, с противным хлюпаньем раздирало на куски какую-то живую ткань. Кровь заливала пасть, шею и ручейком стекала по столбообразной ноге. Он, скрываясь за толстым стволом, наблюдал страшное зрелище без особого страха, но с какой-то глубокой тоской. Вдруг острая боль пронзила верхнюю часть живота, а в голове мелькнула отчетливую мысль: это же, гад, он мой желудок терзает. Вот сволочь! Жена свесила свои красивые ноги с толстой ветки, на которой она почему-то сидела верхом и заголосила: “Дождался! Я тебя предупреждала! Что теперь делать!.. Как ты будешь жить без желудка!”. Чудовище на мгновенье прервало свою кровавую трапезу и вдруг захохотало голосом замначальника отдела: «Съездил в Киев! А ты смеялся. «Смеется тот, кто смеется последним», - сказал умный человек… забыл, а теперь хлебай полной ложкой».
-	Не бзди, прорвемся, - шепнул Геннаш, распечатывая бутылку “Абсолюта”.
-	Сейчас пропустим по одной, а потом этого гада кончать будем.
-	Сильно болит? Потерпи! Держи! Лучше всяких таблеток. А спиртику с медом было бы еще лучше.
Жена захохотала и свалилась с ветки прямо ему в руки. Чудовище, как собака, село на задние лапы и стало пристально рассматривать эту троицу.
Оставленный в покое желудок затрепетал и, закрывая огромные рваные раны, стал уменьшаться в размерах. На месте бывших ран быстро появлялись толстые рубцы.
-	А я что говорил! Ништяк! Держи! – Геннаш вместо стакана подал ему лыжную палку.
Жена не хотела слазить с его рук.
-	Дорогой, давай я лучше тебе массаж сделаю, и все пройдет. Она расстегнула рубашку, брюки и плавными круговыми движениями стала массировать ему живот, опускаясь все ниже и ниже.
-	У меня там не болит, - напомнил он, пытаясь освободиться от ее мягких рук.
-	Я знаю, но хочу проверить, почему ты целых десять дней поворачивался ко мне спиной.
-	Господи! Без желудка-то где силы взять! Это сейчас! А вчера! Как объяснить? Мужское тело с удовольствием и быстро среагировало на массаж.
Лыжная палка была тяжелой, как лом. Чудовище задремало. Он, как опытный гладиатор, выбрал самое уязвимое место и мощно вонзил в него свое орудие. Ни воя, ни крика, ни плача. Темнота и безмолвие. Тошнота подкатывала и медленно отпускала. Откуда-то слушался шум прибоя. Все завертелось в бешенном ритме. Сердце трепетало, как у воробья в руках мальчишки. К привычной боли под ложечкой прибавилось тянуще-давящее ощущение в промежности. Он проснулся от страха испачкаться в постели. Слабость почти полностью завладело его телом, сердце колотилось так, что, казалось, стремится выпрыгнуть из грудной клетки. Позывы в туалет были настолько мощными, что он, пошатываясь, по стенке, подавляя приступы тошноты, покрываясь холодным потом, довольно быстро достиг цели и рухнул на унитаз. В глазах внезапно потемнело… больше он ничего не чувствовал. 
Неловко согнутая нога затекла. Он открыл глаза и ошарашено огляделся.
-	Что же это со мной происходит? Сознанье потерял: и где… в туалете… Совсем дело дрянь! Под волосами справа он нащупал внушительную шишку.
-	Ого! Еще и башкой приложился, ну, полный компот.
Пахнуло знакомым духом. Он медленно поднялся, потянулся к ручке смывного бачка и случайно взглянул… взглянул и застыл в нелепой позе Ильича, указывающего путь к всеобщему счастью. Голубизну финского унитаза покрывала пелена черного, как деготь, обширного пятна.
-	Японский бог! Что же это такое я вчера съел? Все, приехали! Надо вызывать скорую…

СКОРАЯ ПОМОЩЬ

Боль в желудке как будто затихла, а он затих на постели, боясь спугнуть своего внутреннего врага. Рваные мысли в голове переплелись в необразимый хаос, из которого усилием воли ему удавалось вырывать отдельные фразы.
-	Легче стало. Может, поторопился я со скорой. Отлежался бы и нормалек. Ну да! А если в Киеве прихватит! Что это я паникую? Приедут, посмотрят, укольчик какой-нибудь сделают, и хорош!
В ушах навязчиво звучал мотивчик, и он вспомнил знаменитые слова: “Если я заболею, я к врачам обращаться не стану, обращусь я к друзьям, не поймите, что это в бреду…, - как там дальше? – А! Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом, в изголовье повесьте упавшую с неба звезду”. Он даже тихонько замурлыкал мелодию. Самое скверное во всей этой истории было то, что он патологически не любил лечиться и шизофренически боялся больницы, которая представлялась ему проходной в мир страданий и смерти. Желудок болел, а душа еще больше. Может быть душа, а быть может и сердце, а, скорее всего, душа живет в сердце. Он думал о жене. Думал с любовью. Очень не хотелось ее огорчать. Магазины, передачи, аптеки, дача, сад - теперь все свалится на нее, на ее смешную зарплату, - от этих мыслей вновь заныло в животе.
От резкого звонка в дверь он вздрогнул и неожиданно обругал сам себя:
-	Козел! Давно собирался заменить звонок на музыкальный…
Не спрашивая, открыл дверь. Перед ним стоял мальчишка, лет одиннадцати в рваном пальтишке, с какой-то тряпкой, намотанной на шее. Грязной рукой он перекрестился.
-	Дяденька, мы беженцы, из Чечни… подайте на хлебушек.
Горячая волна перехватила дыхание. Он лихорадочно стал искать карманы, забыв, что стоит в трусах и майке.
-	Сейчас, сейчас… заходи.
Быстро сбегал на кухню (откуда только силы взялись), схватил булку хлеба, выгреб всю мелочь из шкатулки, где обычно лежали питательные деньги, и, почему-то испытывая страшную неловкость, протянул все мальчишке.
-	Спасибо, дяденька, дай бог вам здоровья!
-	Ну, малец – молодец, прямо в десятку попал, - мелькнула мысль.
-	Это как раз то, что мне сейчас не хватает… и здоровье Христа ради никто не подаст.
Подчиняясь неосознанному порыву, он сорвал с крючка вешалки свой махеровый шарф и замотал им тонкую шею мальчишки.
-	Ой! Большое спасибо, дяденька… только я его носить не буду… мамка продаст и кушать купит… у меня еще сестренка младшая есть…, а папку убили… До свидания, дяденька,.. ты очень хороший. 
Пацан шмыгнул носом, вышел и осторожно закрыл за собой дверь. Щелкнул замок. Обалдевший, с влажными глазами, он стоял перед закрытой дверью, стиснул зубы. Жалость, любовь к детям, ненависть и чувство собственного бессилия клокотали в нем парадоксальной смесью. Этот букет эмоций был настолько мощным, что он совершенно забыл о своей болячке.
-	Вот это трагедия… вот это настоящий ужас…, а мы тут лялькаемся со своими проблемами, болезнями… Пшик все это. Прав Есенин: “Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии”. На любую проблему надо посмотреть со стороны, как бы издали…
Звонок в дверь вывел его из столбняка.
-	Кто там? – спросил он, с трудом преодолев комок в горле.
-	Скорую вызывали? – ответил недовольные голос.
В желудке тут же заворочался проглоченный еж.  
-	Проходите. Здравствуйте! Ой, извините, я прямо с постели.
Закрыл дверь и шмыгнул в кровать. Врач снял старенькую дубленку, хотел ее повесить, потом раздумал и швырнул на стул. В сапогах прошел в спальную.
-	Ну-с, что случилось?
Это была живописная личность, с которой можно было писать портрет то ли работника морга, то ли грузчика из мясного отдела магазина. Большую часть лица занимал огромный, мясистый нос, с несколькими волосками на пипке. Помятый, далеко не свежий халат держался на двух пуговицах, другие отсутствовали. Между разошедшими в стороны полами халата выпирал внушительный живот, под складкой которого где-то внизу скрывался пояс пузырчатоколенных, потертых, но фирменных джинсов.
Пауза затянулась.
-	Так, что случилось? Я вас слушаю, - повторил врач и вдруг улыбнулся такой подкупающе детской улыбкой, что казалось, она не может принадлежать его лицу.
-	Живот болит… как проснулся, так и почувствовал. И слабость…
-	Ого! – перебил его доктор, помахивая пухленькой ручкой с короткими, как сардельки, пальчиками перед своим носом, - Выхлоп знатный? Сколько вчера приняли?
-	Абсолют… одну на двоих…
-	Напиток качественный, - голосом знатока подтвердил доктор.
-	А раньше болел или это впервые? – энергично оголяя живот, продолжал он это странное интервью.
-	Да бывало… язва у меня, 12-ти перстной кишки… лет пять уже, но уже почти год не беспокоила…
 Рука была холодная и он невольно напрягся. Коротенькие пальцы плясали по его животу, как пальцы пианиста-профессионала по клавиатуре рояля. Вначале они легкой рысью проскакали по всей поверхности, а потом сомкнувшись маленьким плугом, стали его вспахивать. При этом у врача было такое отсутствующее лицо, а глаза такими пустыми, что казалось, он находится в каком-то трансе.
-	Так, так… расслабьтесь… тут не больно… а тут… а так… хорошо…
Рука уже согрелась, мышцы можно было расслабить. Иногда было щекотно. Чувствовалось, что этот живой культиватор живота подбирается к больному месту, как кошачеобразный хищник к своей жертве.
- Ой! Тут больно… очень больно… тут тоже… хватит, доктор… честно, очень больно.
На эти стоны никто не обращал внимания. Ни врач, ни его юная помощница, которая была полным антиподом своего патрона. Редкая по нашим временам толстая коса, уложенная красивыми кольцами, венчала изящную головку с двумя озерцами больших распахнутых глаз. Косметики чуть-чуть. Яркие правильной формы губы скрывали едва заметную ироническую улыбку. Халатик с предельной белизной был необычного покроя и ласково подчеркивал все формы замечательно сложенного молодого тела. Складок практически не было.
-	Она что… стоя ездит в машине? – подумал он, с трудом отрывая взгляд от изящных ножек в итальянских сапожках, возле которых уже образовалось две грязные лужицы от растаявшего снега. Стонать настоящему мужчине в присутствии такой дамы было если не позорно, то неприлично – точно.
-	Буду терпеть,  - с опозданием принял он героическое решение.
ПОЗДНО! Рука доктора вдруг резко отпрыгнула от живота.
-	Не больно? Хорошо… Вика! Давай тонометр*… Та-а-а-к! 100/50… маловато.
-	И пульсик у нас частит. Ну-с, Виктория Павловна, что скажите? – втыкая в удивительно маленькие ушки концы резиновых трубочек от полусамодельного фонендоскопа, спросил доктор с нарочито нескрываемы подтекстом.
-	Чему вас там учат, в ваших интернатурах?
-	Она – Виктория Павловна – подрабатывает на скорой… Про туалет рассказать? Неудобно как-то. Неудобно, неудобно… на потолке спать неудобно – одеяло спадывает… все удобно… это же врачи… Ну и что? Врачи, так им приятно что ли с нашим дерьмом разбираться… Как бы мужику об этом одному шепнуть… тогда точно в больницу запрут… Откуда так чесноком прет?
-	Дышите, дышите глубже.
-	А вы не дышите, - он еле сдержался, что бы не сказать это вслух, - ничего себе доктор! Наелся чесноку и на вызов…
-	Не морщитесь… уж извините, или даже простите – вынужденная мера… профилактика гриппа. На более интеллигентные меры у руководства нашей подстанции денег не нашлось. Слышали по телевизору, что в Англии творится. У нас с вами один-один получается, даже один на полтора в мою пользу… уж лучше чесночный дух, чем ваш, кстати, вызывающий сомнения, что вы на “Абсолюте” остановились.
Фонендоскоп* медленно ползал по грудной клетке. На душе было тоскливо и противно. Предчувствие, переходящее в уверенность, о надвигающейся, если не катастрофе, то крупной неприятности, грызло сознание. В желудке перекатывался горячий кирпич. То ли от чесночного запаха, то ли после вчерашнего, поташнивало. Внизу вновь засигналило. Угнетала неясность и полная зависимость ближайших событий от решения этих людей. Мужское самолюбие от оголенной беззащитности перед красивой женщиной корчилось в судорогах. Мысль о Киеве ушла в глубокое подполье и уже казалось мимолетным сном. Чувство раздражения и злости на себя, на судьбу, на свою болячку, на этого неопрятного толстяка, на вызывающе красивую Викторию Павловну и, вообще, на весь белый свет из маленького росточка быстро превратилось в раскоряченное черное дерево, которое своими острыми ветвями вцепилось в человека и рвало его на части.
-	Ну, так что со мной, доктор, извините, имя-отчества не знаю, вы не представились?
-	Да что вы, - искренне удивился врач. – Еще раз извините, Рубен Акопович.
 Затолкав фонендоскоп в карман халата, так что одна резинка красным шнурком повисла снаружи, он без малейшей паузы обратился к своей помощнице:
-	Виктория Павловна, ваши предположения? Вы ни о чем больше спросить больного не желаете?
-	Рубен Акопович, по моему здесь все ясно. Обострение язвенной болезни 12-ти перстной кишки на фоне алкогольной обстиненции. Глюкоза внутривенно, анальгин с димедролом внутримышечно, а завтра на прием к гастроэнтерологу.
-	Гм! Я уже говорил вам, уважаемая, что главный ваш порок – это, извините, железобетонная уверенность. Если вы от нее не освободитесь, вас ждут на врачебном поприще крупные неприятности. Сомневайтесь, голубушка, всегда сомневайтесь. Кто-то из умных сказал, что сомнение – это двигатель науки. А корифеи терапии утверждали, что правильно собранный анамнез* – 85% диагноза.
Красавица, метнув в мою сторону настороженный взгляд, вспыхнула.
-	Я в чем-то не права? Роль анамнеза я прекрасно знаю, так же как и то, что профессиональные вопросы лучше решать без посторонних.
-	Приехали! Я оказывается посторонний! А эта “Паловна” с коготочками! В общем-то она права. на фига мне этот ликбез. Скорее кончайте свою дискуссию и решайте что-нибудь. Мне в туалет надо, - подумал он и спросил:
-	Рубен Акопович, что вы решили? Что со мной?
-	Вы же видите… Виктории Павловне все ясно… а у меня, извините, есть еще один последний вопросик. Вы в туалете когда последний раз были, по серьезному поводу и, какие были результаты этого вояжа?
Наткнувшись на мой удивленно-недовольно-смущенный взгляд, он поспешил добавить: 
-	Это очень важно, голубчик, серьезно, – очень важно. Учитывая вашу бледность, пониженное давление, тахикардию, общую слабость, я подозреваю, что без экцессов ваш поход не обошелся.
-	Сегодня… За час до вас… (тихо) я там упал… (почти шепотом) в обморок…
-	В унитаз заглянули? – чему-то обрадовался Рубен Акопович, задавая вопрос тоном, которым спрашивают лишний билетик в театр на Таганке.
Глаза прекрасной Виктории Павловны стали еще больше, она подошла поближе, и вся превратилась в слух.
-	Господи! Стыдоба… кошмар… говорит, что очень важно… а эта красавица хоть бы вышла на минутку… а гори все синим пламенем… что мне с ней женихаться, что ли…
-	(громко с нажимом) Обязательно! Картинка преотвратная была, доложу вам. Весь унитаз словно дегтем вымазали.
-	ВОТ! – восторженно воскликнул Рубен Акопович, словно выиграл в суперигре на "Поле Чудес" автомобиль. – Ну, теперь, что скажите, уважаемая Виктория Паловна?
-	Что, опять начинается…?
Прелестница мило улыбнулась, обволокла своего патрона ласково-дымчатым взглядом, быстрым движением одернула безупречно сидящий на ней халатик, еще больше подчеркивая свои прелести, и игриво-покорным тоном произнесла:
-	Вы, как всегда, Рубен Акопович, правы. Вот поэтому я и напросилась в вашу бригаду… уму-разуму набраться. Теперь ясно… ох, опять…почти ясно – обострение язвенной болезни, желудочно-кишечное кровотечение, больной подлежит госпитализации в хирургическое отделение.
-	Как кровотечение? Какая госпитализация? Ой! Извините… мне надо в туалет.
-	Не закрывайтесь и не смывайте, - категорически потребовал доктор и, как солдат на посту, замер у дверей туалета.
“Сборы были недолги”, как пелось в одной старой бравой песне. В голове все перемешалось. Мысли устроили дикие скачки без финиша, и поймать хотя бы одну из них не было никакой возможности. Они налетали одна на другую, переплетались, разбивались и в конце концов образовали вихрь, переходящий в бессмысленный смерч из обрывков понятий и отдельных слов.

ПРИЕМНОЕ ХИРУРГИЧЕСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ

После вынужденного путешествия из квартиры шестого этажа до машины скорой помощи, во время которого Виктория Павловна с непроницаемым лицом держала его под руку, наивно надеясь предупредить падение пациента на случай потери им сознания. В голове гудело, шумело и звенело.
Рубен Акопович предложил вначале эвакуацию больного на носилках, если последний обеспечит ее как минимум двумя сильными мужчинами. Себя он то ли не относил к мужчинам, то ли не считал сильным, а шоферу автомобиля напрягаться было противопоказано – внимание притупляется, и ДТП можно спровоцировать. Все соседи мужского пола с развитой мускулатурой, естественно, были на работе или не подавали признаков жизни из-за бронированных дверей. Вчера же была пятница, и принять на грудь мог каждый. После неоднократных попыток найти эвакуаторов по телефону или при помощи прямых контактов Рубену Акоповичу пришлось отказаться от идеального выполнения своего врачебного долга и предложить пациенту самостоятельно эвакуироваться в машину с подстраховкой Викторией Павловной, считая, что  ее близкое присутствие придаст дополнительные силы больному. Силы прибавилось, но только в отдельном органе, имеющем маленький процент от всей массы тела. К счастью, Виктория Павловна заметить этого не могла. Да и как тут было заметить, когда это была мимолетная рефлекторная реакция организма, у которого на полноценный ответ просто не хватало крови. Двенадцать лестничных пролетов казались марафонской дистанцией, на которую выпустили спринтера. С дрожью в коленях, мушками в глазах и одышкой, периодически натыкаясь на упругое бедро своей спутницы-страховщицы, он, сгорая от стыда за свою слабость, стиснув зубы, встряхивая головой для прояснения в глазах, медленно перебирал ногами ступеньки, которым, казалось, конца не будет. Сзади пыхтел Рубен Акопович, окутывая обоих для профилактики от гриппа чесночным облаком. Соседи-мужики провожали эту процессию взглядами, которые пробивались через смотровые глазки бронированных щитов-дверей. Одни из них выражали удивление, некоторые сочувствие, а большинство – мужское восхищение спутницей соседа. 
Дверь подъезда была открыта, и он увидел ожидающий его экипаж. Это был экземпляр отечественного машиностроения далеких прошлых лет, который мог занять достойное место на самой престижной выставке реликтовых машин, а он, с помощью российских умельцев, на знаменитых российских дорогах, все еще трудился на благо болеющих граждан. Его марку определить было трудно, даже специалисту. Это была машина-симбиоз, в которой удивительным образом сошлись детали от десятка разномастных агрегатов, были детали даже от комбайна. Фургон машины пестрел многочисленными заплатами. Чудо машинного долгожительства стояло между двумя мерседесами, посматривая на них с высоты своих удивительных рессор с явным пренебрежением. Шофер дремал. Субботнее зимнее утро уже полностью распахнуло свои объятия отдыхающему люду. Свежий снежок пушисто-белоснежной простынью похрустывал под ногами прохожих, легкий морозец пунцовил щеки, стайка крупных свирестелий усыпала рябину на детской площадке, солнышко ласкало голубизну, городской воздух бы непривычно чистым и вкусным.
-	Замечательное утро… - лирическим голосом чуть ли не пропел Рубен Акопович.
-	Ага! Особенно для меня, - мрачно пошутил больной, неловко забираясь в машину, так как ступенька несколько лет назад отломилась.
Он улегся в брезентовое прокрустово ложе носилок, которые стояли на дне фургона. Виктория Павловна устроилась в изголовье, готовая в любую минуту начать искусственное дыхание рот в рот или массаж сердца. Машина зашипела, заскрипела, зафыркала, задребезжала и вдруг запела хорошо отрегулированным двигателем. Шофер несколько секунд наслаждался этой дорогой для его уха песней и плавно двинул свою ненаглядную вперед, по направлению к городской больнице. Сидящий рядом с ним Рубен Акопович замурлыкал какой-то мотивчик. Как только выехали из двора на магистраль, носилки вместе со своим содержимым стали реагировать на каждую колдобину взбрыкиванием вверх. Кочек, асфальтовых нашлепок, выступающих бугром крышек канализационных колодцев, широких трещин, крепких наледей и прочих прелестей практически на всех дорогах центральных улиц было предостаточно, так что скучать больному в дороге было некогда. Надо было следить за языком, что бы он не попал между зубами, иначе им можно было закусить ненароком. Иван так сосредоточился на этой задаче, что на какое-то время забыл о своей язве. Брезентовый гамак носилок прогибался до самого пола и его спина, как калькулятор под пальцами оператора, фиксировала каждую неровность дороги, которую водителю не удалось миновать.
-	Ну, Рубен…. Ну, Рубен Закопович… ну, - не находилось страшного проклятия, которое хотелось обрушить на голову этого сердобольного эскулапа.
-	Пыточная машина, а не скорая помощь… может быть, она и помогает… побыстрее отправиться к праотцам, но я-то еще заявления по этому поводу не подавал.
Он перешел на аутотренинг, о котором недавно прочитал в книжке, которую жена принесла с работы. Ее коллеги по ней учились сдерживать свои эмоции, чтобы не уронить на голову любимого начальника шлакоблочный кирпич.
- Спокойно, спокойно, это не очень больно, можно потерпеть. Мне хорошо, мне почти хорошо, и машина у нас замечательная, и доктора прекрасные, и дороги превосходные, мы скоро приедем, скоро эта пытка закончится… Ой, не то слово попало.
Пришлось начать сначала. И так, неоднократно срываясь с вышины успокоительного текста, он, подпрыгивая вместе с носилками, стараясь не морщиться, крепко зажмурил глаза. Перед его внутренним взором вдруг появилась картинка, от которой он похолодел: прихожая его квартиры, сервант, перед зеркалом которого лежат КЛЮЧИ от квартиры.
Жена ушла без ключей.
До его сознания пробились какие-то слова, кто-то кого-то звал голосом Виктории Павловны:
-	Больной… больной, откройте глаза, чтобы я видела ваше состояние. Не спите, в дороге спать нельзя.
-	С тобой бы я точно не уснул, - мелькнула мстительная мысль.
Он чуть-чуть приоткрыл глаза, подброшенный на очередной колдобине. Две черные, блестящие поверхности в сходящемся направлении поднимались вверх. Резко обрываясь, они сменялись телесным цветом, который завершался узкой белой полоской, мучительно что-то напоминающей. Сознание окончательно прояснилось. Цветное видение не исчезло. Он почти покраснел. Широко расставив ноги, как сержант на плацу перед молодыми солдатами, над его головой стояла Виктория Павловна.
-	Больной, вы что? Вам не хорошо… Рубена Акоповича позвать? Вы спите или вам плохо?
-	Нет, не плохо, совсем не плохо, но… как-то… не удобно.
Она облегченно плюхнулась на свое сиденье, так как стоять в такой позе ей было тоже не удобно.
- Потерпите еще немного, уже подъезжаем.
Вдруг вибростенд кто-то выключил, стало тихо и спокойно, хлопнула дверца и яркий свет неожиданно хлынул в полумрак фургона.
-	Ну, как вы тут? Живы! – пошутил Рубен Акопович. – Вставайте, прибыли!
-	Почти, - в тон доктору ответил он, кряхтя сползая со своего пыточного ложа.
-	Тахикардия держится. Давление почти нормальное. Рвоты не было, - отчиталась моя “спасительница”.
-	Брешет, - захотелось рявкнуть, но он неожиданно для себя брякнул:
-	Виктория Павловна, у вас одно крылышко отклеилось, - и, не глядя на нее, заковылял к двери приемного покоя.
Подвальное помещение огромного хирургического корпуса, превращенное мудростью архитектора в приемное отделение, встретило белизной, деловой суетой и лекарственным запахом. Обогнавший его Рубен Акопович нырнул в ближайшую дверь, забыв закрыть ее. Иван осмотрелся, увидел небольшую кушетку и облегченно сел.
-	И тут очередь! А вдруг последнему не хватит места и его отправят домой, - подумал он и вздрогнул, вспомнив прелести своего путешествия.
-	Любимый город может спать спокойно… - вдруг завопил гражданин с повязкой на голове.
-	Во дают? У меня юбилей, едрена вошь… полтинник трахнуло, а они аппендицит говорят… Не, мужик, ты посуди… какой может быть аппендицит, когда полтинник приехал, а? А тебе чего припаяли? Тоже аппендицит? У них везде аппендицит мерещится. Не-а! Похоже пора отсюда сваливать.
 Сидящая рядом с ним женщина дернула его за рукав.
-	Угомонишься ты или нет? Людей бы постеснялся. Щас хирург посмотрит, и все образуется. Может, скорой-то показалось…
-	А чего мне стесняться, чего я сделал?.. чуть поддатый, так это еще после вчерашнего, даже похмелиться не успел, как живот заболел… а сейчас уже вроде и прошло… Показалось!.. Креститься надо, когда кажется… Не, мужик, ты смотри ситуацию, щас друзья нагрянут головки лечить, а я тута… Э, мужик, ты как? Чо-то квелый ты какой-то… тебе нехорошо… белый весь?
-	Немного голова кружится.
-	О! Видать, крепко тебя прихватило. Держись, прорвемся, - и заорал, глядя на открытую дверь:
-	Долго нам еще здесь париться?
Сидящая на другой кушетке бабушка в стареньком пуховом платке и пальтишке перекрестилась.
-	Сынок, не шуми, пожалуйста, я вот уже минут сорок сижу жду… работы у них много. Не умеем мы терпеть, разучились. А Бог терпел и нам велел.
-	Вы, бабуля, опиум здесь не разводите… терпеть… это мы при Сталине все терпели, а тепереча не то… для чего перестраивались? Чтоб человека уважали… демократия, едрена вошь, а раз демократия, пусть меня уважают, а не заставляют здеся сидеть, когда меня дела ждут.
-	Правильно говоришь, сынок, но в первую очередь человек сам себя уважать должен, а такое уважение трудно дается, через упорные труды над своей душой, через любовь к другим людям…
-	Любовь к другим я понимаю, - обняв рядом сидящую женщину, он похотливо улыбнулся и чмокнул ее в щеку. – Не успели мы. Скорая приперлась.
-	Ты че!!! Совсем сдурел! Чо болтаешь языком как помелом. Замолкни или я щас уйду.
В голове звенело, но как-то обостренно ясно вспыхнула мысль:
- Вот так же и у нас на работе воспринимают демократию, как подарок на рождественский праздник, который кто-то должен принести. До сих пор большинство россиян не поняли, что демократию не введешь приказом, распоряжением, переворотом. Это длительный и мучительный процесс через собственные ошибки и неудачи.
Из открытых дверей выкатился Рубен Акопович, что-то жуя на ходу.
-	Зуля! Не забывай, у тебя очередь сидит.
-	Да, помню, помню… у докторов пересменка, сейчас опять позвоню, - пропищало в ответ.
-	Алло! Ординаторская! Хирурга в приемную надо. У нас аппендицит сидит, холецистит, а сейчас язву привезли, кровоточащую… уже полчаса.
Послышался шум подъехавшей машины, хлопнула дверца и через несколько минут входная дверь, от пинка ногой жалобно скрипнув, резко открылась, чуть не слетев с петель. Спиной вперед показался мужчина в белом халате, который нес носилки, стараясь по возможности подальше от них находиться. С порога он закричал:
- Зуля! Срочно заполняй ванную… бомжа тащим… тут один кошмар, обработки хватит часа на полтора.
Почти бегом вошедшие протащили носилки в ванную комнату.
- Так нам что, еще полтора часа сидеть из-за какого-то бомжары, - взвился мужик с повязкой.
В дальнем конце коридора показался мужчина в белом халате, в кокетливо сформированной белой шапочке, накрахмаленной так, что она прочно держала свою форму: нечто среднее между пилоткой и колпаком Папы Римского. Он был высокого, довольно мощного телосложения, но с удивительно бесшумной походкой. Закатанные выше локтя рукава отглаженного халата открывали сильные руки, покрытые густыми рыжеватыми волосами.
-	Что за шум?! – не доходя до больных, выдохнул он.
-	Наконец-то, - буркнул аппендицит с повязкой на голове.
-	Кто с кровотечением? – спросил врач голосом, которым спрашивают: “Кто с оружием?”. Все молчали, словно боялись признаться в преступлении.
-	Чего вы молчите? Я же вижу, что это вы. Проходите в смотровую. У остальных сейчас анализы возьмут, и как только они будут готовы, я и вами займусь. 
Вот и все! Последний кусочек свободы, из которого еще можно было бы выскользнуть на простор жизни, остался за плечами.
-	Ну, счастливо, мужик, держись… это… вообщем, держи хвост пистолетом, - вдруг вскочив с места, “аппендицит” крепко пожал ему руку.
-	Все будет нормалек… ты только не пыли, не расстраивайся. Будь здоров.
Врач с больным ушли в смотровую.
-	Сразу видно, доктор башковитый… только глянул и все понял.
-	Глаза у него ласковые, как у ребенка, - подхватила старушка.
-	Ухоженный, аккуратный, видать, его тут уважают… видный мужчина, а ходит-то, ходит как… такой мощный, а ходит бесшумно, как кошечка, чудно даже, - вступила в разговор женщина.
-	И штаны белые, глаженные…. это у них так положено… гигиена… Хороший доктор! Я как увидела, сразу успокоилась, такой не подведет, все по уму сделает… уж я-то в людях разбираюсь. Тут есть и другие. Я зна-а-а-ю. Полгода назад меня уже привозили сюда… тогда я пожелтела, как лимон… хотели соперировать, а я глупая отказалась, теперь вот опять прихватило. Вот бы в его палату попасть, - опять подала голос старушка.
-	А какие проблемы, мать! Один знакомый мне рассказывал, что мы тепереча можем докторов выбирать, демократия, едрена вошь. Права человека!
-	Ой, не смеши! Как же это, выбирать доктора, - хмыкнула женщина, - все выберут лучшего, а остальные что делать будут, баклуши бить? Скажешь то же!
-	Темная ты женщина, Фрося! Хирурги все должны быть лучшими, это же не кувалдой махать… Ты только представь, какие тут мозги нужны, чтобы в нашем нутре разбираться, операции делать. А если плохо с этим делом, метлой надо таких из этих стен выметать. Они же калечить будут, а не лечить. Понимать надо! Вообще-то из всей медицины я одних хирургов уважаю. Мужики что надо. И работать умеют, и выпить всегда поддержат, и вообще…
-	У тебя одна мерка, если выпить может, значит мужик хороший, - беззлобно заметила Фрося.
-	Богом они отмеченные люди, вот что я вам скажу, - сказала бабушка, пересаживаясь поближе. - Человек – творение Божеское, а они его, можно сказать, ремонтируют. Без Божественного провидения и благославления здесь никак нельзя. Он ихними руками добро творит, страдания снимает. Слава тебе, Господи, прости меня грешную, - и она трижды размашисто перекрестилась.
-	Да причем здеся Бог?! Учатся они знаешь сколько, мать? Восемь лет. Сдуреть можно. И то, вначале помощниками, а уж кто себя покажет, тот и становится хирургом. Зато башли, говорят, заколачивают, будь здоров.
-	Ошибаешься, милок, ох, как ошибаешься. Газет-то, похоже, не читаешь. А я без них не могу. Почитаешь, как по миру проедешь. Интересно! Так вот, дорогой, они, как теперь говорят, - бюджетники, то есть самые что ни на есть низкооплачиваемые, так же как и учителки. Мало им плотют, очень мало, да еще те малые рубли задерживают. Не за злато они трудятся, а по потребности душевной. Вот так-то!
“Аппендицит” с повязкой на голове удивленно посмотрел на старушку, что-то хотел сказать, но, проглотив слово, только что-то невнятное буркнул. У соседней со смотровой комнатой дверь распахнулась, из нее выглянула женщина в белой косынке:
- Больные, проходите на анализ крови.
Все поспешили за ней.
В смотровой комнате стояло два письменных стола, заваленных мелкими листочками, пленками электрокардиограмм, бланками истории болезни, какими-то журналами и другими бумагами непонятного назначения. В центре возвышался щербатый, полусломанный письменный прибор, в котором живописным букетом торчали ножницы, пластмассовый флакон с канцелярским клеем, пучок дешевеньких неработающих шариковых ручек и пачка каких-то бланков. Поверхность когда-то полированного стола была в пятнах непонятного происхождения, царапинах и мелких щербатинках. Черным пятном выделялся оставленный кем-то аппарат для измерения артериального давления. Кушетка с порванной по бокам обшивкой, предназначенная для осматриваемых больных в положении лежа, пугала своей ветхостью и ненадежностью. Рядом с дверьми белела раковина  с поперечной трещиной и маленьким обмылком вонючего турецкого мыла. Рядом с раковиной висело то, что должно было называться полотенцем, но для этой вещи больше подходила роль половой тряпки. Из ванной комнаты тянуло противным, тошнотворным запахом помойки, человеческих нечистот и зеленого спецмыла.
На одном колченогом стуле восседала хозяйка – фельдшер приемного покоя Зульфия Зариповна Каримова. Напротив нее, за другой стол устроился врач, перед тем как сесть внимательно изучивший клеенчатое кресло. Мимо прошли две женщины странного вида. Можно было подумать, что в больнице эпидемия черной чумы. Их волосы были до единого волоска спрятаны под большими грязно-голубого цвета платками, которые были надвинуты до самых бровей. Лица, скрытые под толстыми марлевыми повязками, через глаза выражали явную брезгливость и раздраженность. Можно было подумать, даже злость. Огромные клеенчатые фартуки, перехваченные в талии поясами, красноватыми блестящими потоками струились от шеи до самого пола, так что обуви не было видно. Рукава стареньких белых халатов уходили под резиновые перчатки, которые завершали этот маскарад. Ряженные прошли в ванную комнату, откуда сразу послышался шум воды, бьющей в дно ванной. На врача эта картина не произвела никакого впечатления.
-	Опять бомжа привезли, - не отрываясь от чтения, то ли спросил, то ли подтвердил доктор.
-	Опя-ять, - протянула Зульфия, - общее переохлаждение, давление 80 на 60. Санитарки сейчас его обрабатывать будут, как закончат, так и посмотрите, - и без всякой паузы. – Фамилие, имя, отчество, больной, возраст, домашний адрес, ценные вещи в карманах.
Он тщательно изучал обстановку, угнетенный ее убожеством, спокойствием и неторопливостью фельдшера. Переполненный обидой за бывшее советское здравоохранение и, крепнущим с каждой минутой, подозрением о таком же порядке во всей больнице и даже, о, боже, в операционной, Иван вздрогнул.
-	Вы это мне?
-	А кому же! Больной вы здесь один. Ценные вещи есть?
-	Вот черт! Как понимать? Намек что ли? Да нет, у меня с собой ничего, только ключи от дома. А зачем?
-	Ценные вещи надо сдать под расписку в сейф. Если потом что-то пропадет в палате, мы не отвечаем, распишитесь вот здесь.
Нетвердой рукой он сделал роспись, совершенно не характерную для него.
-	Паспорт есть? Страховой полис?
-	Извините, я не подумал, было как-то не до этого… и никто не подсказал, - в голове промелькнула дурацкая присказка: «Без бумажки ты какашка, а с бумажкой – человек». – Документов у меня никаких нет, - твердо заявил он даже с гордостью. – Я свободен, могу идти домой?
-	Спокойно, спокойно, - подал голос доктор, отрываясь от изучения бумаг. – Порядок такой, не мы его устанавливаем. Участковый принцип обслуживания, к сожалению, никто в нашем городе не отменял. Зульфия Зариповна, побыстрей оформляйте паспортную часть, берите анализы… мне через полтора часа в операционную…
Татаро-монгольские гены, доставшиеся от завоевателей, через раскосые глаза Зульфии метнули в доктора взгляд, не уступающий стреле, пущенной из тугого лука сильной смуглой рукой.Ему даже показалось, что в воздухе запахло конским потом и с улицы долетел гул от пролетающей лавины атакующей конницы…
-	Фамилия!
-	Самая примитивная – Иванов Иван Иванович… 45 лет… Третья Арзамасская, 12-36, женат, дочь, не судим, за границей не был…
Мимо прозвенела еще одна стрела, мазнув своим оперением по мочке уха.
-	Иван Иванович, не валяйте дурака, пройдите в ванную комнату и соберите мочу на анализ, баночки на тумбочке.
-	Почему в ванную, а не в туалет… и что это значит – соберите? – я ее не рассыпал… елки-палки, там же бомжа обрабатывают… хоть бы укольчик какой-нибудь сделали сначала… жене позвонить надо, она же домой не попадет, - мысли рыскали по черепной коробке, безуспешно стараясь найти приемлемый выход.
Обсуждать проблему сбора собственной мочи Иван Иванович с Зульфией Зариповной постеснялся. Доктор, похоже, этих вопросов не касался. Осталось покорно встать и двинуться в ванную, как на эшафот, мечтая найти там какой-нибудь укромный уголочек.
Картина, открывшаяся перед его глазами, была достойна скрижалий российской медицины, как выдающийся факт самопожертвования и милосердия. На голой железной каталке лежал предельно истощенный неопределенного возраста мужчина с потухшим, безразличным ко всему  происходящему взглядом, постоянно почесываясь скрюченными, утолщенными в суставах пальцами. В области правого коленного сустава зияла небольших размеров язва с черными краями. У головы хлопотала одна из женщин, которая уже успела ее наполовину обрить. Оставшаяся часть прически этого представителя вольного мира подвалов, канализационных колодцев, вокзалов и полузаброшенных строек, представляла собой склеенную, зловонную массу, в которой ползало бесчисленное количество вшей. Около каталки стоял внушительный бак с раствором хлорной извести, в который помещалось все, что удалось снять, смыть, сбрить с клиента. В ванной стоял такой тяжелый дух, что от него и всего увиденного Ивана Ивановича яростно затошнило. Он еле успел добежать до раковины, чтобы потушить в ней хлынувший из него фонтан черной жидкости.
-	Сначала из задницы, теперь изо рта одна чернота, - этот каламбур был последней вспышкой сознания. Он не упал, а безжизненным мешком медленно сполз с раковины на пол и совсем не слышал, как завопила одна из санитарок:
-	Зульфия! Больной кончается!
Вбежали доктор с фельдшерицей, подняли его раскисшее тело, чуть не уронили, устраивая на кушетку…
Звуки внешнего мира возвращались к нему, но понять их он еще не мог. Ощущения дифференцировались лучше. Вначале Иван Иванович почувствовал, что его отхлестали по щекам, что-то при этом покрикивая…, потом стало совсем плохо. Какая-то сила разомкнула его челюсти, и он с ужасом ощутил, как в него проникает что-то скользское и гибкое…
- Издеваются, суки… оплеух надавали, теперь какую-то змеюку подпустили, - неожиданно проснулся в нем молодой поселковый хулиган.
Иван Иванович замычал и рванулся, но его крепко держали.
- Лежите спокойно, сейчас желудок промоем, а потом на ФГС.
Знакомое ФГС окончательно вернуло его в светлую, счастливую действительность, от которой хотелось завыть диким зверем.
Было такое ощущение, что его словно на кол посадили. Он открыл глаза, которые тут же наткнулись на почти выскочившие из лифчика молодые груди, склонившейся над ним женщины.
-	Смотрите, Галина Андреевна, ваши прелести реанимационно действуют на пациента. Глазки-то как заблестели. Только что чуть богу душу не отдал, а вас увидел и все… ожил. Закончите ординатуру лучше идите в реаниматологи, не то хирургия вас быстренько высосет… - узнал он голос доктора.
-	Закончите промывание желудка, посмотрите больного пер ректум*, должна быть мелена* и отправляйте на ФГС, потом в реанимацию. Часика два поготовят, а я выйду из операционной и посмотрю его… там решим… Оперировать его надо, - уже на ходу добавил он.
Иван Иванович дернулся и замычал. Галина Андреевна привычным движением лихо поддернула явно ей маловатый лифчик и влила в пациента новую порцию жидкости. Желудок спастически сморщился и затрепетал от ледяного душа.
- Лежите, лежите, уже хорошо, чистенькая пошла… Маша, побреешь больного!
Не было такой силы, которая бы удержала его на месте после таких слов, но проклятая слабость липкими путами окрутила все тело, и он только дико завращал глазами, пытаясь увидеть палача с таким милым именем – Маша…
- Меня-то за что брить, я же не вшивый…
Дальнейшие события показались Иван Ивановичу настолько невероятными, что он впал в своеобразный транс обреченности и безразличия, как кролик перед удавом.
Он обрадовался, когда клинический ординатор с мощным бюстом вытащил из него желудочный зонд.
-	Фу! Инквизиторская процедура. Врагу не пожелаешь. Спасибо большое!
-	Да что вы! Не за что, - не чувствуя юмора отозвалась Галина Андреевна.
-	Снимите штаны и трусы я вас через прямую кишку посмотрю, - спокойно добавила она.
-	Что! Ну, уж это вообще ни в какие ворота не лезет. Господи, что же это они со мной делают, - мелькнуло в голове, и тотчас словно кто-то щелкнул выключателем. 
Он понял, что здесь, в больнице, другой мир, другие законы и понятия. Здесь нет мужчин и женщин. Это мир страданий, боли и унижений. И чтобы гармонично вписаться в него, для того, чтобы затем вырваться из лап этого страшного чудовища, надо признать его правила, требования, надо выполнять их, не растрачивая силы на эмоции и возражения. Зажмурившись, он неловко стянул с себя вельветовые брюки и замер. Женские руки не грубо, но решительно стянули с него трусы. Мужская гордость, словно услышав эти рассуждения, обречено и безразлично спряталась между плотно сжатыми бедрами.
- Пожалуйста, расслабьтесь и не мешайте мне, - прозвучал спокойный деловой голос. – Согните и раздвиньте ноги.
Что-то знакомое и недалекое послышалось Ивану Ивановичу в этой фразе. Он выполнил просьбу и тут же почувствовал как его двумя пальчиками взяли за шкирку, которая находилась между ног, подняли и небрежно откинули в сторону. Не успев оценить свое мужественное спокойствие, он непроизвольно вновь сжался, так как палец Галины Андреевны штопорным движением мощно внедрился в интимные просторы прямой кишки, а непокорный бюст ее вновь сделал попытку вырваться из тесных объятий женских условностей… Палец планомерно рыскал в полной темноте, затем, словно нашел то, что искал, остановился и погладил предстательную железу.
Иван Иванович вспомнил, что подобную процедуру ему однажды провел знакомый уролог, когда он после двух бутылочек “Столичной” признался ему в своих мужских проблемах. Даже не проблемах, а намеках на них. Тогда ответная реакция была бурной и наглядной…
Небрежно отброшенный в сторону от основного театра действий орган вздрогнул и к счастью Ивана Ивановича затих. Палец вынырнул на свободу…
-	Ну, точно… мелена, - удовлетворенно сама себе сообщила Галина Андреевна, внимательно рассматривая палец, вернувшийся только что из увлекательного путешествия.
-	Какая Елена? – удивился он, не расслышав реплики. – Не было у меня никакой Елены… что она там у меня нашла. Вот черт, это же так давно было… Да как же она по прямой кишке узнала-то?.. Кажется крыша у меня начала плавиться…
Он прервал глубокие размышления, натянул трусы и огляделся. Вокруг бурлила больничная действительность, которая любого человека, далекого от медицины, очень быстро привела бы к шоку, но Иван Иванович уже был частицей этой действительности, прошедший первый урок эмоционально-психологического стресса. Его восприятие уже, как в королевстве кривых зеркал, было искривлено пережитыми ощущениями и приближалось к равнодушному фиксированию фактов. Бомжа уже переложили в ванную. Его голова, обритая наголо с несколькими участками, покрытыми капельками крови, торчала из зеленоватой пены специального мыла. Глаза были закрыты, но его сморщенное, как печеное яблоко, лицо выражало такое блаженство, какое бывает у мужчин только после восхождения на вершину сексуального наслаждения. Около ванной, как солдат на посту, стояла одна из ряженных женщин с шваброй в руках. Периодически окуная швабру в рядом стоящее ведро, она энергично шуровала ей по телу счастливого бомжа. Тот блаженно постанывал. Наверное провинившийся матрос так не драит палубу, как отмывала жрица милосердия тело, давно забывшее теплую воду и мыло. Вторая участница санитарной обработки пациента, тщательно обмывала каталку, на которой недавно еще лежал клиент. Они тихо, чуть ворчливо переговаривались. 
-	Я такого количества вшей еще не видела. Все волосы сбрили, а они откуда-то лезут и лезут. Кошмар!
-	У него еще чесотка… весь в расчесах… как же так можно довести себя до такого состояния…
-	Он у сестры жил без прописки, сестра умерла, а его соседи выгнали…, а может и врет.
-	Эй! Ты не уснул… Поднимайся, мы уже устали тебя перетаскивать. О-ох! Маша, давай его вытащим, не сможет он сам.
Это имя вернуло Ивана Ивановича к собственным проблемам. Он вспомнил о бритье. Галина Андреевна тщательно мыла перчатки над раковиной, над которой совсем недавно выворачивало наизнанку Ивана Ивановича.
- Там перчатки после прямой кишки моют, а я в нее мордой, - от этой мысли стало противно и опять затошнило.
В ванную вплыла Зульфия Зариповна с пижамой в руках. Она кинула одежду прямо на лежащего Ивана Ивановича, медленно осмотрелась и голосом фельдфебеля произнесла:
-	Переодевайтесь, сейчас на ФГС поедем… Маша, когда с этим закончите, все обработать, пол вымыть, как на генералке, я проверю…
-	Кажется, с бритьем пронесло, - переодеваясь, подумал он.
Брюки, бывшие когда-то голубого цвета, оказались короткими, а на спине пижамной куртки красовались три уродливые буквы ЭХО-I. Под правым рукавом была внушительная дыра. Пока переодевался, слегка кружилась голова. Он сел, привалившись спиной к прохладной стене, прислушиваясь к своему желудку, который до сих пор не согрелся после промывания ледяной водой, но болел меньше… Галина Андреевна присела рядом и что-то спросила. Почти автоматически ответил… Вопросов было много, даже что-то про сифилис и туберкулез. Он отвечал и тут же забывал, о чем шла речь. Каждая мысль давалась с трудом, быстро угасала, не оставляя следов. Только одна тупой болью сверлила мозги:
- Когда вы меня оставите в покое?
Вдруг он вспомнил выражение “смертельная усталость”, и до его сознания дошла вся гениальность и точность этих слов. Лучше сказать невозможно. Беспредельная усталость во всем теле, спасаясь от которой, хотелось побыстрее умереть. Потом Галина Андреевна тискала ему живот, оставляя на нем следы маникюра. Какая-то женщина уколола палец, и, наконец, суета возле него стихла. Иван Иванович лежал на каталке, закрыв глаза, пытаясь усилием воли сбросить с себя кокон какой-то субстанции, через которую весь окружающий мир воспринимался размытым, враждебным и бесконечным. Осмыслить происходящее через нее было трудно, события наслаивались, путались и теряли свою определенность. Он даже не почувствовал, как каталка с ним тронулась с места, но когда колеса, давно потерявшие резиновые ободки, загромыхали по каменному мозаичному полу коридорного пролета, Иван Иванович открыл глаза…
- Маша, Маша, - кто-то закричал из ванной комнаты, - направление забыла!
Каталка остановилась. Прежде чем Маша убежала за направлением, он успел ее рассмотреть. Это была женщина средних лет, давно в производственной суете и в таблице социальной значимости потерявшая свое отчество, которое она сама вспоминала, вероятно, только при заполнении каких-нибудь официальных документов. Левую половину лица занимало родимое пятно со следами перенесенной пластической операции, брови почти отсутствовали, но глаза были огромными, в которых плясали бесенята. Про такие глаза недаром говорят – Очи. Старенький стиранный-перестиранный халатик с аккуратной штопкой возле карманов, висел на ней как на плечиках, подчеркивая почти полное отсутствие женских очертаний у исхудавшего тела. Походка и движения были резкими и быстрыми. 
Маша ушла. Иван Иванович заметил, что на кушетке по-прежнему сидели знакомые ему “аппендицит” с женой.
Многострадальная входная дверь вновь взвизгнула под воздействием очередного сапога. Если быть точным, это был не сапог, а наимоднейший туфель фирмы “Лемонти”. Вошли двое. Впереди в длинном распахнутом кожаном пальто с меховой подкладкой шел высокий упитанный мужчина, на голове которого красовался какой-то ослепительно мерцающий белизной длинный шарф, из-под которого на груди алел малиновый пиджак. Мужчина не шел, а сделав несколько шагов, остановился, и тут же из-за его спины вынырнул тип, который, казалось, сошел с экрана американского боевика. Без шапки, бритоголовый, с толстой короткой шеей, которую обвивала с палец толщиной золотая цепь. Две верхние пуговицы комбинезона, с какой-то невероятно боевой пестрой окраской, были расстегнуты. Рубашка, растянутая на мощных мышцах, у ворота разошлась, открывая на обозрение буйную кучерявую растительность. Под комбинезоном рельефно бугрились контуры сильного тренированного тела… Без труда и ошибки в них каждый мог увидеть хозяина и его телохранителя. Охранник, как и положено, был ниже ростом. Не по рангу слуге смотреть на хозяина сверху вниз. Быстрым, цепким взглядом, который на телеэкране обычно выдает охрану любого бизнесмена или политика, представитель не привычной еще для нас профессии осмотрел помещение. Он бесцеремонно заглянул в лабораторию, приемную, дернул за ручку третьей закрытой двери и вдруг, совершенно неожиданно подскочив к “аппендициту”, мгновенно заломив ему руку за спину, спросил у патрона:
- Граф! Этот?.. смотри лучше… смотри, вспоминай!.. 
Жена больного, в ужасе онемев, забралась с ногами на кушетку и до предела сжалась в комочек, словно хотела вообще исчезнуть.
Мужик в повязке как-то слишком спокойно воспринял происходящее.
-	Браток… ты чего?.. Не жми… больно… Какие проблемы?
-	Ну, так как, Граф? Врубайся! Этот?! Забираем и сваливаем, могут северяне нагрянуть…
Граф тяжелым, сверлящим взглядом впился в мужика, стоящего в Г-образном положении…
- Отпусти!.. Темно было… Нет, не он! Тот, вроде, похудосочней был.
Вся эта картина пронеслась перед ослабленным взором Ивана Ивановича как на телеэкране, на котором произошел сбой настройки, и кадры замелькали в бешеном темпе… Он спокойно следил за действующими лицами.
Вдруг бешенная сила сорвала его с кушетки и поставила в вертикальное положение. Ноги едва касались пола, пижамная куртка лопнула на спине, так как около шеи была собрана сильной рукой в комок.
-	Может он, Граф?
-	Ты, чего это, бугай, хулиганишь?! – выскочившая из ванной комнаты Маша налетела на телохранителя и заколотила маленькими кулачками в его широченную спину. Реакция качка была такой, словно ему на спину села муха.
-	Граф! Телись быстрей… этот или нет? Больше никого! Там еще в ванной один кочумает, почти жмурик, и больше никого. Ты точно узнал, что его сюда увезли?
-	Все, Малыш, завязывай… нет тут его… сваливаем!
Выскочившие на шум вместе с Машей Зульфия Зариповна, вторая санитарка и Галина Андреевна замерли в дверях, как будто бы собирались позировать художнику для картины “Не ждали”.
Телохранитель отпустил Ивана Ивановича, который бессильно рухнул на задницу около каталки, сильно ударившись копчиком…
-	Сдурел, проклятый, что творишь! Больной он… а ну клади на место, - не унималась Маша, бегая вокруг бойца. От такой наглости охранник опешил, посмотрел на мелькающее вокруг него существо, затем, как пустой куль, поднял Ивана Ивановича и уложил на каталку.
-	Не мелькай, курица… Раз больной… что мы без понятий что ли.
Тут его взгляд наткнулся на бюст Галины Андреевны, который никак не хотел умещаться в отведенное для него место.
- О-о-о, - только и произнес качок, кошачьей походкой направляясь к хозяйке таких форм.
В следующее мгновение в воздухе мелькнула нога с тяжелым кожаным ботинком, который подошвой впечатался в правую половину лица телохранителя. Его голова дернулась, а он, отлетев к стенке, сполз по ней без единого звука.
Никто не понял, как больной с повязкой на голове оказался у входных дверей, к которым рванулся Граф.
- Стоять, сука! Пошевелишься, замочу…
Граф замер в нелепой позе.
-	Мужик, я вижу ты человек с понятием… перетрем это дело… мы же только проверить… а с Малышом я сам разберусь… сколько раз говорил фраеру, бабы тебя погубят, вот и прокололся опять…, - рука медленно сантиметр за сантиметром ползла к карману кожаного, подбитого дорогим мехом пальто.
- Руки! – рявкнул “аппендицит”. – Руки в гору, к стене!
Черный ствол виды видавшего пистолета, с местами стершейся краской, смотрел в живот Графа. Профессионально ощупав одной рукой Графа, мужик, удовлетворенно хмыкнув, двумя пальцами извлек новенький браунинг.
- Ну вот, одна статья уже есть, или ксива на него найдется… молчишь, значит нет, а то бы уже запел… Теперь ползи к своему корешу и вяжи его своим ремнем, да понадежнее, я проверю…
Для убедительности он так врезал тяжелым ботинком под зад Графу, что тот, подскочив, завыл не то от обиды, не то от боли.
-	Гриша! Не надо… уйдем, - тихо подала голос женщина с кушетки.
-	Ну, сука. Пошел!..
Граф, ссутулясь, подошел к Малышу, который не подавал признаков жизни, и уложив его на спину, ухом припал к груди.
- Мужик! Ты его сделал, гад! Теперь тебе кранты! Быки не простят! За что замочил? За доходягу… Ну, теперь смотри…
Расчет Графа был точным. Отвлечь внимание, разозлить, выиграть время. Он знал, что Малыш пушку всегда носил во внутреннем кармане пиджака, справа. Надо расстегнуть пуговицу на комбинезоне, дотянуться, а дальше дело техники, не даром он из пистолета выбивал в тире не менее 97 из 100.
-	Граф! Не делай пургу!.. Вяжи ноги своим шарфом… ну!
-	Гришенька! Гришенька! Я боюсь! – вновь заскулила женщина с кушетки.
Граф, закрыв своим телом от врага манипуляции с шарфиком, взмокнув от внутреннего напряжения, расстегнул заветную пуговицу, нагнулся к телу Малыша и… выстрел был точным, но тихим, так как Малыш пушкой без глушителя не пользовался. Глушитель был самой последней конструкции, короткий и надежный… Пуля ударила точно в проекции сердца, но он кроме сильного тупого удара ничего не почувствовал, и, падая, рефлекторно нажал на курок. Газовое облако окутало Графа, и тот, ткнувшись лицом в живот Малыша, затих. В воздухе повис запах гари, газа и пронзительный вопль Галины Андреевны:
- Помогите! Помогите! Охрана! Охрана!
Иван Иванович, возвращенный в каталку, наблюдал за происходящим, как зритель за действием в пьесе, разворачивающимся на сцене. Ему казалось, еще немного и постановка закончится, занавес опустится под гром аплодисментов. Что-то загромыхало. Занавес не оспускался, артисты не вставали напоклон.Топот многих бегущих ног нарастал, и через несколько секунд в коридоре приемного  отделения набралось много народа. Впереди бежал дежурный из фирмы «Охрана». Он сразу кинулся к пытавшемуся поднятся Графу и, завернув ему руки за спину, ловко связал их с ногами.
-	Вызывайте милицию! – непонятно кому крикнул он и подскочил к женщине, которая, рыдая, прижимала голову Григория к груди.
-	Гришенька, Гришенька… дорогой…
-	Кто стрелял? Вы видели, кто стрелял? Что случилось?
Григорий освободился от женских рук и вместо ответа стал рукой шарить под пиджаком слева, там, где виднелась маленькая аккуратная дырочка. К охраннику подскочили Зульфия Зариповна с Галиной Андреевной и, перебивая друг друга, дрожащими голосами затараторили.
- Вот этот… высокий… двое пришли и накинулись… товарищ нас защитил, он пистолет у него отобрал… потом этот в кожанке выстрелил, и оба упали… мы ничего не поняли… пшикнуло и выстрел.
На улице послышалось сирена патрульной машины милиции, и через несколько минут в отделение вбежало четыре милиционера. К этому времени Малыш пришел в себя и затравленно осматривал окружающую их толпу, ничего не понимая в происходящем. Половину его лица занимал огромный фиолетовый кровоподтек, правый глаз почти заплыл. Он чуть не вскрикнул от удивления, когда, развязывая шарфик, увидел лежащий под правой ногой свой пистолет. Звериное чувство опасности мгновенно мобилизовало немалые силы, скрывающиеся в тренированном теле. Граф лежал, покачивая головой и отплевываясь. Из его глаз неудержимо текли вызванные газом слезы. Когда вбежали милиционеры, Малыш понял, или сейчас, или никогда. Сжатая пружина в мощных мышцах ног подбросила Малыша вверх. Через мгновение он, схватив ближайшую женщину за волосы, спрятался за ее спину и, приставив пистолет к ее виску, завопил:
- Кто пошевелется, я ее убью. Стоять, ублюдки, мне терять нечего…
Заложницей оказалась заместитель главного врача по терапии. Все замерли. Малыш прижался спиной к стенке и стал медленно скользить к окну, прикрываясь телом своей жертвы.
-	Граждане, спокойно, без паники, выполняйте его требования, - раздался голос одного из милиционеров.
-	Поняли! Слушайтесь ментяру, он, гад, верно базарит… теперь я скажу… всем лечь на пол, руки на голову, а ментам – стоять, пушки в угол, без магазинов… быстро, - хрипел Малыш.
После секундного колебания вся толпа рухнула на пол. Мгновением позже четыре пистолета жалобно звякнули металлом о камень. Малыш на секунду позволил себе расслабиться, увидев, что первый раунд он выиграл.
-	Ты! – он кивком показал на ближайшего милиционера, - открой окно. Кому говорят, - Малыш резко дернул женщину за волосы. Она взвизгнула.
-	Слушай, Малыш, - вдруг сказал милиционер, - я тебя узнал… ты же не мелкий фраер… известная личность. Два раза от нас лихо уходил, а когда взяли, дружки тебя выкупили под подписку… Сейчас-то что так запсиховал?.. пушкой машешь, женщину обижаешь,.. может, столкуемся, а?
-	О чем мне с тобой, ментяра сраный, толковать… открывай окно…
-	У меня предложение… я открываю окно, ты отпускаешь женщину, бросаешь пушку и уходишь… я тебе дам двадцать минут, а после не взыщи, кто кого. Сумеешь уйти – твое счастье… Ты знаешь, я слово держать умею.
Это был шанс, слабый, но все-таки шанс. Малыш вспомнил, что под окнами хирургического корпуса стояло несколько “Жигулей”. Открыть машину и завести ее без ключей для него было делом одной минуты. Шанс нарастал…
-	Ни хера себе, бросить пушку…вы меня тут же и пришьете. Я согласен, но только с пушкой.
-	Нельзя, Малыш! Нам начальство не поверит, что мы под стволом тебя упустили, а если будет твой ствол, тогда другое дело… усекаешь. Нам лишние заморочки то же не нужны.
Граф окончательно пришел в себя. Увидев лежащего на полу мужика с повязкой на голове живым, он искренне удивился, и тут же горячая волна радости ударила по нервам.
-	Малыш, уходи на базу и сразу адвоката включай. У них на нас ничего нового нет. Ты что, с перепугу забыл, что пушки мы в целлофановом пакете нашли и хотели их в милицию сдать, заявления у меня в кошельке.
-	Ну смотри, мент… двадцать минут мои… Граф проследит. не сдержишь слово, недели не проживешь, везде достанем… открывай окно, магазины собери и выбрось, - он вновь резко дернул женщину за волосы, которая была близка к обмороку.
Григорий лежал на животе, больно покусывая себе губы. Эта привычка появилась у него в Афгане, после гибели лучшего друга, которого похоронить даже не удалось. Боль в губах помогала ему трезво оценивать обстановку. В каких только переделках не приходилось бывать, и всегда он находил узенькую лазейку для правильного решения.
Два плена, рабство, побеги, предательство, инвалидность – все выдержал, перемолол… Работа нормальная, Фроська – ангел-хранитель, а эти суки покоя не дают…
Он мучительно искал подходы к Малышу, к которому у него были свои счеты, и отбрасывал вариант за вариантом.
- Этот гад не блефует, если дернусь, пришьет бабу, не моргнув… А мент – молодец, хорошую паузу взял. Эх! Мне бы окно открывать…
Мысли молнией вспыхивали в голове и угасали не высветив даже намека на приемлемое решение.
- Браунинг в кармане… бесполезно, Малыш грамотно прикрывается, одна школа.
С досады он до крови прикусил губу. Рядом всхлипывала Фрося, что-то нашептывая.
- Опять молится, глупышка, - с нежностью подумал Григорий и расслабился. Опыт подсказывал, если не было выхода надо успокоиться и ждать, не теряя контроля над ситуацией… Недалеко от него Галина Андреевна, лежа, что-то горячо нашептывала в ухо хирургу.
Капитан с трудом раскрыл створки закрашенного окна, выбросил четыре магазина и медленно повернулся к Малышу, надеясь выбрать удобный момент для броска…, но тот просчитал такой вариант. Неожиданно он сильно толкнул женщину на капитана, так что тот был вынужден ее поймать в объятия, тем самым лишив себя каких-либо действий. Прыжок, и Малыш в окне…
- Покедова, мусора, я растаял. Граф, не ски ногами, вытащим, - он выщелкнул из пистолета магазин, положил его в карман, швырнул оружие под ноги милиционера и исчез…
Народ вскочил, кто-то рванулся к дверям.
-	Стоять! – рявкнул капитан, не зная куда поместить обмякшую у него в руках женщину в обмороке.
-	Кто-нибудь возьмите ее!
За окном заревел автомобильный мотор. К капитану подскочили его сотрудники, передали зам.главврача с рук на руки коллегам.
- Аркадич! В машину! Уйдет гад!
Капитан посмотрел на часы.
- Спокойно! Товарищи не расходиться, мы сейчас перепишем всех присутствующих и отпустим вас. В течение дня вас опросят наши сотрудники в качестве свидетелей.
К капитану подошел Григорий и протянул ему браунинг и газовый пистолет.
- Это его игрушка, - он кивнул на Графа, - а это мой!
Капитан внимательно посмотрел на Григория, потом на часы.
-	Лейтенант, через пятнадцать минут свяжитесь с отделом, пусть запускают КОЛЬЦО и ПЕРЕХВАТ. Номер угнанной машины сообщите. Этих двоих в машину.
-	Минуточку, капитан! – подал голос возникший из толпы хирург. – Этого больного я отдать вам не могу. У него похоже аппендицит, не исключена операция…
-	Какой аппендицит? – обалдел капитан. – Простите, я хотел сказать, почему аппендицит?
Хирург спрятал улыбку в уголках рта.
-	Понимаете, его привезла скорая помощь с аппендицитом, они сидели и ждали, а тут этот дикий налет. Так что мы его госпитализируем, палата 740… Если он вам будет нужен, вы всегда его там найдете. Справку я напишу.
Иван Иванович давно потерял чувство реальности. С тех пор как его вернули не самым нежным образом на жесткую каталку, его собственные ощущения и события, развернувшиеся у него на глазах, трансформировались в какой-то боевик не то Бушкова, не то Кивинова. Порой ему казалось, что сейчас в приемное ворвутся “Менты” с Мазуром, и хэппи энд будет обеспечен. Потом он обрадовался, что не успел позвонить жене. Она бы, конечно, примчалась, а тут стрельба,  и ее  обязательно  убили бы.  От своей ужасной фантазии и нарас-
________________
Мазур - герой  романов Бушкова А.А.
тающей боли в животе он весь сжался в комочек, наполняясь непонятно откуда взявшейся жалостью к самому себе. Когда все рухнули на пол, он, подчиняясь общей участи, тоже уложил руки за голову, но поворачиваться на живот не стал, опасаясь свалиться с каталки и спровоцировать бандита с огромным синяком на лице. Особого страха не было, но хотелось стать маленьким, маленьким и незаметным для всех. Он вдруг отчетливо понял, что события, невольным участником которых он стал, его совсем не удивляют. Телевизионные зрелища во главе с американскими боевиками, кричащие заголовки газет о сенсационных грабежах и убийствах сделали свое черное дело. Преступления превратились в повседневную привычную текучку действительности.  Все, что здесь происходит – это мелкий эпизод, неприятный пустячок, в конце концов все живы, а бандита все равно поймает наша доблестная милиция.
Иногда он проваливался в темноту и терял логику происходящего. Из глубоких тайников мозга неожиданно всплывали картины детства.
Он с другом – соседом играли в пиратов и решили стать кровными братьями. Перочинным ножом вырезали друг другу первые буквы имен на руках, слизывая кровь с лезвия. Было очень больно, но, по правилам, надо было терпеть. Они породнились, но тут же поссорились…Васька решил, что он слишком глубоко его порезал. Было непонятно почему, после ухода Васьки заболел копчик.
Он любил лежать в саду на спине и любоваться игрой облаков. Особенно часто он находил “Всадника без головы” и с удивлением наблюдал за его медленной скачкой, в результате которой таяла голова лошади, потом вся лошадь, а всадник превращался в огромную язву, из которой ручейком вытекала Васькина кровь...
Дрался он редко, но эту драку у заводского Дома культуры помнил хорошо, так как его противник был боксером второго разряда, а он играл на балалайке в оркестре народных инструментов. Они стояли друг против друга в темном углу и громко спорили.
-	Ты не будешь больше с ней танцевать, понял!
-	Это почему, захочу и буду, ты что ли запретишь…
Он знал, что если первым ударит Эдька, то ему не устоять. Все пацаны знали о его знаменитой правой. Он сам однажды щупал его железный бицепс. И он ударил первым. Снизу в подбородок, вложив в этот удар весь свой ужас за последствия и страх оказаться трусом. Эдька рухнул, как подкошенный, а у него от неожиданности потемнело в глазах.
-	Чистый нокаут, молоток Иван, пойдем, он не будет больше с ней танцевать. Давай ложись на каталку и поедем на танцы, а если хочешь заглянем на ФГС… ФГС… ФГС – эхом отозвались окружающие дома и рощицы.
-	ФГС сделают в реанимации, давай его сразу туда, похоже у него шок, - сквозь пелену какого-то шума пробралось в его сознание четкая фраза.
Шок скинул с головы царскую шапку, плеснул хвостом русалки, отвинтил голову учителю и загрохотал колесами каталки по мозаичному каменному полу.

РЕАНИМАЦИОННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

Реанимационное отделение – это святая святых любой больницы. Если хотите, без преувеличения – элитное отделение, куда может попасть очень редкий посетитель и то по специальному разрешению, где лежат самые тяжелые, не по весу, а по состоянию, больные; где умирают они чаще всего и не по собственному желанию; где имеются самые дефицитные препараты, не по воле главного врача, а по необходимости; где большинство больных самостоятельно не дышат, а если дышат, то плохо; где их почти не кормят, не потому что не хотят, а потому что нельзя; где врачи работают с уникальной аппаратурой, которая из-за изношенности частенько выходят из строя, а они сами изнашивают свою нервную систему за 10-15 лет до махрового безразличия или неврастении. Это уникальное, за железной дверью с кодовым замком, отделение, из которого больные стремятся вырваться как можно раньше, как правило, забыв поблагодарить врача и сестру, так как до выздоровления при переводе у них еще слишком далеко.
Иван Иванович, к счастью, обо всем этом не имел ни малейшего представления. Как только он уловил движение каталки, что было сделать нетрудно благодаря спору металла с камнем, пережитый видеобоевик в лицах остался в прошлом. Так бывает, когда мы выходим из кинозала после просмотра бездарного фильма. 
Его кровать стояла в центре шестиместной палаты, подъезжая к которой, водители его экипажа едва разминулись с таким же. На нем лежало что-то длинное, накрытое простынью. Проскальзывая между каталкой Ивана Ивановича и аппаратом, выставленным в коридор по случаю очередной поломки, простынь зацепилась за какую-то железяку и открыла связанные бинтом ноги, покрытые синюшными пятнами. Начавшее проясняться сознание Ивана Ивановича засомневалось, а стоит ли возвращать хозяину ясность и четкость мышления, не посчитает ли он данную встречу за предзнаменование и не испугается ли доносящихся из палаты шипяще-булькающих звуков.
Вначале больно укололи правую руку. Он ойкнул и открыл глаза. Сестра устанавливала капельницу, манипулируя какой-то белесоватой струной. Постояла. Пощупала.
-	Не больно?
-	Жжет немного!
Вторая сестра, заглянув через плечо, недовольно буркнула:
- Чего смотришь, не капает и дует! Переставляй в левую руку.
Укол слева… Крови не было. Вторая, третья попытка. Иван Иванович уже не ойкал, только вздрагивал каждый раз, когда игла ныряла под кожу, безуспешно пытаясь найти вену.
-	У него здесь нет вены…
-	Ладно, оставь. Я позову Сергей Сергеевича, подключичку* ставить будем. 
Сергей Сергеевич оказался молодым человеком, который, заботясь, вероятно, о своей солидности, носил маленькую, элегантную бородку. Халат ему был великоват, но это не портило общего приятного впечатления от его внешнего вида. Удивляла, ранняя для его возраста, намечающаяся проплешина на темени. Его движения, уверенные, но не суетливые, рождали надежду на успех. Увидев огромную толстую иглу в руках Сергея Сергеевича, Ивану Ивановичу стало очень грустно, но к его радости, боли он не почувствовал, когда эта шпага вошла в него выше правой ключицы. Он ощущал только внутренние тупые удары, которых было несколько. С каждым новым выпадом Сергей Сергеевич пыхтел все отчетливее. Свое орудие он выбрасывал в разных направлениях все решительнее и глубже, жуя марлевую маску, которую он одел перед своим священнодействием. В какой-то момент Ивану Ивановичу показалось, что стало трудновато дышать. Наступала пауза, причину которой Иван Иванович не знал, так как его голова была до предела повернута в противоположную сторону. Сергей Сергеевич тихо о чем-то переговаривался с сестрами, затем они перешли на другую сторону. Манипуляции слева были значительно короче по времени и, вероятно, более успешными, так как Сергей Сергеевич довольно хмыкнул и добавил:
- Порядок! Подключай систему! Ставь полюглюкин*, потом кровь переливать будем.
Наконец-то благостный долгожданный покой. Его не хватали, не роняли, не кололи, не допекали многочисленными вопросами, а самое главное, его начали лечить, ради чего несколько часов назад он смалодушничал и вызвал скорую помощь. Эти часы вместили в себя столько событий и ощущений, что прошлая жизнь казалась далекой и удивительно прекрасной. Он прислушался к себе, ожидая действия лекарства, которое по капелькам уходило в подключичную вену. Чуда не произошло. Желудок болел по-прежнему, но к этой боли он начал уже привыкать. Смутное беспокойство не давало возможности полностью расслабиться и насладиться покоем. У Ивана Ивановича начал развиваться синдром кролика, который смогли бы выявить психиатры, если бы они его осмотрели. С первых минут поступления в больницу с ним обращались как с лабораторным кроликом, пушистым, мягким, бессловесным существом, без стыдливости, самооценки и собственного мнения, с которым можно работать, ничего не объясняя, не спрашивая согласия, не ожидая каких-либо возражений… Он даже увидел этого кролика, который сидел в углу в позе лотоса и подмигивал ему. Позу лотоса Иван Иванович любил и перед серьезными стартами всегда выкраивал минут пятнадцать для медитации.
- А правая стопа лежит неправильно, - автоматически подметил он.
Кролик встал и, мелькнув белым халатом, вышел из палаты.
-	Какая-то чушь в голову лезет… что-то в груди давит… душно у них тут, и пить хочется… Сестрица, - неожиданно вспомнил он обращение к медсестрам в военных романах, - сестрица, водички можно?
-	Нельзя, - беззлобно прозвучало в ответ.
 Почему нельзя, он спросить не решился. Кролик поджал лапки и затих. Рядом кто-то застонал женским голосом. Иван Иванович решился осмотреться. До сих пор он сдерживал себя от детального знакомства с обстановкой, так как ничего хорошего от этого не ждал. Звуки, которые хлынули на него, как только каталка пересекла порог палаты, были очень далеки от тех, которые приносят радость и душевную благость. Шумное дыхание с хрипотой, перебивалось напряженным бессмысленным бормотанием, из которого отчетливо пробивался знаменитый русский мат, шипящее бульканье какого-то механизма, металлических звук падающих непонятных предметов – все это создавало симфонию действительности, которой мог позавидовать самый крутой представитель музыкального неомодернизма, поклонником которого Иван Иванович никогда не был. Женский стон заставил его посмотреть вправо. На соседней кровати лежала обнаженная женщина, идеального сложения, руки и ноги которой были привязаны толстыми ремнями к ее ложу. Шикарные, длинные волосы цвета каленной меди были связаны в пучок. Вокруг красивого рта проступили безобразные подтеки. На животе белела марлевая наклейка. Между ног красной змейкой извивалась резиновая трубочка, уходящая в подвешенную бутылочку. Лобок красовался ровным треугольником вьющихся светло-рыжеватых волос. Иван Иванович быстро и стыдливо отвел взгляд.
- Простыней не хватает, что ли? Укрыть бы надо красавицу… стонет, как ребенок.
Кролик прижал уши к спине и превратился в маленький серенький холмик. Слева лежал мужик, тоже голый. Его голова до самых бровей была под повязкой, а щетинистое скуластое лицо пестрело мазками зеленки в области многочисленных порезов и ушибов. Возникшее было желание заговорить с соседом у Ивана Ивановича моментально пропало, так как он понял, что тому не до разговоров. На шее у него торчала железная трубочка, к которой была присоединена желтоватая трубка, идущая от аппарата, шум от которого, Иван Иванович раньше не мог отдифференцировать. 
- Это же аппарат искусственного дыхания, - сжался он от возникшей догадки. – Похоже избили мужика… зверье… наверно, череп проломили. 
В памяти возникли поселковые драки юности, в которых он редко принимал участие, но хорошо знал их неписаные законы, идущие от древних знаменитых кулачных потех во времена масленницы. Лежачего не бьют – святой закон, за нарушение которого полагалась хорошая взбучка и, самое главное, всеобщее презрение, особенно, у девчонок. Нарушитель изгонялся из Дворца культуры, с танцплощадки, из очереди за билетами в кино. Он превращался в одиночку, заслужить прощение друзей которому было очень сложно.
- А сейчас пинают, топчут… бьют до полусмерти… Да и чему удивляться? Без очередной дозы жестокости день прожить трудно. В газетах, в фильмах, на телеэкране – всюду кровь, ужасы, издевательства…
Дышать становилось все труднее…
-	Сестрица, - вновь решился он обратиться к медсестре, которая постоянно находилась в палате и почти не сидела на месте, занимаясь с разными больными, - сестрица! Душно тут у вас! Воздуху не хватает… Может, форточку открыть?
-	Вы что? Какую форточку! Больные простынут, - отозвалась сестра из дальнего угла палаты.
-	Хорошо сказала “больные”, а не вы. Абсурд, конечно, я тоже больной, а все равно приятно… каким-то уважением пахнуло… или показалось… почему же дышать трудно?.. нет, дышать не трудно, а вот воздуха действительно не хватает.
Подошла сестра, измерила давление и внимательно посмотрела на Ивана Ивановича.
-	Как вы? Давление у вас лучше, а почему, - она замолчала, схватила фонендоскоп и стала слушать грудную клетку справа, - дышите… глубже дышите…, я же прошу вас, дышите глубже…
-	Глубже не могу…, одышка.
Сестра прослушала грудную клетку слева, удивленно пошевелила густыми бровями и, не торопясь, вышла из палаты.
- Мужик, слышь, мужик! – послышалось из-за невысокой каменной перегородки, которая делила шестиместную палату на две трехместные.
Иван Иванович приподнялся и посмотрел в сторону голоса, стараясь не двигать рукой, в которой стояла капельница. Ему не удалось увидеть говорящего, и он вновь осторожно опустился на постель.
- Мужик! Ты им не верь… слышишь, мужик, - далее пошло невнятное бормотание, и вдруг… - Суки, развяжите меня, обоссаться мне, что ли…
Послышалось громкое сопение, какая-то возня, что-то упало и разбилось. Вбежала сестра и сразу закричала:
- Сергей Сергеевич, опять неизвестный бушует, капельницу уронил.
Врач, появившийся вслед за сестрой, сразу направился к Ивану Ивановичу, бросив на ходу:
- Сама-то что кричишь? Поставь укольчик, успокоится…
Он слушал Ивана Ивановича, мрачнея с каждой минутой, постучал пальцами по грудной клетке, измерил давление.
-	Нина! Вызывай рентгенлаборанта, только быстро. Снимок легких нужен.
-	Доктор! А что у меня… что случилось? Почему дышать трудно?
-	Правосторонний пневмоторакс* у вас, сейчас снимочек сделаем, а потом пропунктируем и лучше станет, - он отошел к столу и стал что-то писать в истории болезни.
-	Пневмокоракс… что еще за зараза? Ну, пневмо-, понятно, - воздух, а коракс… каркас, что ли?.. или корка. Это что же получается – воздушная корка? Откуда она взялась? У меня же желудок болит?
Серый кролик встал на задние лапки, быстро забарабанив передними по воздуху. 
Из панической задумчивости Ивана Ивановича вывел въезжающий агрегат.
-	Кому снимок?
-	Здесь!
-	Лучше бы в кабинете, в этом аппарате трубка плохая!
-	Вот гады! Плохой трубкой снимать будут… конечно, с начальством бы так не посмели… может напомнить, что чемпион… бывший…
-	Неважно, снимайте… и так ясно, что пневмоторакс, мне только объем нужен.
-	Не коракс, а торакс… а это что за зверь? Ничего не понимаю! Какой объем, чего объем… Да, Иван! Ногами ты неплохо работал, а про голову частенько забывал. Читать надо было больше, болван...
Низ живота и бедра ему накрыли необычно тяжелой и толстой клеенкой, объектив аппарата пристроили напротив грудной клетки, предварительно попросив занять полусидячее положение. Лаборантка с пультом управления выбежала из палаты и оттуда крикнула:
- Все выходите, снимать буду!
Две сестры и врач вышли.
- А как же другие больные выйдут… красавица и тот буйный и, вообще, что это у них рентген такой опасный? Черт! Мне-то зачем это нужно?.. Доктор! Может быть, не надо, вам же ясно…
В аппарате что-то зашуршало и щелкнуло. Тут же весь персонал вернулся в палату.
Серый кролик рухнул набок и задергал лапками.
В палату вошли двое, толкая перед собой столик на колесах, на котором стоял какой-то прибор. Высокий мужчина в халате, без шапочки, с длинными до плеч, прямыми волосами, спросил:
- Кто Иванов?
Иван Иванович помаячил рукой.
-	ФГС раньше делали?
-	Полгода назад.
-	И что находили?
-	Язву 12-ти перстной кишки, зажившую… (тихо) Доктор, а что такое пневмоторакс и его объем?
-	Пневмоторакс? Это когда воздух попадает в плевральную полость, ну, туда, где легкие находятся, а почему вы спрашиваете?
-	Так, говорят, вроде у меня пневмоторакс.
Доктор оглянулся на Сергея Сергеевича.
-	Сергей! У него что, пневмоторакс? После подключички?..
-	Справа! Я думаю небольшой… снимок сейчас принесут, и я пропунктирую… Ты пока ФГС делай, скоро Лев Васильевич придет, опять возмущаться будет (кого-то передразнивает): “Копаемся, славяне!”.
-	Какой там скоро! Ты слышал, что в приемнике боевичок со стрельбой произошел. Милиция всех свидетелей в зале собрала, и они сейчас в творческих потугах показания дают… Там почти два трупа, говорят. А супермужика в хирургическое госпитализировали. Анекдот. Он там двух бандитов уложил, а его с подозрением на аппендицит… Вот дожили…
-	А где же наша прославленная охрана была?
-	А ты не знаешь, где? С Люськой в грузовом лифте опять анатомию изучали с обоюдным интересом…
-	Еще один спермотазавр на нашу голову. Ему что, одного выговора не хватило. Теперь точно выгонят.
Спутница длинноволосого фыркнула и вставила Ивану Ивановичу пластмассовый загубник в рот.
- Я готова. Начнем.
Иван Иванович слушал неторопливый разговор врачей с нарастающим интересом… и удивлением. Рождалась новая сплетня. 
- О каких трупах он говорит… или я что-то пропустил…
Дальнейшие размышления Ивана Ивановича прервал длинноволосый, который, взяв в руки длинный, толстый, черный, блестящий шланг, спокойно-скучным голосом изрек:
-	Ну, вы – человек опытный, все знаете… глотаем по команде… не дергайтесь… спокойно дышим носом.
-	Ой! Борис Исаакович, подождите, я анестезию не сделала, - взвизгнув, сестра почти вырвала из губ Ивана Ивановича загубник и схватила шприц.
-	Откройте рот и вздохните глубоко.
-	Всем глубоко надо… не могу я глубже… самому воздуху не хватает, а глубже не могу.
Мысленный монолог захлебнулся в струе, ударившей в заднюю стенку глотки. Во рту все онемело и задеревенело. Между губами вновь оказался загубник, и в пищевод стал медленно внедряться клюв аппарата. Ивану Ивановичу эти ощущения были знакомы, и он, чтобы лучше сдерживать позывы на рвоту, старался думать о чем-нибудь приятном. Самое приятное, чистое и незабываемое происходит у большинства в юности…
На деревенской танцплощадке зазвучал вальс. Вальс танцевать он умел и любил вихрем пройтись по кругу до головокружения. Девушку в черной водолазке, спортивном трико и чистенькой телогрейке нараспашку он заметил сразу, как пришел сюда из столовой. 
- Танцую с ней, - с непонятно откуда взявшейся уверенностью решил он и сразу, через пустую еще площадку, быстрым шагом направился к цели.
Танцевать в сапогах было трудно, но она чутко откликалась на малейшее движение рук, полностью отдавшись его воле и силе. Это упоительное чувство власти над женским телом длиной в звучащую пластинку ласкало мужское самолюбие. Ее тугие груди, как два мячика, через рубашку обжигали теплотой разгоряченного тела. Он чуть покрепче прижал партнершу к себе, наблюдая за ее реакцией.
-	А вы прекрасно танцуете вальс, - сказала она, - среди парней сегодня это редкость.
-	Вас очень легко вести… хорошо подчиняетесь.
-	Не всем и не всегда, - захохотала она таким красивым рассыпчатым смехом, что в груди у него сладко заныло, и он понял, что от нее не отойдет.
Они протанцевали весь вечер, а потом по перелескам вокруг деревни прогуляли до рассвета. Его охватила какая-то эйфория. Он рассказывал, не умолкая, смешил, упиваясь каждый раз ее неповторимым смехом. Потом читал стихи, своего любимого Есенина, с таким упоением и мастерством, что удивлялся сам себе. Порой ему очень хотелось ее поцеловать, но она ловко находила причину не замечать его желания, что, в конце концов, царапнуло по самолюбию.
- Неужели один поцелуй не заслужил?
Они бродили среди осенних берез, которые под луной отливали волшебным бледно-желтоватым цветом. Иногда замолкали, и только переплетенные ладони мелкими вздрагиваниями и движениями продолжали разговор. Под ногами шуршал ковер из листьев. Какая-то ночная птица, страдающая бессонницей, вдруг рассыпала трель своей песни. Они шли по необитаемому острову, молодые, счастливые, горящие одним, но скрываемым желанием. Волшебство ночного леса, чарующие запахи осени, ее прощальная нежная теплота, взаимное наслаждение неожиданным знакомством и общением, в конце концов, переполнили их души таким чувством страсти, от которого стало трудно дышать. Он не помнил, как она оказалась в его объятьях, кто проявил инициативу. Их губы слились с жадностью молодости и нежностью проснувшегося чувства, передавая друг другу все, что не было высказано словами… Они стояли на опушке леса у толстой мудрой березы, которая, глядя на них, сама затрепетала листьями, как молоденькое, впервые выбросившее семенные сережки, деревцо. Осыпая влюбленных лучшими своими листьями-красавцами, с помощью своего старого друга – шептуна, южного ветра, она вдруг запела для них давно забытую песню любви. Старый еж, вышедший на лунную дорожку размяться, увидев влюбленных, довольно фыркнул и обошел их по большой дуге, словно боясь спугнуть осторожную птицу.
Не владея техникой возбуждающего поцелуя, не желая вызвать друг у друга негативную реакцию, они стояли, замерев,  покачиваясь, почти не шевеля губами, плотно прижавшись друг к другу, ощущая бурю, бушевавшую в каждом из них. Когда потемнело в глазах от нехватки воздуха, они наконец оторвались друг от друга, но только на мгновение, чтобы сделать глубокий вдох…
Иван Иванович почувствовал, что задыхается, замычал и попытался схватить аппарат руками.
-	Дышите, дышите… уже заканчиваем, успокойтесь, - вернул его на землю из грез молодости голос эндоскописта. Если бы не штука, торчащая между его губ, Иван Иванович наверное бы улыбнулся.
-	Оказывается, аутотренинг действительно сильная штука. Надо же, что вспомнилось, да с такой явью… и процедура пролетела так, что словно под наркозом был.
-	Ну что увидел? Кровит? – спросил Сергей Сергеевич.
-	Две язвы. В 12-типерстной и в желудке по малой кривизне. 
Кровила похоже 12-типерстная, но сейчас кровотечения нет. Язва в желудке почти 2 см, не нравится она мне, я биопсию взял.
-	Т-а-а-к! – протянул Сергей Сергеевич и вдруг почти заорал на сестру. – Нина! Где снимки, сколько можно ждать?
Нина, манипулирующая с половым членом пациента, лежащего через “красавицу” от Ивана Ивановича, спокойно продолжая вводить катетер в мочевой пузырь, откликнулась без всяких эмоций.
-	Я уже два раза им звонила. Свет в лаборатории погас. Электрика ждут.
-	Приехали! Позвони, пусть кассеты в другой кабинет отнесут. Я же ждать не могу. Посмотри, какой у него уже цианоз… Вот деятели, хоть докладную главному пиши, сколько можно?..
-	Что за язык у медиков? Ничего не поймешь. Почему желудок у меня кривым оказался, полгода назад ничего не было. Две язвы! Ничего себе… недаром так сильно болит… а что он взял из желудка… не понял. Да-а-а! Залетел я, похоже, капитально… Еще какой-то “цианоз” у меня появился. На цианистый калий походит. Может быть, я действительно траванулся “Абсолютом”. Правильно один умник сказал, что дурак может задать столько вопросов, что десяток мудрецов не ответит. Одни вопросы. Хоть бы объяснили что-нибудь… Надо жену вызывать, она поговорит с докторами и мне объяснит… К Сергею Сергеевичу лучше не обращаться. Сидит злой, как дракон, нахохлился весь… попрошу Нину.
Сестра! Ниночка! Можно вас на минутку.
Подошла Нина в резиновых перчатках, с судном  в руках, которое было прикрыто листом бумаги, но по явному духу не трудно было догадаться о его содержимом.
-	Минуточку! Я сейчас, - и она выскочила из палаты.
-	Что случилось, больной? – буркнул Сергей Сергеевич.
-	Извините, я вас не хотел беспокоить, но, может быть, вы поможете. Понимаете, жена ушла на работу без ключей от дома, а я сюда загремел. Она в квартиру не попадет, и, вообще, она не знает, что я тут. Вы ей сообщить не могли бы, если это не очень сложно. Извините, конечно, я понимаю, что…
-	Давайте телефон, как жену зовут?
-	53-47-52. Иванова Ольга Феоктистовна. Это проектный отдел Гипромеза, попросите, ее пригласят. Сергей Сергеевич, только вы ее не очень пугайте, пожалуйста, у нее сердце больное…
-	Хорошо, я позвоню… наконец-то, - он вскочил и кинулся навстречу молоденькой девушке, почти девочке, которая несла в руках рамку с мокрым рентгеновским снимком. Сергей Сергеевич выхватил снимок из ее рук и отбежал к окну рассматривать.
                    “Красавица” опять громко застонала и вдруг громко пукнула. Девочка покраснела, взяла с тумбочки простынь и накрыла ею больную. Больная неожиданно открыла глаза и почти прошептала:
- Спасибо, родная… отвяжи меня… а? Спина затекла, терпеть уже невозможно… пожалуйста.
Санитарка посмотрела в спину Сергею Сергеевичу, пожала плечами и ослабила ремни на руках и ногах “красавицы”, которая тут же полностью освободила руки и натянула на себя простынь почти до самых глаз.
- Спасибо, родная, спасибо! – еще тише произнесла несчастная и затихла, закрыв глаза.
Сергей Сергеевич вернул снимок санитарке. В это время в палату возвратилась Нина с чистым судном. Она подошла к Ивану Ивановичу:
-	Больной, вы что хотели?
-	Спасибо, Ниночка! Мы с Сергеем Сергеевичем уже обсудили эту проблему.
-	Нинок! Пневмоторакс хороший. Недаром он посинел. Готовь все для пункции и для дренирования плевральной полости, на всякий случай.
Нина ушла, унеся судно, от которого Иван Иванович с трудом оторвал взгляд. Смутное чувство брезгливости постепенно вызревало в новые вопросы, которые дружно вылазили в коре головного мозга, как грибы после хорошего дождя.
- Что же это? Она и капельницы ставит и дерьмо таскает из-под больных. Санитарки нет, что ли? Наверное, совмещает, подрабатывает. Вообще-то понятно, беднота… но, как говорит мужик в рекламе: “Не эстетично как-то”.
Маленький укол ниже второго ребра, который сделал Сергей Сергеевич, Иван Иванович перенес совершенно спокойно, но когда тот взял в руки длинную толстую иглу, все его существо содрогнулось в ужасе.
- Опять вену искать будет? Когда же это закончится?
Он зажмурился, но кроме тупого толчка в грудь, ничего не почувствовал, а когда открыл глаза, не сразу поверил в реальность увиденного. Огромным шприцом, через резинку соединенным с иглой, торчащей из грудной клетки, Сергей Сергеевич откачивал из него воздух. Один шприц, второй… Дышать стало заметно легче. За все это время, что он находился в больнице, а ему казалось, что уже прошло много часов, Иван Иванович впервые почувствовал облегчение. До сих пор происходящее с ним приносило только страдания, моральные и физические. Настроение приподнялось.
- Сергей Сергеевич, а откуда у меня в груди столько воздуха взялось? 
Доктор не слышал вопроса или сделал вид, что не слышит… Он удалил иглу, сделал маленькую наклейку и прослушал больного. Результаты своей деятельности, похоже, его удовлетворили, даже обрадовали. Он замурлыкал какой-то мотивчик, его интеллигентное лицо просветлело, вертикальная складка между бровями расправилась. Состояние врача удивительным образом передалось Ивану Ивановичу.
-	Может быть, не так уж все и плохо. Мужик-то старается. Вон как весь просветлел, довольный… позвонить жене обещал… дышать-то как стало хорошо… Как это шустрый больной в повязке сказал: “Держи хвост пистолетом”… А что? По большому счету, он прав. Рано я плавиться начал… Не-е-ет! Еще покувыркаемся… Хм! Что-то есть захотелось, а я в суматохе ничего с собой не прихватил. Придется потерпеть...
-	Нинок! Заказывай контрольный снимок и начинай кровь капать, я в ординаторской, - прервал его размышления Сергей Сергеевич.
-	Доктор! Уже кушать хочется. Вы не забыли…
-	Помню, помню, сейчас позвоню. А насчет - покушать, потерпеть придется, пока нельзя. Нина! не забудь пузырь со льдом…
-	Так мы же холодильник размораживаем.
-	Фу ты, господи… ну ладно… ставь кровь, я уже все пробы провел.
-	Сергей Сергеевич, я забрала последние две банки, больше первой, отрицательной*  нет.
-	Знаю! На сегодня, думаю, что хватит, а на операцию… пусть хирурги сами суетятся. Заместителю главного врача я сообщил.
-	Он думает! А вдруг не хватит…
Настроение вновь брякнулось и рассыпалось на мелкие кусочки новых вопросов, от которых хотелось спрятаться, отмахнуться, как от надоедливой мухи. Хорошо бы уснуть. Иван Иванович затих, наслаждаясь легким дыханием, и закрыл глаза…
……. Они онемевшие стояли на вершине небольшого прибрежного холма и, не отрываясь, наблюдали за огромным, лохматым медведем, который, вероятно, занимался рыбалкой, периодически громко шлепая лапой по воде. С боков огромной туши свисали комки свалявшейся шерсти, а ветер, дующий с озера, доносил до них противный запах, напоминающий протухшее мясо. Осенью сытый медведь, не пуганный человеком, не опасен, они знали это по книгам. Но одно дело читать, и другое – вот так встретиться. Что на уме у зверюги, который так не походил на знакомых нам с детства плюшевых мишек и смешных цирковых бурых медведей. Осторожно, молча, они вернулись в лагерь. Один вооружился ножом, он – туристическим топориком. Поддаваясь общему безотчетливому стремлению куда-нибудь спрятаться, все нырнули в одну палатку, тщательно застегнули вход и замерли, прекрасно понимая абсурдность своих действий. Его начинало познабливать от страха, признаваться в котором не хотелось. Через несколько минут они услышали шумное, через вибрирующую губу, дыхание зверя и тут же почувствовали резкий запах падали. Морду медведя отделяла от Ивана только туго натянутая ткань старенькой палатки. Парализующий, животный страх ледяным саваном окутал все его существо.
Озноб, неудержимый, с зубной дробью, так подбрасывал его на кровати, что казалось из него хотят вытрясти всю душу. Полусон, полузабытье медленно отпускало его сознание. Открыв глаза, Иван Иванович в первое мгновение хотел вскочить, но запутался в двух одеялах, которыми он был укрыт до подбородка. Новая волна озноба прокатилась по его телу.
-	Лежите, лежите спокойно, сейчас это пройдет, - около его кровати стояли Нина и Сергей Сергеевич.
-	Первые 250 прошли хорошо, а в конце второй банки стало знобить… будем заканчивать или снимать? – спросила Нина каким-то немного виноватым голосом.
-	Обычно у меня первые 150 идут хорошо, а к концу второго пузыря вообще все прекрасно становится, - мелькнула ироническая мысль. – Отопление отключили, что ли… что за дубарь, аж зубы крошатся…. Сейчас бы грамм 100 “Абсолюта” действительно не помешали бы…
-	Снимай кровь, димедрол и промедол в вену, по кубику*.
-	По кубику-Рубику, - пытаясь сдержать очередной приступ озноба, мысленно добавил он, подчиняясь автобусной привычке спортсменов играть словами.
Нина закопошилась с капельницей, повернувшись спиной к “красавице”. Сергей Сергеевич, посчитав у него пульс, вышел из палаты.
Зубная пляска становилась все тише и тише, мышечная дрожь, как отголоски прошедшей грозы, редкими волнами пробегала по его телу, откуда-то послышалась легкая музыка и захотелось танцевать. Неудержимое желание размяться, пробежаться, попрыгать, вдруг охватило его с такой силой, что он непроизвольно задергал ногами, стягивая с себя оба одеяла. Он не побежал, а полетел. Полетел свободно и красиво, наслаждаясь легкостью в теле и неожиданной невесомостью.
- Товарищ Генеральный Конструктор… ваш кубик-Рубик промедола – замечательная вещь, теперь я знаю, что такое кайф, и с чем его едят… а жрать хочется, товарищ Генеральный Конструктор… почему нельзя? а-а-а! А я, как птичка, прямо в полете… кому-нибудь на шляпу… на счастье. Ха-ха-ха, Хи-хи-хи. На вашу шляпу не попадет, вы же в бункере будете… Пролетая над родным городом, передаю любимой жене, что Сергей Сергеевич слово сдержит…. замечательная больница… замечательные люди…
Беседка колеса обозрения поднималась все выше и выше. Сидящая рядом Ниночка была почему-то в минимальном купальном костюме и с судном на коленях.
- Ванюша! Мы же культурные люди, спортсмены, давай не будем шляпы метить, смотри какая красота…
Внизу среди уральской ночи огромным островом мерцающих огней распластался город, прочерченный ровными линиями центральных магистралей. Там, внизу где-то стоит больница, в которой спасают от смерти Ивана Ивановича, которому сейчас очень жарко и пить хочется…
Нина вдруг закричала срывающимся голосом:
- Стой! Куда! Помогите! Помогите!
Послышался шум борьбы, звон разбитого стекла. Он с трудом разомкнул отяжелевшие веки и равнодушно осмотрелся. Створка окна была распахнута, стекло второй створки разбито, через него торчали окутанные простынью ноги, на которых висела Нина и голосила плачущим голосом:
-	Скорее, скорее, помогите!!! – Ноги постоянно дергались и постепенно выскальзывали из ее рук. С улицы доносился хриплый истерический женский крик:
-	Не хочу-у-у!
В палату вбежало несколько мужчин и в самый последний момент, когда руки Нины от усталости были готовы разжаться, они, ухватившись за ступни, втащили “красавицу” в палату. Подоконник окрасился яркими размазанными потеками крови, а больная взвизгнула:
- Больно!
Ее уложили на постель и, как Христа, распяли на ней, привязав руки и ноги крепкими ремнями. На груди и животе “красавицы” были видны две длинные, глубокие, кровоточащие царапины. Больная извивалась, дергалась и, не умолкая, хрипела:
-	Не хочу!.. не хочу жить… все равно не буду… отпустите…
-	Нина! Кто отвязал больную? Ты где была? – рявкнул Сергей Сергеевич, обрабатывая зеленкой царапины не желающей жить больной.
-	Я с Ивановым занималась, а она… как-то отвязалась и тихо к окну… Я услышала, как шпингалет щелкнул, оглянулась; второй был закрашен, не открывался, так она стекло судном грохнула и стала вылазить, ну, тут я и вцепилась в ноги. Она, зараза, пнуть меня успела, прямо в челюсть. Еле удержала... во время вы успели... еще бы чуть-чуть и все.
-	Говорил же психиатру, в токсикологию таких надо, хирурги и там наблюдать могут… а у нас все-таки третий этаж, а ты молодец, Ниночка! Ну, успокойся, успокойся, выпей что-нибудь. Как только сил у тебя хватило удержать эту попрыгунью? – Сергей Сергеевич приобнял Нину, усадил ее на стул и, как маленького ребенка, погладил по голове.
-	Успокоишься и напишешь подробную объяснительную. Это же ЧП! Сама понимаешь. Ей аминозин поставь, иначе она так вопить и будет…
 Озноб прекратился, действие промедола с димедролом смягчилось, и Иван Иванович отчетливо осознал весь ужас случившегося происшествия. Он вспомнил девочку со снимком, и как она отвязала “красавицу”.
-	Рассказать?.. накажут, наверное… она же пожалела… спросить у врачей должна… А если промолчать – Нину накажут? Чертова баба! Молодая, красивая… живи да радуйся… чего это она вздумала… самоубийца… а может быть, она просто убежать хотела из больницы… Как же это должна перемолоть мясорубка жизни человека, чтобы он решился уйти из нее… все равно – это слабость. Ведь у нее, наверное, есть родители, возможно, уже своя семья или любимый… наверняка… такая красавица… Человек сломался, а в этот момент никого из близких рядом не оказалось… молния ударила, а громоотвода нет… Все-таки это страшный самоуничтожающий эгоизм. Уйти от своих жгучих проблем в небытие, не задумываясь о последствиях, о той боли, которую ты оставляешь всем своим родным и близким. Вспомнился отец, много лет назад расставшийся с жизнью. Не захотел жить слепым. 
Что же он думал в тот миг, когда нажимал на курок. Неужели не понимал, что ломает жизнь всем своим родным, сыновьям, жене. На весах судьбы неизмеримые многолетние страдания дорогих для тебя людей непостижимым образом перетягивает секундная слабость. Всевышняя несправедливость празднует в эти моменты свою черную тризну.
- Сегодня Ниночка смогла помешать ей осуществиться… наверняка “красавицу” ждут новые страдания, но пройдет время, и она готова будет руки целовать, которые ее поймали за ноги в окне…
От нежного прикосновения к руке он вздрогнул и открыл глаза, которые до этого плотно сжимал, стараясь отгородиться от очага несправедливости, отчаяния и боли.
- Вань! Ты спишь?
Перед ним на краешке кровати сидела Оля. Ее большие глаза были переполнены страхом, волнением и любовью, а морщинки у глаз блестели еще не высохшими остатками влаги. Он хотел вскочить, но она его удержала и почти захлебываясь быстро-быстро заговорила:
-	Лежи, лежи… я все знаю, не волнуйся, все будет в порядке. Я еле сюда прорвалась, спасибо Сергею Сергеевичу, он позвонил и рискнул сюда меня пропустить. Сказал, что только на минутку… здесь все тебе необходимое… куда положить… здесь и тумбочек-то нет… на окно что ли?.. – она на одном дыхании тараторила фразы и гладила его руку с такой нежностью, которой он когда-то наслаждался в далекие первые годы совместной жизни. От этих движений пошел горячий вал по всему телу, и он вдруг почувствовал огромное желание обнять ее, покрыть с ног до головы жаркими поцелуями и утонуть, растаять в ней. Такой остроты чувств в привычной семейной жизни он не испытывал уже много лет.
-	Оль! – еле продохнул он. – Я ничего… не волнуюсь… уже легче… мне кровь перелили… хорошо стало.
По ее лицу пробежали лучики сдерживаемой улыбки:
-	Я вижу, что хорошо… успокойся, - она оглянулась на сестру, которая что-то писала за столом и медленно провела рукой по выросшему под простынью бугорку, - все будет хорошо, Вань! У нас все еще будет, ты только докторов слушайся… если даже операцию предложат.
-	Какую операцию? Ты чего это, Оля?
-	У тебя же язва закровила… конечно, вначале полечат, а если кровотечение не остановится, то придется операцию делать… да ты не пугайся, в этой больнице прекрасные хирурги… все будет хорошо. Я буду часто приходить, звонить каждый день. Ну не скучай, мне уходить надо, а то Сергей Сергеевич сердиться будет, - она наклонилась, чтобы его поцеловать. Он хотел поймать ее губы, но она, хихикнув, чмокнула его в щечку и незаметно для окружающих еще раз попыталась сгладить растущий шалашик.
-	До свидания, милый, и успокойся… тебе вредно… волноваться, - шепнула она и вышла из палаты, помахав рукой из дверей.
Как исчезает тающий снег под лучами ласкового весеннего солнца, так у Ивана Ивановича растаяло мрачное недавнее настроение под ласковыми руками жены.
-	Если мне и повезло когда-нибудь по-крупному в жизни, то это было в тот день, когда мы с ней танцевали вальс на колхозной танцплощадке… Замечательная у меня жена, - с гордостью подумал он и тут же почувствовал укол совести за те огорчения, которые он ей приносил, особенно в последние годы.
-	Столько было вопросов… ничего не успел спросить… значит все-таки операция… а крови больше нет.
Он от друзей слышал, что иногда родственники и родные сдают кровь для операции у своих близких. Со стыдом и удивлением Иван Иванович подумал, что не знает группу крови своей жены. А ему раньше казалось, что о ней он знает все.
- А где же у них туалет для ходячих больных? Отлить бы хорошо?
Ничего похожего не видать. Черт, неужели утку у Нины просить придется.
- Нетушки, так дело не пойдет, сползаю как-нибудь без этого позора.
Он тихонько сел, прислушавшись к себе и ожидая очередной подлости от своего организма. Все было спокойно, даже желудок почти не болел.
- Так! Порядок, можно вставать.
Он встал, обматалася простынью, как патриций в древнем Риме, и тихонько двинулся к дверям. Нина чем-то занималась в дальнем углу палаты. Дверь неожиданно распахнулась, и Иван Иванович нос к носу столкнулся с врачом, который его осматривал в приемнике.
- Что за прогулки по проспектам реанимационной, позвольте полюбопытствовать?
Вихрем подлетела Нина, пылая негодованием и возмущением.
-	Вы что? С ума свести меня решили сегодня! Одна в окно прыгает, другой удрать пытается, третий матерится, не умолкая, как сапожник… Куда направились?.. марш в постель, а то я и вас привяжу… сил уже никаких нет.
-	Доктор, я только… Ниночка! Не сердитесь, я не удираю, я только хотел… это, - он наклонился к уху врача и быстро шепнул, - в туалет мне надо, где он у вас?
-	Туалетов в реанимационном отделении для больных нет, здесь персональное обслуживание, судно, утка по первому требованию. У вас что претензии к персоналу?
Иван Иванович обречено опустил голову и, страдая от стыда и бестактности доктора, побрел к своей кровати…
-	Я не поняла, что вам надо – утку или судно? – бросила ему в спину Нина. 
-	Селезня сизокрылого мне дайте! Чего мелочиться, - зло буркнул он, устраиваясь на свое ложе.
-	Совсем не плохо… юмор в реанимации.., - врач замолчал, углубившись в историю болезни, - можно рискнуть и дождаться результатов бипсии или завтра прооперировать, - разговаривал он сам с собой, вероятно, считая, что беседа с умным человеком никогда не повредит. Иван Иванович прислушался.
-	Он-то чем рискует?.. моим здоровьем, что ли?.. рисковатый мужик.
Доктор, закончив чтение, долго и сосредоточенно щупал, стучал, слушал Ивана Ивановича, словно искал ответ на мучавший его вопрос. Его лицо было напряжено, а глаза выдавали упорную работу мысли. Он был красив, как бывает красивым любой человек, полностью погруженный в свое дело. Вдохновенье живительными лучами интеллекта удивительным образом преобразило весь его вид. Движения у врача стали неторопливыми, осторожными, даже ласкающими, а сам он был воплощением внимания, сочувствия и доброты. Это был человек совсем не похожий на врача-торопыгу из приемного отделения или на мастера рисковать чужим здоровьем. Перемена была настолько разительной, что Иван Иванович, покорно поворачиваясь с одного бока на другой, выполняя все его просьбы, исподтишка любовался им, совершенно забыв о недавней обиде.
- Такой рисковать чужим здоровьем не будет… это он о чем-то другом… ну, почему они все такие молчуны… рассказали бы, что и как. 
Словно услышав этот внутренний монолог Ивана Ивановича, хирург заговорил:
-	Ну, Иван Иванович, - от неожиданности больной вздрогнул, впервые в этих стенах услышав свое имя, отчество, - все прояснилось. У вас две язвы, в желудке и 12-ти перстной кишке… желудочная язва, честно скажу, мне не очень нравится… одна из них кровила и… хорошо кровила, но сейчас кровотечение остановилось. У нас с вами два выхода… дождаться анализа… это дней пять-шесть и потом оперироваться или сегодня, часа через два, поедем в операционную, - он выдержал многозначительную паузу. Иван Иванович молчал.
-	Вы меня поняли? Операция совершенно необходима, вопрос во времени – сейчас или дней через пять-шесть… но если, не дай бог, кровотечение возобновится, тогда срочно в операционную… поняли?
Иван Иванович почувствовал, что стоит над бездной. Однажды на Памире, куда он ходил с друзьями-альпинистами, он уже испытывал это ощущение. Тогда сель снес два моста и выбираться из западни пришлось по вырубленным на отвесной скале ступенькам над ревущим потоком реки Зеравшан.
Он даже отчетливо почувствовал теплую бугристость скалы, к которой он тогда прижимался щекой, осторожно переступая ногами, пятки которых не имели опоры. В той ситуации не было выбора, а сейчас все-таки есть.
-	Извините, доктор, как ваше имя-отчество?
-	Михаил Борисович!
-	Михаил Борисович! А как лучше? Вы-то как считаете? Сейчас или потом? Вы откровенно скажите, все как есть… нервы у меня нормальные.
-	Я с вами совершенно откровенен. Понимаете… лучше, конечно, через несколько дней, за которые мы вас подготовим к операции, восстановим ваши силы, но есть опасность рецидива… возобновления кровотечения. Если организм ослаблен… Я склонен дождаться анализа… хотя у других хирургов могут быть другие мнения.
-	Не хочу я других хирургов, - чуть не вскрикнул Иван Иванович, но только кивнул головой и понимающе улыбнулся, совершенно не понимая о каких еще мнениях говорит Михаил Борисович.
-	Иван Иванович, если вы на операцию согласны, вам надо расписаться в истории болезни… Такой порядок… вот здесь, - и он подал больному историю болезни с авторучкой. Иван Иванович дрогнувшей рукой взял ручку… По опыту зарубежных поездок на соревнования он прекрасно понимал цену личной подписи и что-то в нем протестовало против этой процедуры в данных условиях.
-	Как под приговором подписываюсь… а если не спешить… обидишь человека… елки-палки, - вдруг родилась спасительная мысль, - а с женой посоветоваться можно?
-	А разве она к вам не приходила? 
Иван Иванович понял, что соврать он не сможет. Отступать было некуда. Он покраснел, настолько насколько может покраснеть человек после перенесенного массивного желудочного кровотечения, вздохнул и размашисто расписался, испытывая те же чувства, когда он, поспорив на бутылку коньяка, впервые в жизни прыгнул вниз головой с 10-метровой вышки на озере Еловом.
-	Да вы не волнуйтесь… мне самому эта процедура не очень нравится, вообще-то и устного согласия достаточно, но наш новый начмед* стал требовать роспись.
-	Михаил Борисович! А в отделение нельзя? Здесь знаете…
-	Прекрасно все знаю, но придется потерпеть. Во-первых, за вашим состоянием требуется почасовое наблюдение, что возможно только здесь, во-вторых, - он понизил голос, - это отделение единственное, где есть все необходимые препараты. А на это, - он посмотрел на “красавицу”, - старайтесь не обращать внимание. Если с местами не прижмет, полежите до понедельника, а после обхода профессора и переведем.
-	“Доживем до понедельника” называется, - пошутил Иван Иванович.
-	Доживем! Доживем! – по-своему воспринял шутку врач.
-	До свидания, и, как говорил Козьма Прутков: “Не падать духом – ушибешься!” Договорились! Нина! Поставь зонд для контроля и вечером повторить ФГС…
Он ушел, а Иван Иванович мысленно стал вновь прокручивать весь разговор.
- Хороший мужик, толковый, и разговаривает уважительно, но что-то не договаривает… или показалось. О каком анализе он говорил? Что там они анализировать собираются… Уболтал он меня совсем, прямо как гипнотизер. Я же хотел спросить, все из головы вылетело… С кровью-то как…? А почему меня так знобило… может, у Нины спросить… Нет, она после всего на таком взводе, что лучше ее не трогать. Вот, если появится Сергей Сергеевич, с ним потолкую.
В желудке восстановилось противное жжение и началась изжога. Побаливал копчик. Мужик слева захрипел, заметался по постели, потом стал затихать. К нему побежала Нина, взглянула на приборы и пулей вылетела из палаты. Через несколько секунд в палату вбежал Сергей Сергеевич с незнакомым парнем. Они подскочили к больному, что-то пощупали на шее, заглянули в глаза.
- Остановка! Нина, быстро адреналин и готовь дифиблятор, - бросил через плечо Сергей Сергеевич, склоняясь над больным. 
“Красавица” задергалась на кровати, пытаясь приподняться. Иван Иванович окаменел. Сергей Сергеевич мощными ритмичными толчками сдавливал грудную клетку, а его напарник подкатил к кровати столик на колесиках, с прибором, накрытым маленькой простынкой.
-	Кислород на полный поток и набор для прямого массажа… посмотри как там…
-	Ничего, прямая… датчик наверное отсоединился.
-	Черт… пощупай пульс на сонных… ну как?
-	Кажется, есть.
-	Есть или кажется… чего встал столбом, проверь датчики, - Сергей Сергеевич быстрым движением растянул узел своего галстука, а ворот рубашки рванул так, что пуговица отлетела на полметра.
Он продолжал массаж сердца, аппарат искусственного дыхания гнал по трубкам в легкие живительный кислород. Из капельницы непрерывной струйкой в вену поступал раствор, который установила Нина. Секунды летели, с бородки врача капал пот, сердце не сокращалось. Иван Иванович замер под простынью, непроизвольно сжав кисти в кулаки. По американскому сериалу “Скорая помощь” он знал, что такое реанимация, как делают массаж сердца. На телеэкране все выглядело красиво. Красивые люди, костюмы, аппаратура и, в конце концов, обязательный успех. То, что происходило сейчас на его глазах, почти повторяло один из сюжетов фильма, но напряжение, исходящее от всех участников реанимации, заполнявшее все пространство палаты, было настолько велико, что Иван Иванович кожей почувствовал надвигающуюся трагедию.
-	Давай внутрисердечно… готов? – Сергей Сергеевич отскочил от больного, сбросил простынку с аппарата и схватил два небольших черных диска с ручками. Его напарник спокойно ввел в грудную клетку несчастного длинную, тонкую иглу, присоединенную к шприцу с каким-то лекарством.
-	Есть! – выдохнул он, вводя препарат в сердце. Взглянув на прямую линию на экране прибора, он вместо Сергея Сергеевича возобновил массаж.
-	Молчит… инфаркт, наверное…
-	Нина! готовь разряд, - Сергей Сергеевич плечом отстранил помощника, приставил к грудной клетке больного электроды и крикнул:
-	Внимание… разряд!
 Что-то щелкнуло, больного подбросило на кровати, а в воздухе запахло горелым. Все смотрели на экран монитора, который упрямо демонстрировал прямую линию.
-	Чуть уменьши напряжение… внимание разряд…
-	Сережа, есть отдельные сокращения! А черт, опять встало…
-	Внимание, разряд…
-	Сергей, уже три минуты, зрачки широкие…
Иван Иванович друг почувствовал вкус крови и тут же понял, что прикусил от напряжения губу.
- Господи! – взмолился он, молча, - помоги им, спаси мужика!
Он не заметил своего обращения к богу. Это был беззвучный вопль ужасом скованной души, дающий выход внутренней энергии, от которой собственное сердце Ивана Ивановича стало биться с перебоями.
- Все! Нина, перчатки… переходим на открытый.
Сергей Сергеевич двумя движениями нырнул кистями в перчатки, взял скальпель и широким движением… Иван Иванович зажмурился. Больше не было сил наблюдать этот кошмар. Восприятие дальнейшего шло через слух.
- Так, держи… узко, рука не входит… надо пошире… хорошо… нет… дряблое… молчит.
Вдруг стало пронзительно тихо. От нее у Ивана Ивановича зазвенело в правом ухе и от предчувствия непоправимого сжалось сердце. Он понял, что перестал работать аппарат искусственного дыхания. Врачи не разговаривали. Открыть глаза не хватало мужества. Не хотелось расставаться с маленькой призрачной надеждой: вдруг удалось. Тишину разорвал истерический хохот, переходящий в захлебывающиеся рыдания, сквозь которые прорывались отдельные слова:
-	Эдик… прости… не хотела… дорогой… отпустите…
-	Перестаньте вопить, будешь себя хорошо вести скоро отпустим. Раньше надо было думать, а не эссенцию пить. Эдька-то твой по пять раз на день звонит, а ты дуреха травиться…
-	Повернитесь, укольчик поставлю.
Иван Иванович понял, что обращаются к нему и, не открывая глаз, лег на живот.
Послушался шум проехавшей каталки, хлопнули двери, кто-то разговаривал по телефону приглушенным голосом, так что слов было не разобрать. Звякнул металл, и зажурчала вода из-под крана, резануло по слуху резкое цокание женских каблучков, зазвенели стеклянные бутылки, глухо шлепнули двери холодильника, жалобно пискнули колесики передвигаемой кровати. Изредка всхлипывала затихающая “красавица”. Среди этих звуков Иван Иванович напряженно выискивал знаки, которые бы намекнули на успех или хотя бы исключили самое страшное. Ему казалось, что если бы он вновь услышал работающий аппарат искусственного дыхания, то эти звуки были бы самыми прекрасными из всего, что ему довелось слышать в жизни. Но все было тщетно. В палате реанимационного отделения продолжалась привычная для всего персонала жизнь, ни кто из них не рыдал, не рвал на себе волосы, не проклинал свою сжигающую здоровье работу и не писал в отчаянном порыве заявление об увольнении. Быть может, только в ординаторской за чашкой крепчайшего кофе будет выкурено несколько лишних сигарет, выпито пятьдесят грамм спирта с глюкозой и, сказано несколько крепких слов за жизнь, и все вернется “на круги своя”.
Иван Иванович наконец-то решился и медленно, пропуская свет к глазам, приподнял веки. Он смотрел в потолок, стараясь из трещинок, бугорков, щербатинок, маленьких паутинок в углах и пятен непонятного происхождения создать некую абстрактную картину о бренности бытия. Далекая боль о неожиданной потери отца, пережитая в юности, вдруг ожила, заворочалась и родила тайный страх, который он всей силой своих нервов гнал от себя.
- А я согласился на операцию!? А вдруг … никаких вдруг… Сердце у меня в порядке, тренированное, какая-то гипертрофия* есть, но у лыжников – это норма… может, дочь вызвать из Австралии… перепугается… прилетит… это какие бешеные деньги… хотя пишет, что живут хорошо.
Иван Иванович хитрил и обманывал сам себя. Он не дочь хотел увидеть, с которой у него давно были сложные отношения, а своего маленького внука, о котором он скучал с каждым годом все больше и больше. Эта душевная рана никогда не заживала, и всякий раз заставляла Ивана Ивановича жалеть о минутном порыве, в котором он подписывал согласие на их отъезд.
- Вот и сегодня расписался… поддался обаянию Михаила Борисовича… Ольга виновата… Приласкала, а я и поплыл… соглашайся… тогда она тоже уговаривала, а теперь по ночам вздыхает, как уставная лошадь. Хорошо еще, что об отъезде всей семьей он тогда даже заикаться запретил. 
Он забылся и взглянул на кровать слева. Она зияла жуткой пустотой, которую подчеркивала белизна аккуратно заправленной простыни. 
-	Ждет следующего… козел, кретин, мерзавец, засранец, говнодав, - он перебрал все печатные и непечатные ругательства, обрушив их на себя за эту мысль.
-	Что я желаю!? Может быть сам после операции на ней окажусь.
Появилась новая сестра, которая, вероятно, заменила Нину. Это ничуть не удивило его. После всего, что тут произошло, кто сможет работать. Иван Иванович очень поразился бы, если бы знал, что Нина просто попросила подругу ее пораньше сменить, так как у нее были билеты на “Сибирского цирюльника”. Новая сестра не предствавилась, обошла больных, прочитала какие-то бумаги, достала маникюрный набор и занялась своими руками… Он завороженно смотрел на это обычное женское занятие с каким-то удивлением и открытием. Оно магически успокаивало, демонстририруя, что мир не рухнул, что в нем есть красивые женщины с красивыми руками. Незаметно для себя он, если не успокоился, то вышел, по крайней мере из психологического транса.
Остаток дня Иван Иванович провел подчиняясь навалившейся на него сонливости. Он дремал, иногда глубоко засыпая. Его будили, давали какие-то таблетки, делали уколы. Новая сестра ловко ввела в его желудок тонкий зонд, поразив Иван Ивановича тем, что засунула она его через нос. Он естественно не знал, что его состояние было вызвано дополнительными назначениями Сергея Сергеевича, который, понимая, что должны были пережить больные, свидетели реанимации, предписал им сильные успокаивающие средства… Он привычно перенес контрольную ФГС, не поинтересовавшись полученными результатами. Его нервная система, испытавшая за несколько часов запредельные нагрузки, наконец-то, могла снизить свой тонус, расслабиться и перейти на минимальный режим работы. Желудок почти не болел, мозг отдыхал, не взрывая сознание острыми вопросами. Не было вопросов, не было сомнений, не было страха. Это было состояние, близкое к состоянию манкурта, не помнившего прошлого, не думающего о будущем, не оценивающего настоящее. Для организма Иван Ивановича это было время мобилизации всех сил, так необходимых для дальнейших событий, как необходим армии отдых и перегруппировка полков перед решающим сражением… Проснувшись после очередного укола, он понял, что наступил вечер. За окном потемнело, ритм жизни в палате стал более спокойным, меньше было хождения, стало тише, “красавица” спала, никто не матерился, не звенел посудой, сестра подремывала в кресле у своего стола… Спать больше не хотелось.
-	Интересно, а читать тут можно? Не! башка не для чтения…пустая, но тяжелая…да и какое чтение с трубкой в носу…царапает глотку, постоянно кашлять хочется…чем же заняться…слонов, что ли считать. Надо будет Ольге сказать, что бы принесла приемничек, а то тут от жизни отстанешь…пока здесь с язвой сражаешься там, на воле, нового президента выберут.
-	Гм! На воле… а здесь тюряга, что ли? …А чем лучше… точно, добровольная тюрьма… не кормят, привязывают… во все отверстия что хотят,  то и засовывают…
В дверь палаты кто-то заглянул с большой угловатой сумкой:
-	Серафима, эрмассу* для Иванова привезли.
-	Ого! Что-то мне привезли, может быть, покушать что-нибудь Ольга сообразила…
Медсестра взяла из сумки небольшой флакон и отнесла его в холодильник. Он заметил, что это был флакон с кровью и напрягся.
-	Опять кровь… а сказали какую-то эрмассу… наверное специальная, чтобы не знобило… Сестра-то – Серафима, редкое имечко, как же ее в детстве ласково называли… Серафимочка? …нет длинно очень… Серочка? – не звучит, может, Серночка… в школе-то ее, точно, Серой звали, а она и есть серая… никакая. Не красавица, но и не уродина, все в ней среднее, глазу зацепиться не за что. На такую посмотришь и через минуту забудешь какая она… Таким хорошо шпионами работать… незаметные, - он улыбнулся такой мысли, - почему шпионами? Медсестрой тоже очень хорошо… вот у нее и утку попросить не стыдно.
-	Хорошо улыбаетесь, - Серафима стояла около его кровати и меняла флакон с лекарством в капельнице, - значит, поправляетесь… у нас тут редко кто улыбается… вот и сегодня вы единственный кому слово нормальное сказать можно, остальные, - она замялась, - как всегда.
-	Иван Иванович, - неожиданно для себя он протянул ей руку.
Пшеничные брови прыгнули вверх:
-	Я знаю, - ответила она, поглаживающим движением возвращая его руку на постель, - я о вас все прочитала в истории болезни.
-	А я – Серафима, в честь бабушки назвали…
-	А как же вас в детстве звали… ну, ласкательное производное от Серафимы как будет, что-то не соображу…
Она улыбнулась спокойной улыбкой:
-	Очень просто – Симочкой, а мальчишки – Симкой. А мне нравится мое имя, редкое, старинное. Между прочим, серафимы – это значит ангелы, - ее глаза заискрились и засмеялись. Вся ее бесцветность растаяла в лучах внутреннего света.
-	А Серафим Саровский вам не родственник? – пошутил Иван Иванович, чтобы как-то поддержать разговор.
-	Нет, в нашей родне такого не было, - на полном серьезе ответила она и отошла к “красавице”.
-	Неужели бабушка не рассказывала… святая наивность или безграмотность, …… про ангелов она хорошо сказала, а ведь в ней действительно есть что-то от ангела-хранителя.
Серафима заглянула в лицо спящей больной и осторожно развязала ремни. “Красавица” во сне застонала, повернулась на бок и свернулась калачиком. Сестра поправила на ней простынь и ушла в другой конец палаты. Из клюва крана в раковину медленно и равномерно падали капли воды с таким звуком, что можно было подумать, что это капает расплавленный металл. Из-за стены доносился легкий жужжащий шум работающего какого-то механизма, из дальнего угла палаты слышалась похрапывание с просвистом. Иван Иванович почувствовал, что среди этих ночных звуков не хватает чего-то привычного и через мгновение понял – шума проезжающих машин. Окна его квартиры выходили на центральную улицу, по которой почти до утра проносились тяжелые грузовики шоферов-дальнобойщиков. Их шум стал для Ивана Ивановича настолько привычным, что его отсутствие резало слух непривычной тишиной. Он прислушался к себе и с радостью отметил отсутствие боли. Эта приятная новость должна была бы обрадовать Ивана Ивановича, но она породила только новые сомнения.
- Леченье-то здорово помогает… еще бы… столько всего в меня уже вбухали… а зачем тогда операция.
Вспомнилась фраза невменяемого буяна из дальнего угла палаты: “Мужик, ты им не верь…”. Как опытный мазохист он терзал себя сомнениями, подбрасывая в этот костер все новые и новые фактики.
- Интересно, у них план на количество операций есть? Не попасть бы под вал хорошей статистики… - по опыту своей работы он знал, как выкаблучивается начальство ради хороших показателей, - нет… не должно быть… это же люди все-таки, не железки… но перестраховаться могут… Михаил Борисович уверенно говорил… а как же иначе, работа у него такая – убедить и прооперировать… стоп, а он что-то говорил о другом мнении… значит, кто-то считает, что можно не оперировать… вот это да!! … как же я сразу-то не сообразил… или он о сроках говорил… полежите, говорит, до понедельника, до обхода профессора… ВОТ ОНО САМОЕ ГЛАВНОЕ… ПРОФЕССОР… Вот кто поставит последнюю точку и сможет отменить операцию и никакие подписи ему не почем. Так, что еще не все потеряно, еще выскользнуть можно…ПРОФЕССОР-ТО НЕ ОШИБЕТСЯ… “Вантей, не плети лаптей, когда сапоги на ногах”, - вспомнил он присказку, которую в детстве часто слышал от бабушки… Еще покувыркаемся!
Настроение у Ивана Ивановича после такого вывода резко поднялось. захотелось вспомнить что-нибудь приятное или скорее уснуть, что бы приблизить приход ПРОФЕССОРА. В молодости он около года ходил в группу для занятий по системе йоги. С тех пор для быстрого засыпания часто пользовался позой “трупа”. Надо было лечь на спину, полностью расслабиться, чуть развести ноги в стороны, закрыть глаза и мысленно, начиная с первого пальца правой ноги, расслаблять все мышцы, доходя до грудной клетки. Наступает “самоампутация”. Человек не чувствует своих ног. Это была одна из любимых поз, заняв которую, он засыпал через несколько минут… Воспользовавшись этим опытом, Иван Иванович, не без помощи лекарственных назначений, действительно быстро задремал, переходя от реалий жестокого мира в сферу действия еще не окончательно уснувшего мозга…
Форма, которую выдали “партизанам”-призывникам очередных военных сборов была чуть великовата и сидела на нем мешковато. Он, смущаясь своего вида, чмокнул Ольгу в щечку и представил своим друзьям:
-	Это жена моя, Ольга! Соскучилась! – гордо добавил он, забирая у нее тяжелую сумку.
-	Ну, зачем таскаешь тяжести, я же тебе говорил, - ласково проворчал он, отводя жену в сторону, и незаметно погладил намечающийся живот.
-	Он возражает, разве не чувствуешь?
-	А может быть, она?
-	Не может быть… ты же знаешь, в трех поколениях нашего рода были одни пацаны, так, что готовься воспитывать сына.
Было воскресенье, и им дали увольнительную. Иван Иванович сбегал к командиру, получил документ и радостный предложил жене:
- Пойдем в лес, погуляем, тебе полезно… у нас три часа времени… потом политзанятия, пропади они пропадом.
Ольга рассмеялась своим знаменитым смехом, и, не смущаясь глядевших на них с завистью “партизан”, поцеловала его в губы.
Этот поцелуй был как спичка, которую поднесли к газовой горелке. Он вспыхнул мгновенно, переполняясь нежностью и мужским желанием.
- Конечно пойдем, Ванюша, в лесу сейчас чудесно….
Серафим Саровский перекрестил их широким крестом:
- Любите друг друга, и воздастся вам за вашу любовь…
Осенний лес встретил их ароматом плодоносящей природы. Пахло грибами, ягодой, прелыми листьями и восхитительным букетом лесных трав, которые, рассеяв свои семена, запахами прощались с летом. Вдалеке дятел отстукивал свою морзянку. Прокуковала кукушка, нагадав им прожить вместе 36 лет. Было удивительно тепло, и покойно. Он шел, обняв ее за еще сохранившуюся талию, и почти не слышал рассказа о домашних делах. Желание, мучившее его ночами в полевой палатке, пульсировало и рвалось наружу. Ольга с хитрицой поглядывала на него и периодически ворошила ему короткие волосы, нацепив пилотку на себя. А вокруг буйствовали осенние краски. Группа белобоких березок, выскочив из леса на опушку, рассыпая вокруг радугу своих листьев, замерли, предлагая полюбоваться своим нарядом. Лиственницы стояли в ярко-желтых халатах, раскрашенных мазками темной зелени. Елочки, удивленные сменой нарядов своих подруг, перешептывались и обмахивались своими вечнозелеными веерами. Осины в ожидании зимы трепетали и, смущаясь, краснели до темно-багрового состояния. Могучий клен раскрыл объятия своей кроны, предлагая молодым людям отдохнуть, а чтобы они не прошли мимо, игриво сыпанул на них резными кружевами листьев, переливающихся всеми оттенками красного спектра. 
-	Ты не устала, дорогая? – тихо спросил он, сгорая от внутреннего пожара, боясь обидеть ее своим желанием.
-	Какая красота Вань…поцелуй меня.
Он осторожно повернул ее к себе, и они задохнулись в жадном горячем поцелуе соскучившихся друг о друге влюбленных… Их ноги ослабли, и они опустились на мягкий ковер кленовых листьев, продолжая осыпать друг друга поцелуями и ласками, забыв обо всем на свете.
-	Оль, а нам можно…в твоем положении?
-	Дурачок ты Вань! Скоро отцом станешь, а все как мальчишка зеленый.
Конечно можно…скорее, я очень хочу к тебе.
Он рванул с себя гимнастерку так, что пуговицы веером брызнули в траву… Она прильнула к его пылающей груди. Прекрасный осенний лес, купающийся под душем разноцветных лоскутков падающих листьев, исчез, растаял, растворился в потоке нежности, ласки и упоительной страсти. Они забыли обо всем, подчиняясь только одному желанию – утонуть в чувствах друг друга. Безумство любви и наслажденья продолжалось до тех пор, пока остатки последних сил не покинули их. Он встал, пошатываясь, сгреб в кучу листья клена, накрыл их своей формой и уложил на нее Ольгу. Она лежала обнаженная в распахнутости зрелой женской красоты, перед которой меркнут все красоты мира и чудеса света. Налившиеся новой упругостью ее груди, салютовали солнцу потемневшими сосочками, которые подчеркивали бархатистую белизну своих стартовых площадок. Намечающийся живот, необъяснимой силой притягивал к себе. Хотелось целовать его не прекращая.
- Это я сына ласкаю…говорят, что он уже все чувствует.
Его губы спускались все ниже и ниже, словно собирали какую-то божественно вкусную ягоду. Когда они коснулись вьющейся мягкости, новая волна внутреннего огня захватила его, подняла и понесла в первозданные высоты взаимной любви.
-	Сумасшедший, - только и успела вымолвить она, отдаваясь ему до последней клеточки своего прекрасного тела, в котором уже жила его частица.
-	Устал, милый, отдохни, - она подхватила ускользающие из его рук весла и устремила челн любви вперед с такой силой и энергией, от которой он почти потерял сознание, достигнув таких высот ощущений, на которые ему до сих пор не приходилось подниматься…
…..Седой профессор с корзинкой для грибов вышел на опушку, сел на пенек и стал на траве раскладывать блестящие инструменты. На березе сверкала под солнцем операционная лампа. Сергей Сергеевич с электродами в руках топтался рядом. Михаил Борисович нашел в инструментах скальпель и выбросил его в кусты. Нина с Серафимой из раскрашенных уток выкладывали причудливую мозаику. Пушистые белки играли в чехарду…
Послышался шум подъезжающего лифта, зашипела его дверь, зазвенела перегруженная стеклянными флаконами каталка, в коридоре громко переговаривались женские голоса. Зазвонил телефон. Кто-то гремел ведрами и шлепал мокрой тряпкой об пол. Звуки больничной реальности настойчиво прорывались сквозь эфир сновидений к сознанию. Иван Иванович почти проснулся, но глаза не открывал. Сон был настолько отчетливым и прекрасным, что никак не хотелось с ним расставаться. Он все еще был во власти осеннего леса, пережитых наслаждений, во власти ретроспективного путешествия в молодость, которая наивно тогда полагала, что лучшие времена впереди... Он, перекидывая мостик из памяти в реальность, захотел увидеть Ольгу сегодняшнюю, настоящую, прикоснуться к ней и напомнить тот счастливый день. Надо было определиться во времени и он, приоткрыв глаза, стал привыкать к свету, который здесь никогда не отступал перед темнотой, словно боясь оставить больных один на один со своими мыслями. Зимнее утро щедро заливало палату снежным светом. Стайка шустрых воробьев за окном устроила такой чирикающий гвалт, что казалось, они сейчас начнут порхать по палате. Иван Иванович удивился и обрадовался. Ночь, которую он так боялся, пролетела быстро и безболезненно. Хотелось есть. Привычные, неотложные утренние дела, которые мы дома делаем почти автоматически, в этих стенах превращались в серьезную проблему. Санитарная утренняя обработка больных в реанимационных отделениях с полным обтиранием тела, умыванием, чисткой зубов осталась в поруганном нищенском социалистическом прошлом. В строящемся в России очередном -ИЗМЕ на такие мелочи не обращали внимания, так как даже за более серьезную работу медперсоналу по несколько месяцев не платили зарплату. Вероятно, предполагалось, что в рыночном  -ИЗМЕ можно прожить и с нечищенными зубами… кусаться будет легче, кусок урвать удастся побольше. Иван Иванович не собирался никого кусать, тем более обижать, и поэтому чувствовал себя очень не уютно.
-	Серафимушка! Ангел ты наш, белокрылый, мне бы умыться… можно встать, я тихонько, никому не помешаю, у меня все есть, мне жена вчера принесла.
-	Это которая Ольга? – спросила Серафима, отрываясь от бумаг.
-	А ты ее откуда знаешь?
-	Да нет, я ее не знаю… но вы всю ночь Олю звали, дорогой называли, я даже подумала не бредите ли вы, а потом посмотрела… нет, просто во сне разговаривали… давайте я вначале вам зонд уберу, а потом вы собой займетесь… Вообще-то, врачи вставать в реанимации с постели не разрешают, но вы уже и не реанимационный, не знаю, почему вас не переводят. Умывайтесь и все остальное во-о-он над той раковиной. 
Иван Иванович быстро встал. Слегка закружилась голова. Он почувствовал непривычную для утра не то слабость, не то усталость.
- Едрена вошь! Словно вагон угля разгрузил.
Его память, которая последнее время особенно обостренно и неожиданно выдавала из своих тайников картины прошлых лет, тут же подбросила эпизод из лихой студенческой жизни.
…….На скудную стипендию можно было прожить. Скромно и очень экономно. Если приближался какой-нибудь праздник, его бригада подрабатывала разгрузкой вагонов на вокзале, овощной базе или холодильнике. Приближалось восьмое марта и мужская студенческая братия металась в поисках заработка, так как другая часть студенчества, одарив 23 февраля вниманием своих ухажеров, заслуженно и с нетерпением ожидала подарков. Конкуренты оказались пошустрее, и их бригадиру только шестого марта удалось найти работу. Пульмановский вагон с мясными тушами на втором городском холодильнике. Все обрадовались. Разгружать вагон со свининой им уже приходилось. Это была не тяжелая работа. Снял тушу с крючка, перецепил на крюк транспортера и катишь ее жирненькую прямо в огромную холодильную камеру. На работу шли веселые и довольные, словно дело уже сделано, не предполагая еще ожидающего их сюрприза. Пришли в 15-00, подписали договор с каким-то мужичком, который все время прятал глаза. Переоделись и открыли вагон. …Шесть молодых мужчин обалдело замерли, у двоих “отпала” челюсть. Немая сцена по выразительности могла поспорить с финалом из “Ревизора”. Кто-то громко сглотнул слюну. Они смотрели на огромные бычьи туши (коровы таких размеров не бывают), которые не висели на крючьях, а в силу своих размеров стояли в наклонном состоянии. Бригадир засуетился, опасаясь получить от друзей товарищескую взбучку.
-	Ребята… ну, чего вы, к утру сделаем… зато оплата двойная и мясцом угостить обещали… к празднику самое то.
-	Пошел ты, со своим мясцом… мы же тут все пупы порвем, и к утру сами костьми ляжем.
Самый здоровый Паша Пучков подошел к туше и попробовал ее на вес.
- Да! Вас по трое на штуку надо,.. ну что?.. не удирать же с позором, после этого сюда носа не покажешь. Начали потихоньку, в крайнем случае на занятия не пойдем, пока не закончим.
Это было испытание на прочность. Одновременно с усталостью рождалась нормальная мужская злость, с которой они набрасывались на очередную тушу. Был момент, когда его напарники не удержали быка, и он повалился в его сторону, придавливая к стенке вагона.
- Держите, придавит, сволочь, - захрипел он из-под туши.
Подскочившие ребята вовремя поставили плечи и извлекли его из плена.
- Шабаш! Отдыхаем. Больше половины перекантовали, - подал команду бригадир.
Все обрадовано вздохнули, и каждый рухнул там, где стоял. К утру они не успели. Пришедший на работу начальник смены был поражен.
- Наши грузчики денька два-три копались бы, ну молодцы… а я, грешным делом, думал, что удерете, не станете работать… заканчивайте, в обиде не будете…
Через час у Ивана и еще у одного студента начались судороги в мышцах рук и ног, кратковременные, но очень болезненные… Их отстранили от основной работы и отправили готовить шашлыки… Заплатили им тогда щедро, добавив каждому к зарплате по шикарному куску вырезки, но они были настолько измотанными, что сил на какие-либо эмоции уже не осталось. Предельная усталость туманила мозг, каждое движение вызывало тупую мышечную боль, и все желания сводились к одному: не шевелиться, упасть и уснуть.
Проспал Иван тогда 16 часов.
Состояние Ивана Ивановича напомнило ему то далекое утро, но разница была существенная. Предельная усталость молодого тела, способного к быстрому восстановлению сил, и липкая непонятная усталость зрелого мужчины, превращающая его в немощного старика.
Превозмогая ее, стараясь не показать виду, что это ему стоит, Иван Иванович по полной программе обработал себя, даже побрился, вылив на физиономию хорошую порцию французской туалетной воды.
-	Сейчас бы чашечку “Чибо” и парочку хрустящих тостов… неужели и сегодня кормить не будут.
-	Серафима! – позвали из коридора, - передача для Иванова.
Сестра, чему-то обрадовавшись, быстро сбегала и принесла внушительных размеров целлофановый пакет.
- Это от жены, от Ольги, - она понимающе улыбнулась, - вы ее звали, вот она и пришла… тут записка есть. А я голову ломаю, чем вам покормить? На первый стол какой-то сизый бульон привезли и морковный не сладкий чай. Вы свою диету знаете? Вам можно тепленький куриный бульон, домашний компот, кисель, сухарики, все молочное.
Она ушла, а Иван Иванович, переворошив весь пакет, на его дне нашел записку, написанную на бумажной салфетке. “Иван, здравствуй! Сергея Сергеевича нет, и меня к тебе не пустили. Сказали, что тебе лучше. А я сама знаю, что будет все хорошо. Держись и не кисни. Ты же у меня сильный мужик. Ого-го! Помнишь увольнительную на сборах? Она сегодня мне приснилась… Понял? – на этих строчках Иван Иванович вздрогнул, пораженный таким совпадением. – Я еще, может быть, попозже прорвусь, но ты особо не жди. Как получится. Не скучай и не нервничай по поводу больничного сервиса. Завтра тебя переведут в хирургическое отделение, и мы сможем видеться каждый день. Если сможешь – позвони. Кушай на здоровье. Обнимаю, крепко целую (как в том лесу), бесконечно твоя, Олик”.
Он зажмурился от удовольствия и почти замурлыкал.
- Конечно, все будет хорошо… с такой женой не пропадешь… что тут у нас на завтрак подают?
На завтрак подали печеночный паштет, собственного приготовления, маленькую баночку красной икры, пакет сливок и сметаны, два сырка, пачку печенья, кусок любимого российского сыра, бананы и полный литровый термос теплого бульона. Отдельно были завернуты кусочки хлеба. Тут же лежала не то большая салфетка, не то маленькое полотенце. Он приподнял подушку и занял полусидячее положение. Не спеша, расстелил на ногах полотенце и разложил все явства по возможности аккуратно и красиво. Даже здесь сработала его особая любовь к красивому столу, которую он полностью воплощал во время праздничной сервировки и украшении холодных закусок. Хотелось с жадностью накинуться на всю эту вкуснятину, но Иван Иванович не торопился нарушать созданный им натюрморт. Полюбовался, сглатывая слюну, немного выпил бульона, прислушался к желудку. Он не возражал. После этого началась немного нарочитая, неторопливая, растянутая утренняя трапеза с максимальным использованием все гастрономических удовольствий, которые можно было испытать в его положении. В какой-то момент он почувствовал взгляд справа и посмотрел на “красавицу”. Это был не просто взгляд, а симфония человеческих чувств. Душевная боль и отчаяние, голод и немая просьба, жалость к себе и заключительным аккордом непонятная ненависть. Кусочек сыра “застрял” у него в горле. Завтрак был испорчен. Сестра вышла из палаты, спросить было не у кого, а он не знал – можно ли кушать несчастной.
- Я бы угостил вас, но не знаю, можно ли, - смущенно произнес он.
“Красавица” отрицательно покачала головой, и вдруг из ее глаз скатились две необычно крупные слезинки. Женских слез он не переносил с юности, всегда терялся и не знал, что надо делать. Обычно он хлопал дверью и убегал от них. От этих вестников страданий бежать было некуда. Иван Иванович собрал продукты снова в пакет, стараясь не смотреть в сторону “красавицы”, и вытянулся в постели, ощущая приятную тяжесть в желудке. Пришла Серафима передавать смену новой медсестре, взглянув на которую, он подумал:
-	Врачи, наверное, нашли ее на конкурсе уральских красавиц, ей фотомоделью надо быть, а не тут с больными свою красоту просиживать.
-	А почему КРОВОТЕЧЕНИЕ без зонда? – неожиданно низким грудным голосом с хрипотцой, выдающим курильщицу со стажем, спросила новенькая.
-	Клавочка! Я его удалила, у него все остановилось… зонд может сгусток сорвать… и, вообще, может, быть его в палату сегодня переведут.
-	Это не наша забота, сорвет, ну и хрен с ним, назначено – значит должен быть…Шею – то мне мылить будут. Придется поставить.
-	Я только что позавтракал, - подал голос Иван Иванович.
-	А вас я вообще не спрашиваю, лежите и лежите, что надо, то и будем делать. Не пельменей же вы налопались. Выведем! Был завтрак и нет его.., - она засмеялась смехом, который совершенно не сочетался с ее русской красотой, как кусочек газеты, приклеенный на носу.
-	Эта что ли наша парашютистка-добровольница, - сестра подошла к “красавице” и резко приподняла простынь, - почему не привязана?
-	Ты Симка со своей добротой когда-нибудь нарвешься. Парень ее трахнул, она траванулась, крыша плавится, а нам за последствия отвечай. Ты как хочешь, а я лично не собираюсь. Привяжем как миленькую! 
Они ушли в другой конец палаты. Солнце по-прежнему светило, но сумрак равнодушия повис уже в воздухе. Опасность и напряженность электролизовало его, приводя больных в беспокойство.
-	Да это же ведьма в образе красавицы, а не сестра. Настоящая стерва. Не права Аллегрова, не все бабы стервы. Серафима не такая, настоящий ангел. Придет врач, буду просится в отделение, а зонд вводить не дам… Ну, не будет же она со мной бороться… Зараза! Такое утро испортила!
Иван Иванович затих на своем месте, как кролик перед удавом. Заныл желудок. “Красавица” испуганно сжалась в калачик.
-	Суки! мышей развели… топотят, как слоны, - и после этого послышался страшный зубной скрежет…
-	“Буйный” на ведьму реагирует… вне себя, а стерву чувствует, - подумал Иван Иванович, утверждаясь в своей характеристике новой представительницы клана медицинских сестер.
Привезли нового больного и уложили на кровать слева от Ивана Ивановича. Это был сухонький старичок церковного вида, с бородой клинышком, глубоко посаженными глазами, которые не осматривали обстановку, а пробуравливали ее в разных направлениях. Его ноги были забинтованы до коленных суставов. Клава, оставив исполнение своих угроз на более свободное время, занялась новеньким.
Она работала руками и языком.
-	Ну, что, дед, нарыбачился? Что за удовольствие сидеть пеньком и мальков таскать… кулаком поработай… сидел бы у телевизора Санту-Барбару  смотрел и ног бы не поморозил.
-	Я, касаточка, этих барбаров не люблю. Мне землю-матушку топтать немного осталось, мне на волю хочется, воздухом вкусненьким подышать. На рыбалке хорошо, лунки покрутишь, разомнешься, надышишься...
-	За воротник хорошо плеснешь, знаю я, у меня такой же сосед, через день так нарыбачится, что еле домой притащится… возись потом с ним… плохо капает, переставлять надо… Теперь-то чем топтать землю будешь, ноги-то отрезать могут.
-	Тебя, касатка, обидел кто-то?
-	Меня? Не родился еще такой. Меня, кто обидит, и дня не проживет, - она зло и гордо засмеялась своим ужасным смехом.
-	Тогда почему, касаточка, у тебя через слово лягушка выскакивает?
-	Ты чо, дед? Какая лягушка?
-	Злая, касатка, злая и ядовитая!
Лицо Клавдии покрылось красными пятнами. Она резко повернулась и вышла из палаты. Дед осмотрелся и увидел Ивана Ивановича.
-	Видишь, какой компот! Природа ее одарила редкой красотой, а жизнь измолола до горькой пены. Злость-то быстро погасит ее прелести… жалко касаточку, - он тяжело повернулся набок, лицом к Ивану Ивановичу, оберегая руку с капельницей.
-	А ног-то я не морозил, это у меня сосуды плохие, закупориваются, после Брянских болот, по которым мы фрица гоняли, еще махорочка подсобила. Я ж ее с 10 лет сосать начал. А как мыслишь, мил человек, отрезать могут? – не дожидаясь ответа, он продолжал:
-	Одну, точно, могут, пальцы загнивать начали… я помню на фронте, у нас в партизанах такое бывало… гангрена называется… пилой по дереву отрезали и ничего, поправился, потом еще на деревяшке в разведку ходил, - он помолчал с потухшим взглядом. – В сорок пятом убили…
-	В сорок пятом, дедушка, война уже в Германии была…
-	А его убили грабители… за полмешка пшеницы… для семьи выменял, - он снова замолчал, отдаваясь горьким воспоминаниям.
-	А сам-то сюда за что попал… молодой еще?
-	Язва у меня, - смущаясь, ответил Иван Иванович.
-	Барсучий жир пить надо, верное средство, что от туберкулеза, что от язвы хорошо помогает… на севере мы только им и спасались.
-	А на севере вы что делали?
-	Как что? Сперва в лагерях, потом на поселении… я же говорю, партизанил… в оккупации значит был, а потом нас усатенький и приласкал… вот такие дела, мил человек, - он тихонько застонал и снова повернулся на спину.
-	Вот выберемся отсюда, я тебе баночку подарю, друзья еще помнят, иногда присылают… туберкулез у меня был, - он затих с закрытыми глазами, оставив Ивана Ивановича размышлять о превратностях жизни, о крутых изгибах человеческой судьбы, о жестокой  несправедливости, которая одним преподносит незаслуженно красивую жизнь, другим незаслуженные испытания…
В палату вернулась Клавдия с дежурным незнакомым врачом. Он долго у стола копался в бумагах, потом быстро обошел больных, не сказав им ни единого слова. Задержался около деда, тихим голосом дал Клавдии какие-то распоряжения и исчез. Потянулись медленные, растянутые больничные часы, наполненные тревожным ожиданием “красавицы” и Ивана Ивановича. Клавдия не торопилась выводить его завтрак из желудка и привязывать отравленную. Она делала уколы, раздавала лекарства, перестилала больных, таскала утки, меняла подвешанные на кроватях бутылочки, мерила давление и температуру, часто что-то отмечала в своих бумагах. Иван Иванович наблюдая за ней, должен был признаться себе, что работала она быстро и ловко. Первичный негативизм постепенно таял под влиянием ее красивой работы. У него промелькнула шальная мысль:
- Если бы ты была немой, лучшей медсестры и придумать трудно… Почему она такая грубая? Кто и что сделало ее такой? Ведь была же она когда-то маленькой, нежной, красивой девочкой…
Иван Иванович не мог знать, что маленькую, еще совсем маленькую и безымянную, потом нареченную Клавой, ее подбросили на крыльцо городского роддома, где она и была обнаружена ночным сторожем. В роддоме она прожила почти год, а потом все сотрудники, сглатывая слезы, проводили ее в детский дом. До школы ее жизнь была не веселой, но сытной, в тепле, с женским доглядом. Уже в детские годы она была необыкновенно красивым ребенком, и всегда была в центре внимания, вызывая у подружек злость и зависть. В школе красота стала ее проклятьем. В младших классах ни один мальчишка не проходил мимо, чтобы не толкнуть, не ущипнуть, не дернуть за шикарную косу. Она быстро научилась давать сдачу. В третьем классе записалась в секцию каратэ, курить начала в пятом, а водку впервые попробовала в седьмом. Она была типичным представителем акселерации, созревая и взрослея не по паспортным данным. Уже в восьмом классе мужчины оглядывались и смотрели ей вслед. Она понимала почему. Опытные подруги давно ее просветили, используя в качестве наглядного пособия пиратские порнофильмы, а практика началась в школьном спортзале под жадными руками учителя физкультуры, в которого она была влюблена без памяти. Когда все случилось, и она стала женщиной, Клавдия была удивлена и разочарована. Какие красивые журналы они с подругами рассматривали о сексе, какие захватывающие и манящие фильмы доводили их до исступления, а в жизни все оказалось просто. Немного больно и совсем не интересно. Запретный плод был желанным, а когда он оказался в руках, то особого восторга у Клавдии не вызвал. Природа забыла поставить последнюю точку, создавая свое произведение. Вызывающе красивая, молодая женщина, сексуально начитанная, раскрепощенная, была абсолютно фригидна. Она не могла понять того восторга, каким делились с ней подруги. Виноватым она всегда считала мужчину и с каким-то отчаянно лихим желанием кинулась искать того, который бы подарил ей что-то до сих пор недоступное. Шумные компании чередовались с кратковременными связями, которые с каждым разом озлобляли все больше и больше. Потом были богемные ночи, куда ее приглашали как украшение, как угощение, передавая из рук в руки. Она попробовала марихуану, но сработало природное чутье на опасность. Хватило ума вовремя остановиться. Логическим концом ее эпопеи стало гинекологическое отделение, где диагностировали осложненную гонорею. Родных у нее не было, стыдиться было не перед кем, поэтому Клавдия лечение перенесла спокойно, но неутоленная жажда познать не познанное не давало ей покоя. Она не могла объяснить себе, почему в душеспасители она выбрала эту очень строгую врача-гинеколога. 
Ночью, на дежурстве пришла к ней в ординаторскую и умываясь очищающими слезами выложила ей все, заявив в конце, что если все так и останется… жить она не будет. Проговорили до утра и навсегда остались подругами: женщина, в одночасье потерявшая всю семью под бомбами в Чечне, и молодая красавица, которой не дано было узнать высот эротического наслаждения. Потом были психотерапевты, психоневрологи, сексопатологи, но, в конце концов, все способы лечения были испробованы и безрезультатно. Клавдия, по совету подружки, закончила сестринские курсы, причем с отличием, и устроилась на самую тяжелую работу – в реанимационное отделение. Мужчин она возненавидела лютой ненавистью, так как осталась при своем мнении – во всем виноваты они… Постепенно грубовато-независимая манера разговаривать с людьми стала ее привычкой. Издеваясь над всеми своими ухажерами, она пресекала их желания в самый неожиданный момент. Она мстила мужчинам за свое состояние, а они завороженные ее красотой, стойко все переносили. Сотрудники знали ее манеру общения, но все прощали за высочайший профессионализм.
Если дежурила Клавочка, дежурные врачи знали – можно спокойно в ординаторской смотреть телевизор, все будет в порядке. А заведующий отделением постоянно ей дарил жевательные резинки, наивно полагая, что с ней она меньше будет разговаривать с больными.
Обедая, Иван Иванович хотел поделиться с бывшим партизаном, но Клава его “нежно” остановила:
- Эй, сердобольный. Жуй и радуйся, что тебе зонд отменили, а к деду не лезь. 
Дед улыбнулся, покачал головой и уточнил:
-	Спасибо, мил, человек, нельзя мне…доктор ей шепнул…оперировать будут…значит все-таки отрежут…хоть бы одну оставили… Послушай , касаточка, а если я от операции…ну откажусь…тогда как?
-	Тогда умрешь дед. Заражение крови наступит и умрешь, так что лучше лежи и не трепыхайся. Доктора у нас классные, чирикнут без базара и полный порядок.
-	Ишь…ты чирикнут…воробей чирикнет и дальше полетел, а мне господь крыльев не дал, ходить на ногах определил…а если обе отрежут…обрубком на колесиках…Умирать, конечно…не хочется…дюже неинтересно, как оно в другом веке-то будет…неуж-то все наши старания на фронте так коту под хвост и пойдут…Воевали за светлую жизнь, а щас на улицах нищих, как после войны…Как думаешь, мил человек?
- Я читал, что сейчас очень хорошие протезы делают, для обоих ног.
- И будешь, дед, как Маресьев вальс танцевать, - поддержала Клава.
- Это что еще за танцор?
- Темнота!! Книги читать надо. Повесть о настоящем человеке. Ему то же обе ноги отрезали, а он на протезах на самолете научился летать…вот так-то, не воробей, а летал…
- В книжке все написать можно…только ты меня с ним не ровняй…он, наверно, молодой был, а я девятый червонец разменял…Ну, как говорится, “сколько камень ни жми – сок не потечет”.., - он неожиданно затих, всем своим видом показывая, что разговор закончен.
Иван Иванович задремал, без сновидений, без боли, но с внутренней тревогой за себя, за “красавицу”, за деда. Это был даже не сон, а послеобеденное, сытое забытье, из которого его вывел скрип отъезжающей каталки. Увозили деда, который лежал под простынью неподвижно и только, колебающееся от дыхания торчащая кверху бородка, говорила о жизни в его истерзанном теле.
- Ну, дед, держись! Помни, что ты меня на вальс пригласил, - хихикнула вслед Клава и вдруг незаметно для больных перекрестила его маленьким крестиком.
Потянулись часы ожидания. Ивана Ивановича словно загипнотезировали. Он не мог оторвать взгляда от дверей. Совершенно неожиданно для себя, он загадал:
- Если ампутируют только одну ногу и все закончится хорошо, то и у него все будет в порядке…глупо, конечно, …нашел себе тотализатор…а все-таки.
Он вздрагивал и напрягался от малейшего шума в коридоре, особенно от звуков работающего лифта. Время шло, деда не привозили. Клава крутилась, как заведенная, в своих сестринских заботах, не проявляя ни малейших признаков волнения.
-	Какое спокойствие? Или равнодушие?…Если они тут будут за каждого больного переживать, никаких нервов не хватит. Неужели так долго операция идет…а вдруг…Тьфу, тьфу, дерева нет постучать…не может этого быть…дед на вид, вроде ничего, не развалина, сухонький такой…У Клавы спросить? Опять лягушка выскочит…
               От гнетущей неизвестности и страшных предположений у Ивана Ивановича разболелась голова, опять заболел желудок какой-то новой болью, настроение окончательно испортилось, накапливалось раздражение и недовольство всем на свете. В конце концов стало невмоготу, и он отчаянно решился:
- Извините, Клавдия…извините, отчество не знаю… - Клава смотрела на него изумленным взглядом, как на инопланетянина.
- Отчество…Борисовна я.
- Клавдия Борисовна, а почему нашего дедулю так долго не везут? – спросил он и почти перестал дышать, ожидая ответа.
- Его давно привезли, в гнойной палате лежит, спит после наркоза, а что такое?
Иван Иванович сделал глубокий вдох и обмяк как мячик из которого частично выпустили воздух.
- И что ему сделали, - забыв об осторожности, спросил он.
- Ты че пристал? Делать мне нечего, что ли, как справочное бюро открывать. Что надо, то и сделали…подставляй задницу, укол пора делать.
Под ее ловкими руками укола он почти не почувствовал. Лежал с оголенным задом и ликовал:
- Спит после наркоза… спит, спит, спит…дедулечка наш спит…отлично…Клавдия Борисовна, вы делаете все великолепно…
- Как надо, так и делаю…одну ногу ему чирикнули, вторую говорят спасти можно, потом сосуды вшивать будут…а че это, он родственник тебе, что так замандражил о нем?
-	Да нет…только тут и встретились…просто, человек хороший.
Клава ушла, а он радовался как ребенок:
-	Выиграл, выиграл…спит после наркоза и только одну ногу ампутировали…значит, моя масть пошла. Молодец, партизан, не подвел!
Остаток дня, украшенный этой новостью, прошел спокойно. К вечеру, к радости Ивана Ивановича, свет не выключили, но резко приглушили, оставив только одну дежурную лампу. С Клавдией он больше не разговаривал, боясь спугнуть душевное равновесие. “Буйный” не подавал голоса. Его желудок тоже перешел в фазу покоя, а вечернюю изжогу он снял, выпив остатки сливок. Головная боль незаметно исчезла.
- Завтра обход профессора… все прояснится… надо срочно уснуть
…..Профессор в белом халате с автоматом на плече делал обход зоны с большим ножом в руках. Перед ним стояла шеренга старых солдат, большинство которых были на костылях, а пустая штанина была обрезана.
-	Желающие пойти в разведку, два шага вперед.
-	Я!
-	На ампутацию!
-	Есть!
-	Еще?
-	Я!
-	На уколы!
-	Есть!
-	Кончай базар, академик, не то я сама тебе что-нибудь в штанах ампутирую, - из дальних рядов вышла Клавдия Борисовна с широкой лентой через плечо, на которой красовалась надпись: “Мисс Россия”.
Профессор склонился в почтительном поклоне, поцеловал ей ручку и стал закручивать самокрутку с махоркой.
-	Мужики! Сто пудов! Базар кончили! Хватит ампутаций! Сколько ног, рук и голов российских ребят мы похоронили в этой Чечне? Недаром положили! За светлую жизнь! С бандитами закончат двуногие, а с вами, амба, в лагере жир нагуливать будете… - подул ветер, поднимая тучи пыли, среди которой летали пустые штанины, в рядах прокатился ропот недовольствия.
-	Да, да, в лагерях реабилитации, с барсучьим салом на обед, на импортных протезах, а к ужину мы с Иваном Ивановичем принесем вам дичи… Ванька, собирайся на охоту… помнишь, после всероссийских сборов в Ханты-Мансийске, как мы поохотились на болоте.
… Они бродили по тайге уже полдня. На поясе шедшего вперед товарища болталось три подстреленные утки и еще две, неизвестные Ивану Ивановичу птицы. Он никогда не был на охоте, но для тайги не был новичком, и теперь с удовольствием наблюдал, как товарищ выискивает, выслеживает добычу. У них было два ружья на троих. Иван Иванович пошел с ними ради любопытства и не жалел об этом. Постепенно азарт охотника проснулся и у него. Захотелось самому стать добытчиком. Древние мужики мамонтов заваливали, а ему хотя бы уточку подстрелить.
-	Слушай, дай разочек стрельнуть, а то я как таежный турист… красавец, комсомолец, спортсмен… обидно, понимаешь…
-	Ага… зацепило. Давай, шмальни разочек.
Они вышли из зарослей на большую поляну, которая была застелена ровным ковром зелени с редкими бугорками более высокой травы. Кое-где торчали обломки засохших деревьев. Шедший впереди чуть углубился в лес и стал по кругу обходить этот тихий заповедный уголок.
-	Какой молодец! – мысленно похвалил его Иван Иванович, - осторожничает, чтобы не спугнуть заранее птиц. Он разглядел на противоположной стороне поляны небольшое озерцо, где могли быть утки. На середине обхода неожиданно с озерца поднялась стайка крупных уток. Он сорвал с плеча ружье и, почти не целясь, зажмурившись, выстрелил дуплетом. Ружье больно ударило в плечо. Одна утка отстала, беспорядочно замахала крыльями и рухнула на поляну. Восторг удачи опали его сознание.
-	Попал, попал, - завопил Иван Иванович, бросил ружье и кинулся на поляну.
-	Куда! Стой… Стой… Ва-анька-а-а! – услышал он за своей спиной и тут же почувствовал, как почва под ногами заколыхалась, словно бежал он по натянутому одеялу. Через шаг он провалился по пояс в липкую черную торфяную жижу. Иван Иванович попытался встать и понял, что опоры для рук не было, вокруг все колыхалось и хлюпало…
-	Черт! Так это болото, …вот почему мы его обходили, - мелькнула первая мысль.
-	Не шевелись, не шевелись… ложись, руки в стороны… это зыбун, - орал с берега перепуганный товарищ.
-	Зыбун!!! – ему мгновенно стало жарко от той опасности, которой полыхнуло от этого слова. Из энциклопедии выживания он помнил, что так местные жители называют низовые торфяные болота с тонким травяным покровом, практически непроходимые для человека.
В положении полулежа, лицом вниз, раскинув руки в стороны, он вцепился в пучки травы и затих, ощущая сосущую тяжесть в ногах. Лежал Иван метрах в десяти от кромки болота. Это было расстояние между жизнью и смертью. Друзья уже рубили небольшим топориком тонкую лесину, тянувшуюся к свету из-под могучих лап толстых елей. Постепенно дышать становилось все труднее и труднее, так как, несмотря на все усилия, он медленно и неудержимо погружался в трясину. Было такое ощущение, словно к ногам подвесили двухпудовую гирю. Резиновые сапоги, которые одолжил ему на охоту тренер, уже наполовину сползли с ног.
Неужели… конец… в болоте… глупо… Главное в любой ситуации не терять головы и не поддаваться панике… Так, что мы имеем? По глупости попал в плен… зыбун… без вспомогательных средств из него не выбраться, значит, единственный шанс – помощь со стороны… Ну, друзья-то сделают все возможное… вопрос времени… сколько я продержусь.
- Ванька, ты только спокойно… держись за траву, меняй пучки чаще, и если сможешь, расстегни ремень на штанах… только осторожно, без резких движений… одной рукой, мы сейчас…
Он нащупал небольшую кочку, вцепился в нее и медленно стал подтягивать одну руку к туловищу. Его немного перекосило, но заметного погружения не было. Тогда он решился и, опустив руку в трясину, нашел пряжку ремня, которая, к счастью, была с самым примитивным замком металлическим шпиньком, который для фиксации вставлялся в дырочку. Первое движение пальцев – ремень расстегнулся, второе движение – его конец выдернут из пряжки. Обрадовавшись этому маленькому успеху, он поторопился вытащить руку из трясины и тут же понял свою ошибку. Эта жидкая тварь тут же взяла реванш, втянув в себя его тело еще на десяток сантиметров. Он уже не лежал, а висел. Уровень жижы доходил до середины грудной клетки.
- Кретин! Похоже, потерял несколько минут… зачем это им понадобилось… думать надо, прежде чем советы выполнять… сейчас главное время… от силы минут пятнадцать-двадцать у меня есть.
Что-то шлепнуло по болоту. Он насколько мог повернул голову в сторону берега и краем глаза увидел верхушку дерева, брошенного друзьями, которая лежала в метре от него.
-	Не рассчитали… Эх, коротка кольчужка, - вспомнилась предсмертная фраза одного из воинов Александра Невского. С берега донеслись проклятья отчаяния.
-	Вань… ничего, ничего, немного коротковата, сволочь, но мы сейчас новую срубим, ты только держись… мы быстро, - дрожащим голосом прокричал товарищ.
Трясина сдернула с него сапоги, и они ушли в бездну. Сосущая тяжесть немного ослабла. Он еще раз внимательно осмотрелся и недалеко от правой руки заметил едва видимый в траве обломок ветки, который мог бы стать дополнительной опорой. Появилась новая задача – ухватиться за него.
- А вдруг она трухлявая? Пользы не будет… черт, как давит на грудь… нет, пятнадцать минут не продержаться, а быстрее срубить они не смогут… топорик-то туристический… Господи, не крещенный я, но и не злодей, если ты действительно есть и все видишь, помоги… дай мне еще минут двадцать жизни… всего двадцать минут…
Иван опять перенес опору на кочку, которая почти вся была уже погружена в трясину, и медленно перебирая пучки травы правой рукой, стал подбираться к заветной цели. Это произошло почти одновременно. Он почувствовал, что опора левой руки быстро стала уменьшаться, рванулся и схватился за палку, возликовав, ощущая ее твердость и плотность… Это был обломок, метра полтора длиной и сантиметров десять в диаметре. Его перекосило, только в другую сторону. Иван висел на одной руке над бездной в вязкой торфяной жиже, вцепившись в палку, как на турнике. Над болотом возвышалась только его голова на крепкой тренированной шее спортсмена. Около него стали булькать крупные пузыри с зловонным болотным газом. Перед глазами поплыли цветные круги.
-	Ребята! Все, больше не могу… как у вас… - прохрипел он и тут же почувствовал, как по лицу больно царапнула ветка упавшего на его голову дерева.
-	Успели! – он сконцентрировался, набрал сколько мог воздуха в легкие и, уходя с головой в вонючую жижу, намертво схватился обеими руками за спасительные ветки. В тот же миг его выдернули наружу, и он, сплевывая грязь, сквозь забитые тиной уши разобрал:
-	Ванька! Молодец! Теперь держись до упора, не отпускай, мы раскачивать будем. Его раскачивали, как пробку в бутылке шампанского. Трясина сопротивлялась, не отпуская свою жертву. Чем больше его качали, тем шире вокруг него становилось пространство, свободное от травы. В какой-то момент он почувствовал, что выскальзывает из штанов. И вот он долгожданный миг – его тело вырвалось из смертельных объятий и выскользнуло на поверхность. Без сапог, без штанов, весь в грязи, влекомый тянущей силой, он заскользил по поверхности болота к берегу. Встать на ноги он не смог, они дрожали и подгибались.
Иван сел, но от удара в челюсть рухнул на спину.
-	Ты чего, гад?!
-	Куда тебя понесло, в болото! – и вдруг товарищ хихикнул, потом еще. К хихиканью присоединился второй спаситель. Иван смотрел на них, смазывая с лица жидкую грязь. Через мгновенье и на него накатился приступ неудержимого смеха. Три человека катались на берегу болота, корчась в судорогах истерического смеха.
-	Ой, не могу… без штанов… Ха-ха-ха…
-	Когда… ой… когда нырнул… я думал…. хи-хи-хи…
-	А тренер-то… ха-ха-ха… без сапог остался… ой… ой…
-	Утку-то… утку… ха-ха-ха как доставать…
Иван Иванович, всхлипывая, уткнулся носом во что-то мягкое, так что дышать стало трудно. Он резко перевернулся и… полетел на пол. К нему подбежала Клавдия:
-	Ты чего это? Стонал, стонал во сне, и на тебе, свалился. Здорово трахнулся? Снилось что-то?
Он сидел на полу, ничего не понимая, и вдруг спросил:
- А где моя утка?
Большие голубые глаза Клавдии стали еще больше, и она захохотала:
-	У нас персональных нет. Неужто так приперло… с кровати-то, зачем прыгать… сейчас принесу.
-	Зачем?
-	Слушай, а ты голову не ушиб… забыл для чего утка. Мочиться хочешь? 
Иван Иванович, наконец проснувшись, сгорая от стыда, залез под простынь и пробормотал:
- Извините, пожалуйста, Клавдия Борисовна… мне ничего не надо… я сам… сон тяжелый приснился.
В палате стояла обычная утренняя суета, и тяжелый дух ночных испарений. Пол был уже вымыт, на посту у сестры – идеальный порядок, истории болезней аккуратной стопочкой ожидали докторов, испачканные простыни и повязки больных заменены. Приходили и уходили лаборантки, сестры из других палат, пробегали врачи и еще какие-то люди в белых халатах. Каждый выяснял свои вопросы, что-то искал, куда-то звонил, иногда тихо возмущался.
-	Сегодня же понедельник, обход ПРОФЕССОРА, - вспомнил Иван Иванович, и настроение, угнетенное после такого беспокойного сна, сразу улучшилось.
-	Ну, слава богу, сегодня вырвусь из этого ада… если не на свободу, то хотя бы в нормальное отделение… Оленька придет… жизнь продолжается, господа присяжные, но парадом командовать буду не я.
С опытом прожитого дня он, удачно выбрав момент, привел себя в порядок, не пожалев хорошей порции туалетной воды. Даже шею протер. Завтракать не стал, боясь, что обход может застать его за этим занятием. Зашипела дверь лифта, в коридоре послышался шум.
-	Идут! – небрежно бросила Клавдия и приняла равнодушно независимый вид, словно манекен в витрине супермаркета.
         В палату вошли семь человек. Впереди шел плотный человек, в выглаженном белоснежном халате, без шапочки, в каких-то переливающихся дорогих брюках, которые сбегались внизу над башмаками в некрасивую гармошку. Ранняя лысина была украшена одиноким пучком волос, на лице красовались роговые очки. Двойной подбородок выдавал скрытую под свободным халатом полноту. Лицо было строго непроницаемым. Походка твердой и уверенной. Ошибиться было нельзя. Профессор. По должности. По поведению. По облику. Не было только теплоты и человеческого обаяния. Не хватало доброты в глазах и намека на улыбку в уголках волевого рта. Они подошли к “красавице”. Профессор встал в позу Наполеона, скрестив руки на груди.
-	Что тут у нас?
-	Отравление уксусной эссенцией с перфорацией желудка. Вынужденная резекция 2/3 желудка, пятые сутки, течение обычное, вчера была попытка суицида, хотела выпрыгнуть в окно, сестра поймала, - доложили из-за спины профессора, - сейчас адекватная.
“Наполеон” двумя пальцами подцепил простынку и откинул ее на ноги. 
-	Ну, и что она тут делает? Живот, я вижу, хороший, пятые сутки. Эти свистульки травятся, а мы государственные денежки в реанимации тратим на них. Нормальным больным не хватает… переводите в отделение..
-	Сергей Михайлович, она самостоятельно не питается, ожог глотки, надо инфузионную терапию продолжить, - добавил вынырнувший из-за спины профессора Михаил Борисович. – Я ее оперировал… опасность осложнения высокая… может еще на денек оставим, здесь все-таки препараты есть, а у нас кроме глюкозы ничего нет.
-	Оперировать надо лучше, тогда и осложнений не будет… учитесь деньги считать, пора с социалистическими привычками расставаться. Вызывайте родных, пусть все покупают, и капайте себе, то есть ей на здоровье.
-	У нее здесь никого нет, - подал голос кто-то из врачей.
-	Вот адвокаты вы все хорошие, а организовать подобающее наблюдение, чтобы больные в окна не прыгали, некому. А если бы грохнулась?
-	Сестра же не допустила, поймала.
-	Спасла она вас, голубчики. Мне еще вчера все доложили. Если бы не Нина, я бы вам всем головы пооткручивал, - он попытался изобразить улыбку, - ладно, пусть еще денечек полежит.
             Иван Иванович, слушая этот разговор, никак не мог отделаться от ощущения, что присутствует при чем-то постыдном, неправильном. 
- Ни одного вопроса больной не задал… даже не прикоснулся… Посмотрел и все ему ясно, ПРОФЕССОР! Но она же человек, не кукла! Переживает, плачет… А почему с врачами он так разговаривает?
Процессия подошла к его кровати.
-	Слушаю, - произнес “Наполеон”, вновь принимая, видать, свою любимую, позу. В Иван Ивановиче закувыркался чертенок возмущения. Такое случалось с ним очень редко, особенно в последнее перестроечное время, когда оказаться безработным по воле начальства стало частой реальностью. Но все увиденное и пережитое за последние двое суток что-то перевернули в его душе, сменили угол зрения на многие вещи, и быть кроликом он больше не хотел.
-	Здравствуйте, профессор… здравствуйте, доктора!
“Наполеон” заморгал, оглянулся на врачей, затем снова посмотрел на Ивана Ивановича.
-	Я что-то не то сказал, вы так удивлены! Наверно, больным не положено здороваться с профессором, тогда извините великодушно.
-	Почему же не положено… здравствуйте. А удивлен я фактом, что делает в реанимации такой бодренький мужичок, от которого исходит дорогой запах парфюмерного магазина.
-	Мужичка, между прочим, зовут Иван Иванович, уважаемый Сергей Михайлович, а насчет запаха… я наивно полагал, что это приятней суточного пота.
-	Язвенная болезнь 12-ти перстной кишки, осложненная кровотечением. Вторая язва на малой кривизне желудка, не кровоточила, подозрительная на плюс*, взята биопсия, - перебил словесную перестрелку Сергей Сергеевич.
-	Почему не оперировали? Опять от установок кафедры отходите? Рецидива ждете? А почему зонда нет? Умытый, побритый… у вас отделение реанимации или проспект для прогулок? 
Вопросы сыпались, как монеты из рукава фокусника, и в каждом последующем вопросе металла звучало все больше и больше.
- Сергей Михайлович, а можно мне ответить на некоторые ваши вопросы?
“Наполеон” заиграл мышцами лица.
- Во-первых, на операцию я пока не согласен, так как мне стало лучше, кровотечение остановилось… правда, я в истории болезни расписался, но потом... передумал. Имею я на это право?
“Наполеон”, молча слушая, кивнул.
- Во-вторых, зонд у меня стоял… утром попросил убрать, чтобы привести себя в порядок, - Клава улыбнулась и незаметно подмигнула Ивану Ивановичу.
“Наполеон” повернулся, намереваясь идти дальше.
-	К следующей встрече, Сергей Михайлович, если вы еще будете меня осматривать, я постараюсь не умываться и не бриться, раз вам мой сегодняшний вид не нравится. Вот и все. А теперь я требую перевести меня в другое отделение, - говорил все это Иван Иванович внешне довольно спокойно, в душе содрогаясь от своей наглой смелости. Ему даже стало жарко. В рядах свиты “Наполеона” прошел шумок удивления.
-	Энцефалопатия*, циркуляторная энцефалопатия, - буркнул “Наполеон” и, уже отходя от кровати, на ходу бросил:
-	Нечего ему тут делать, переводите в отделение… философ, - и вдруг улыбнулся довольно человеческой улыбкой. Был у “Наполеона” в арсенале своего вооружения такой прием: при проигрышной или сомнительной ситуации огорошить своего собеседника или слушателей неожиданной, совсем не к месту улыбкой. Сработал прием и на этот раз. Возникшее напряжение в рядах врачебной свиты растаяло, все оживились. Михаил Борисович, не вынимая руку из кармана халата, показал ему большой палец. Клава, как бы случайно, поправила на нем простынку.
-	Наших здесь больше нет, - сказал кто-то из врачей, и все потянулись за направившимся к выходу “Наполеоном”. Иван Иванович перевел дух.
-	И ничего страшного… даже приятно не притворяться, не молчать, а говорить  то, что думаешь. Да-а-а! Поговорили! Ну и что? Дождался обхода профессора… Наполеончик, разжиревший…. постой, постой… “не суди да не будешь судим”. Ну, видок у него, прямо скажем, хоть и ухоженный, но какой-то малосимпатичный. В чем же дело? Лицо маловыразительное, глаза… вот, вот, глаза ледяные, недобрые, не врачебные глаза. Нельзя с таким взглядом подходить к больному.
-	А ты, Иван, не такой простой субчик, как показался… какую свечу нашему фанфарону вставил, молодец. Я пошла домой, счастливо тебе, поправляйся и, дай бог, нам больше с тобой не встречаться, - Клавдия походкой манекенщицы вышла из палаты.
Через минут пятнадцать заглянул Михаил Борисович.
-	Ну, что, бунтарь, успокоился? Не ожидал я от вас… отчитали профессора, как мальчишку, теперь он за нас возьмется.
-	Извините, Михаил Борисович, я вам навредить не хотел… как говорила моя бабушка: “шлея под хвост попала”… сам не думал.
-	Вот что, Иван Иванович! Рискнули мы с тобой, и пока что выиграли полтора суток, но здорово-то не обольщайтесь и будьте осторожней. Переведем в хирургическое отделение, но режим пока постельный… только в туалет. А то, я смотрю вы что-то заактивничали. Шеф-то прав – по реанимации больные гулять не должны, - он измерил давление, посчитал пульс, пощупал живот, довольно хмыкнул и добавил: “Я скажу, чтобы вас в мою палату перевели”.
          Иван Иванович очень обрадовался. Это была награда за спасенное собственное человеческое достоинство. Между ними уже завязались первые ниточки взаимного уважения и доверия, которые вели к душевному контакту, без которого, по большому счету, отношения между больным и врачом становятся ущербными. Михаил Борисович ушел, а Иван Иванович уже прощальным взглядом оглядел палату. Хотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться своей радостью.
- Партизана нет, Клава ушла, сменщицы что-то не видать… - Он посмотрел на “красавицу”, - Как вы? Вам получше?
“Красавица” натянула простынь до глаз, закрывая ожоговые потеки, и кивнула.
-	А меня переводят, - он смущено замолчал, не зная, как продолжить разговор.
-	Я вас попросить хочу, - сиплым шепотом проскрипела “Красавица”.
-	Да, да, пожалуйста!
-	Позвоните 64-46-23, легко запомнить… там Владик, Владислав Владимирович… скажите, что я… что я заболела. Он не знает, думает, что я уехала… пусть придет… скажите, что я все простила. - Она замолчала. Ее зрачки увеличились сквозь линзы скопившихся слез.
-	Обязательно позвоню, сегодня же… - пауза затянулась…
-	А вы ждите, ждите, он обязательно придет… вы такая красивая… то есть я хотел сказать… все заживет, и вы снова будете как всегда… Я тоже хочу вас попросить, - ее тонкие брови взлетели вверх, она проморгалась и выразила лицом максимальное внимание.
-	Дайте мне слово, что больше не будете путать дверь с окном… простите, что напоминаю, но я буду разговаривать с Владиком…
-	Не надо ему говорить… - перебила она Ивана Ивановича, и ее лицо перекосила гримаса душевной боли, - все так глупо… я обещаю.
-	Вот и прекрасно… вас завтра тоже, наверное, переведут, - желая сказать что-нибудь приятное, ляпнул он, и тут же понял свой ляпсус, вспомнив, что она слышала весь разговор Наполеона с врачами.
-	Завтра кушать разрешат и переведут. У вас все будет хорошо. Оперировал Михаил Борисович… он блестящий хирург, я знаю… лучший специалист по желудкам, к нему все хотят попасть… Он меня в свою палату забирает.
-	А вы добрый… спасибо, - просипела она, и вдруг представилась, - Виктория я, Вика, Виктория Цимлянская… когда вы всю ночь задыхались и скрипели зубами я испугалась… а потом, - она остановилась.
-	Как ребенок, свалился с кровати, - закончил Иван Иванович и рассмеялся. 
В палату две незнакомые сестры вкатили каталку.
-	Кто Иванов?
-	- Это я! А этот мерседес-бенц, насколько я понимаю, для меня, - он подмигнул Вике, закутался в простынь и, собираясь лечь, сел вначале на край. 
Ложе каталки по чьей-то халатности оказалось незакрепленным или неправильно было поставлено на упоры. Все произошло мгновенно. С грохотом, вместе с верхней частью каталки Иван Иванович рухнул на пол, непростительно для спортсмена, выставив левую руку вперед, которую тут же пронзила острая боль. Вика взвизгнула. Подбежавшие сестры поставили на место ложе каталки. Иван Иванович, озираясь, сидел на полу. Он улыбался виноватой улыбкой.
-	Чуть не упал!
-	Вы ушиблись? – сестры подхватили его, подняли, - что же вы так неосторожно… ложитесь, мы подержим каталку.
В палату вбежал Сергей Сергеевич.
-	Что случилось? Что тут грохнулось?
-	Каталка упала, - в голос ответили сестрички…
-	А я вместе с ней, - добавил виновато Иван Иванович, - рука болит.
-	А ну-ка, покажите! Так! Тут больно? а так? – он громко ойкнул
-	Вам только этого и не хватало… похоже, перелом луча* в типичном месте… ну дела! А вы где были?
-	Мы к столу отошли за историей болезни.
-	Везите в рентгеновский кабинет, а потом в хирургическое отделение, травматолога вызовите. Снимок левого лучезапястного сустава. О происшествии сообщите заведующему отделением и объяснительную напишите. Это же ЧП.
-	Неужели сломал!? Здорово болит… сестер могут наказать… они-то при чем? Это надо же… второй раз за утро…
Каталка выехала из палаты, которую Иван Иванович покидал уже с другими представлениями о жизни и ее ценностях. И дело было не в сломанной руке, а в человеческих страданиях, которые опалили его душу.

ХИРУРГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

Хирургическое отделение в любой больнице находится на особом счету. На главном. Именно здесь, как ни в каком другом, здоровье больного, а часто и его жизнь, находятся в руках врача, не в переносном, а в прямом смысле слова. Из всех слагаемых успеха, главными в процессе лечения являются руки хирурга с длинными, чуткими пальцами, как у пианиста: с короткими, толстенькими, но удивительно ловкими; с обыкновенными пальцами, на быстро стареющих, от частого мытья в специальных растворах, кистях рук. Они, руки хирурги, могут быть разными, но они не имеют права быть грубыми и неумелыми. На кончике каждого пальца сконцентрированы длинные годы учебы в институте, бесконечные бесплатные дежурства под руководством опытных, старших товарищей, череда выходных и праздничных дней, проведенных над книгами в библиотеках, лабораториях. Здесь скрываются дни, оторванные от общения с любимыми, от семьи, от детей. Бессонные ночи острых переживаний при неудачах, беспощадное самобичевание, ежедневный жесточайший самоконтроль и ежевечерняя работа над собой напоили подушечки пальцев хирурга особой живой энергией, которая в чрезвычайных обстоятельствах по быстроте реакции обгоняет мысль и делает их самостоятельными. Эта энергия переливается в ткани больного, добавляя ему жизненные силы. Энергетический потенциал рук у хирургов разный, который зависит от его образа жизни, от образа мышления, от интеллектуального багажа, который удалось ему накопить. Далеко не каждый человек, закончивший медицинский вуз, может стать хирургом. В этой профессии необходим особый здоровый фанатизм, готовность к постоянному самоограничению, к ранним профессиональным болезням и к очень скромной, малообеспеченной жизни.
О, эти руки хирурга! В голубых ручейках, набухших от повышенного давления, вен, с предельно коротко подстриженными ногтями и тонкой, истертой мягкой кожей. Сколько вы могли бы узнать поцелуев, если бы ваши пациенты не сдерживали своих желаний. Вы умеете быть твердыми и решительными во время операции и дрожите мелкой дрожью от перенапряжения после нее. Вы способны не уставать в течение многих часов, чтобы потом застыть в судороге. Еще не все стихи, посвященные вам, написаны, еще не все песни о вас спеты, еще не все гимны о вас сложены! А если в эти руки вложены современные инструменты и необходимые материалы, они могут достигать таких вершин мастерства и искусства, перед которыми меркнут все чудеса света.
В хирургическом отделении даже воздух другого вкуса. Лекарственный запах есть во всех отделениях, но здесь он настоян на человеческой тревоге, страхе, нередко, и отчаянье, которые, смешиваясь с радостью, счастьем и ликованием, образует такую атмосферу человеческих чувств, какую не встретишь нигде. Она ощущается в глазах и движениях больных и выздоравливающих, в напряженных или предельно расслабленных лицах сотрудников, в самом жизненном ритме этого организма, переполненного болью, страданиями, надеждой и верой. Здесь жизнь каждого больного разделена черной границей на две не равные половины, проходящей через их сознание, нервы и сердце. Через нее их поведет земной апостол с натруженными руками – хирург. И они вместе с ним будут балансировать на этой границе между жизнью и смертью, на границе, разделяющей время на ДО и ПОСЛЕ операции. В хирургическом отделении больные быстрее, чем где-либо находят себе друзей и единомышленников, с которыми нередко потом дружат всю жизнь. Они поддерживают друг друга, помогают ослабевшим участием и заботой, скрашивая тяжелые переживания. Их объединяет страдание! Помоги ближнему, и  тебе воздастся! Этот христианский завет в хирургическом отделении царствует безраздельно, зримо и каждодневно. В любом стаде есть паршивая овечка. И среди больных встречаются страдающие эгоисты, но они, являясь исключением, только подтверждают общее правило…
Отделение экстренной хирургии находилось на седьмом этаже. Иван Иванович не сразу попал в него. Из рентгенкабинета его свозили к травматологам, там наложили гипс на левую руку, и потом уже доставили в палату. Всего в отделении было десять палат, одна из которых выделялась дверью в красивом европейском дизайне с массивной бронзовой ручкой.
Ему отвели одно из пяти мест, у окна справа. Иван Иванович осмотрелся. Светло, холодильник, в маленькой прихожей дверь со следами вырванного запора, ведущая в туалет. Треснутая, но чистая и потускневшая раковина с двумя разномастными кранами и кусочком хозяйственного мыла. На потолке мозаика из мелких участков треснувшей и вздувшейся штукатурки. Симметричными рядами торчали пеньки противопожарной сигнализации, от некоторых из них свисали концы оборванных проводов. Паутин нигде не было. Пол был покрыт линолеумом с протертыми проплешинами и несмываемыми пятнами непонятно происхождения. Над каждой кроватью виднелся щиток с остатками того, что когда-то было лампами индивидуального освещения, и с металлическим тумблером, которым, в первые годы работы больницы, можно было вызвать дежурную медсестру. Это достижение человеческой цивилизации, в скором времени, с успехом было заменено граненным стаканом, звонко звучащим от алюминиевой чайной ложечки. Постельное белье, в мелких синеньких цветочках, не вызывало ни каких отрицательных эмоций… О ремонте, который был еще в советские времена, стены давно забыли, но персоналу удивительным образом удавалось поддерживать приятную чистоту. Иван Иванович остался довольным от первичного осмотра.
- Нормальная палата, не люкс, но жить можно, - он поймал себя на слове “жить”. – Ого! Адаптация, похоже, идет успешно. Я уже жить здесь собираюсь. Ну, не жить, так пережить всю эту передрягу!
На одной из кроватей лежал молодой человек и читал книгу, другая аккуратно заправленная, без единой складки – была свободной. В палату вошли два человека в вылинявших, когда-то голубого цвета, пижамах. Они возбужденно продолжали спор:
-	Ты чо сравниваешь Афган и Чечню?..
-	Понимаешь, все дело в фанатизме… фанатик, не важно с какой целью он воюет, он всегда идет до конца… вспомни японских камикадзе… Что в Афгане, то и в Чечне – война с фанатиками…
-	О! В нашем полку прибыло, - Иван Иванович узнал героя сражения в приемном покое, - Это, ты, мужик, здорово! А я тебя потерял, уж грешным делом подумал… а выглядишь ты получше. Ты где обитал-то?
-	В реанимации, гори она синим пламенем.
-	Ничего себе! Здорово тебя прихватило! Ну давай знакомиться: Григорий!
-	Иван… Иванович!
-	А меня прооперировали. Доктор-то прав оказался. Аппендицит вырезали… видишь уже бегаю, а что это у тебя с рукой…
-	Подскользнулся, упал, очнулся – гипс.
-	Поня-я-тно! – Гриша подсел на кровать Ивана Ивановича, а второй спорщик лег и зашуршал газетой.
-	Слушай, Иван! Ты это… - он понизил голос, - о приемнике помалкивай… лишней трепотни не хочу. Если из милиции придут, расскажешь что видел и слышал, а остальным не к чему.
-	Я понял! А ты… не ранен?
-	Ты куришь? – Иван Иванович отрицательно покачал головой.
-	Молодец! А я сандалю. Пойдем покурим.
-	Они пришли на лестничную площадку запасного выхода, которая давно превратилась в мужской клуб, заседания которого происходили между процедурами и обходом врачей. Здесь обсуждалось все. Предстоящие операции или выписка, настроение врачей, их костюмы, прически. Особо горячо – наступившие после операции осложнения. Это были заседания народного суда, безграмотного и безжалостного. Судачили о сестрах, обсуждая их женские прелести и умение ставить уколы, рассказывали анекдоты, спорили о политике и о преимуществах того или иного коньяка, приготовленного для благодарного подарка. Здесь выносились вердикты доверия хирургам, основанные на личных впечатлениях, как правило, оказывающихся объективными и точными. Но больше всего здесь говорили о своих болезнях, о коликах, приступах, бессонных ночах, о своих опасениях и страхах, о заботах, свалившихся на плечи родных, в связи с болезнью хозяина. Заседали небольшими группами, состав которых менялся, но оставались неизменными темы и неписаное правило “не выносить сор из избы”. Сюда приходили и некурящие, послушать старожилов и узнать последние новости больничного радио. Время от времени, выделялись лидеры, все знающие и дающие по всем вопросам консультации, от которых, порой, волосы шевелились под колпаками хирургов. Таких всезнаек врачи стремились выписать, как можно побыстрей. Сидели обычно на ступеньках лестничного пролета, предохраняя свой зад квадратиками картона, которые каждый день санитарки выбрасывали в мусоропровод и которые ежедневно появлялись вновь. Григорий с Иваном попали в перерыв между ассамблеями. Присели. Гриша закурил сигарету.
-	Вот что Иван… Ты мужик вроде правильный… хоть и слабый, но не нытик… у меня на людей нюх тренированный… короче, симпатичен ты мне, и я тебя предупредить должен. Ты ведь ничего не понял, что произошло в приемнике.
-	Как ты жив-то остался? Я же видел, как ты упал…
Григорий пошурудил в кармане куртки, вытащил какую-то цвета каленой меди круглую штуку и ласково ее погладил.
-	Вот она, моя спасительница… в нагрудном кармане рубашки лежала… облажался я там, Ваня… десантник хренов, - он жадно затянулся, - ведь знал, что Малыш без пушки не ходит.. на, смотри…
Это была круглая толстая медаль, выпущенная в честь пуска Волжского автозавода имени 50-летия СССР в Тольятти. На ее лицевой стороне была изображена кисть руки, держащая фирменный знак завода. В центре этого знака зияла глубокая с рваной бороздой впадина.
-	Я после Афгана в детство ударился… памятные медали стал собирать. Мне ее друг на юбилее подарил… получилось, что жизнь мне этим спас… Теперь это будет самой дорогой вещью в моей коллекции, - он взял из рук Ивана Ивановича медаль, аккуратно завернул ее в носовой платочек и спрятал в карман.
-	Теперь о главном, Иван! … Ты стал невольным свидетелем позора Малыша. Я его давно знаю… еще с Афгана, вместе воевали, в разных ротах… долго рассказывать… предал он меня… из-за него я в плен попал… вообщем, скурвился гад, и себе, и мне всю жизнь переломал. Я его, суку, два года искал, а он, падла, рядом жировал в полулегальной банде. Ну,  теперь, они фирмами называются, - Григорий надолго замолчал.
Иван Иванович сидел неподвижно, боясь спугнуть, этот порыв откровенности.
- Ты сидишь и думаешь, что это Гришка языком метет, …хочу, чтобы ты мне поверил… Малыш свидетелей своего позора в живых не оставляет… все, кто знал о его предательстве, уже не с нами… Ни женщин, ни больных, никого не щадит, сволочь. Работает чисто, профессионально… у ментов на него всякая мелочь и ничего серьезного… в авторитеты метит… Может быть, я и в перебор иду, но все равно, хочу тебя предупредить – будь поосмотрительней… поверь, это не пустой треп.
Иван Иванович не испугался, так как душу захлестнуло чувство глубокой благодарности к сидящему рядом малознакомому человеку, который предупреждает его о какой-то опасности, в которой он не совсем разобрался.
- Спасибо, Григорий… я понял… а что мне делать-то?
Григорий рассмеялся заразительным смехом. 
- Ничего не делать, держать хвост пистолетом, а нюх держать по ветру. На всякий случай, … я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал. Все будет нормалек, Ваня. Недельку я буду рядом, а там может менты сработают. Поживем – увидим. Еще не вечер… Ты-то как? Почему в реанимацию заперли?
Свежие впечатления двух прожитых дней хлынули из Ивана мощным потоком с деталями и подробностями. Отвечая Григорию взаимной откровенностью, он говорил и говорил, восполняя пережитый дефицит общения. “Десантник” слушал внимательно, удивлялся, поддакивал.
-	Слушай! А к нам твой “Наполеон” ни разу не заглядывал… странно!
В клуб стали подтягиваться завсегдатаи.
-	Любаша-то новую прическу сделала, специально без колпака ходит.
-	Да на нее хоть корону надень, вывеска страшнее динозавра.
-	Мужики, а мне опять клизмы назначили, - грохнул взрыв смеха. _ Вам смешно… доктор говорит, что первый раз, что-то в кишке не рассмотрели.
-	Любашу попроси, она классно сделает, это ее хобби.
-	Ей другой хобби требуется, побольше и потолще… ты что куришь? Ого! Круто – “Парламент”, как говорится: “дайте, пожалуйста, спичку, вашего табачку закурим”.
-	А мой доктор после операции прилетел вздрюченный весь, злой, как Цербер, на санитарку набросился за то, что на свободной кровати постель не поменяла, а как она поменяет, если ей хозяйка простыни не дала.
-	Чего удивляешься… видать, обшивку прожгло… достается им… крутятся с нами до вечера, а зарплату, я слышал, опять задерживают…
-	Дурдом, а не государство. Рубит сук, на котором сидит. Образование и здоровье – это будущее нации, а у нас учителя и врачи в анусе…
-	Где?
-	В жопе, понял… Гроши получают, да и те задерживают. Моя красотка десятый заканчивает, говорит, пойду в медицинский, так я ей прямо заявил: “Хочешь быть нищей – иди, но на меня после института не рассчитывай”.
-	А она?
-	Она!!! На тебя, говорит, и сейчас рассчитывать сложно… прошло, говорит ваше коммунистическое время… мужа, говорит, богатого искать буду.
-	Молодежь сейчас шустрая, моя архитектурный закончила, а пристроилась через подругу в банке… такие деньги получает, какие мне и не снились.
-	Мужики, а что такое “гипертофия”. В сердце у меня нашли. Пошаливает оно у меня. Страшно что-нибудь?
-	О!! Вызывай священника и молись.
-	Серьезно! Не, без шуток, что это такое?
-	“Гипертрофия левого желудочка” – вот что, деревня! Как тебе объяснить. Когда орган много работает, он увеличивается… вот сердце твое от перегрузки и увеличилось.
-	А почему другой орган от перегрузки уменьшается, лучше бы, как сердце!
-	Да, ну вас! вам бы только поржать…
-	Еще и пожрать, желательно повкуснее, кстати, моя фрукты притаранила, в обед покайфуем.
-	Что загрустил, что-то молчишь сегодня?
-	Решили завтра оперировать… попросили в истории болезни расписаться… может я себе приговор подписал… муторно как-то.
-	Ну, это ты брось… все будет в ажуре, вон сколько вокруг тебя врачей крутилось. Одних обследований – море, и УЗИ, и КТ, рентген, ФГС. 
-	Профессор два  раза смотрел. 
-	Это не профессор, а доцент. 
-	Это еще лучше, он же пашет, как папа Карло, а профессор больше
________________
-	*УЗИ – ультразвуковое исследование. КТ – компьютерная томография 
-	
-	
-	поучает, руководит. Перестань… плохое настроение, говорят, тоже влияет на результат. Слушай, а может быть, пятьдесят грамм… коньячку, у меня есть в заначке. Перед сном примешь, будешь, как младенец, спать.
-	Спасибо! Хорошая мысль… мне действительно выспаться надо.
-	Мужики! Я завтра выписываюсь… “Прощай, мой табор, пою тебе последний раз”. Может, кому приемничек оставить… хорошо вечерком музычку послушать… и не мешаешь никому.
-	Насовсем, что ли?
-	Шустрый какой? Я не Рокфеллер. и даже не новый русский! Оставлю телефон, перед выпиской позвоните – встретимся. Будет за что выпить!
-	Молоток! Это по-нашему, по-русски… давай номер.
-	Слушайте, а что это нашу хирургиню не видно. Куда она исчезла?
-	Учиться поехала, в Питер! Вот баба! Пашет, как конь, по десять дежурств в месяц.
-	А ночью вообще не спит. Операций нет, больные не поступают, а она, как заводная, по палатам шастает. Другие дрыхнут без задних ног…
-	А что передние бывают?
-	Какие передние?
-	Ты говоришь – “без задних ног”, а передние бывают?
-	А! Конечно бывают. Когда крепко переберешь, задние отказывают, тогда домой приползаешь на передних.
-	Как ее мужик такую работу переносит?
-	Да нет у нее никакого мужика, и семьи нет, с матерью живет.
-	Я считаю, что вообще женщинам в хирургии делать нечего. Мужское это дело. Женщина семью держать должна, рожать, детей воспитывать, а мужик должен обеспечить ее жизнь. Ну какая у нее может быть семья, если она в отделении пропадает день и ночь.
-	Ты что думаешь она старая дева?
-	Не проверял, не знаю! Да, если бы она захотела иметь ребенка, для нее это не было бы проблемой. У ней же все в порядке и при ней. Только не может она этого себе позволить. Времени на ребенка работа не оставляет. Не-е-ет! Нечего бабам в хирургии делать!
-	Но она же классный хирург. Говорят, осложнений у нее меньше всех. И вообще, мне нравится, как она ласково разговаривает, перевязывает, живот щупает, не щупает, а прямо ласкает. Может быть, просто запретить им дежурить и работать больше, чем на ставку… с этим я согласен, но полностью убирать женщин из хирургии нельзя. Мужики тогда тут совсем оборзеют… им дама нужна, чтобы тормоза держали.
-	А ты знаешь, что наш “Борода” в эластических бинтах оперирует?
-	Нет? А зачем?
-	Затем, что у него вены на ногах расширены, в палец толщиной… я случайно видел, когда он перебинтовывался. Вот к чему приводит работа в операционной. Ты что хочешь, чтобы женские ноги были с этим безобразием?
Григорий молча слушал, докуривая третью сигарету. Иван Иванович, как новичок, тоже молчал жадно впитывая все новости.
-	Новенький? Закуривай!
-	Спасибо, не курю… уже полтора года… язва у меня.
-	А чего это у тебя с рукой… гипс совсем свежий, у нас же не травматология…
-	Подскользнулся, упал, проснулся – гипс, - улыбнулся Иван Иванович.
-	Мужики! У нас бриллиантовая рука появилась, - подхватил шутку собеседник, - сейчас камешки ковырять будем!
Неожиданно дверь на лестничную площадку открылась и в нее заглянула пожилая санитарка:
-	Курильщики, по местам, щас Михаил Борисович на обход пойдет.
Все торопливо побросали сигареты стали расходиться.
Григорий медленно поднялся, придерживая низ живота справа.
-	Пошли, сегодня обход заведующего… вообще-то он частенько забегает, но официальный обход по понедельникам… похоже, я лишка походил, шов разнылся.
В коридоре они встретили сестру с полотенцем на руке, как у официанта. Она строго посмотрела на Ивана Ивановича:
-	Вы почему ходите, у вас полупостельный режим, я пожалуюсь Михаилу Борисовичу.
-	Светочка! Не серчайте, это ведет к морщинкам. Вы же не хотите, чтобы на вашем прекрасном личике появились морщинки? Маленькая ознакомительная экскурсия… я зачинщик… простите великодушно, - Григорий с лицом светского ловеласа опустил в карман халатика Светланы небольшую плитку шоколада. Сестра сдлелала вид, что ничего не заметила.
-	 Ложитесь, ложитесь быстренько… на первый раз прощаю.
Они пошли в палату. Григорий мимоходом посоветовал:
-	Рекомендую запастись… здесь весь женский персонал сладкоежки.
Молодой человек продолжал читать, а второй больной возился с пакетом какого-то сока. Улеглись. Потянулись минуты ожидания. Иван Иванович не знал, что ему ждать от обхода, но неприятные ассоциации от общения с “Наполеоном” портили настроение. Еще этот странный разговор с Григорием… какая-то опасность… неужели это серьезно… позвонить надо не забыть домой к Владику… Слушай, Гриша, а где здесь позвонить можно?
-	На посту телефон, в город через пятерку.
-	Светка не разрешает звонить, говорит, что телефон служебный, - подал голос молодой человек.
-	Потому и не разрешает, что она для тебя “Светка”, а вот если бы – “Светочка - цветущая веточка” - звони сколько хочешь! Учись, Каля, у старших разговаривать с людьми, в жизни пригодится.
-	А чего это с ней антимонии разводить, сестра и есть сестра, чего ей жалко что ли.
-	Да ты, Колян, просто невоспитанный дурачок, по своей глупости и на нож наткнулся. – Парень зло блеснул глазами.
-	Ты глазками-то не зыркай, я не хочу тебя обидеть, - Григория перебил другой больной:
-	Людей уважать надо, Коленька, тем более тех, кто за тобой ухаживает.
-	Я их не просил об этом.
-	Ну, как тебя назвать… опять дурак. Тебя еле живого подобрали на улице, прооперировали, к солнышку вернули, а ты… - парень повернулся к собеседникам спиной.
-	Обиделся! Вот, Иван, перед тобой типичный представитель современной молодежи, - пафосно произнес Григорий и подмигнул.
-	Я не представитель, - через спину зло бросил парень, - я сам по себе, и хватит читать мне морали, дома воспитывают… так еще и здесь, надоело до чертиков. Сам разберусь, не маленький.
-	Вот это другое дело, Коленька, молодец! – опять подключился к разговору любитель фруктового сока. – Разберись, обязательно разберись, чтобы дальше глупостей не наделать. У меня такой же растет, ершистый… они сейчас все такие… без стержня… веры никакой, все рублем измеряют. Забыли в России, что такое Честь, Совесть, Гордость… спроси любого, мелодию государственного гимна напеть не смогут.
-	Ну, это ты хватил, - хмурясь, возразил Григорий. – Многие забыли, но не все… большие деньги – это такое же страшное испытание, как и власть… пьянят, едрена вошь.
-	Отпустили вожжи у лихой тройки-России, вот ее и понесло… нет нельзя в России без твердой руки… к демократии ее готовить надо, медленно, постепенно.
-	Вот с этим я согласен, - подключился Иван Иванович к разговору, - мне кажется, демократия должна быть у граждан в сознании. Никакими декретами ее не внедрить. Должно вырасти поколение, для которого соблюдение законов будет также естественно, как дышать. Без этого тормоза самая легкая дорожка в криминал…
-	Ну, а нам-то что делать? Как жить? – взорвался Коля. – Веры нет, стержня нет, к демократии не готовы… значит вы нам, дорогие предки, одну дорожку оставили – воровать, предавать, грабить… вот за это вам земной поклон, огромное спасибо, осчастливили.
-	Не пыли, Колян! – Григорий сел на кровати, - ваше поколение, конечно, попало в крепкую мясорубку, устоят сильнейшие. Рецепта нет, главное знать… для чего ты землю топчешь, для чего и для кого. Думать надо, тогда и стержень появится…
-	Главный стержень у меня в штанах, а все остальное – гори синим пламенем, - криво улыбнулся Коля. – Вам бы в Думе заседать, а не здесь валяться… я хочу для себя жить, а не для кого-то, и жить красиво. 
-	Значит, слабак ты, ждать и терпеть не умеешь, тарелочку с голубой каемочкой ждешь…
-	Коленька! А можно тебя спросить, раз уж у нас такой интересный разговор пошел, - допив сок, вновь включился в разговор сосед Григория, - как ты понимаешь счастье? Ну, что это такое по-твоему, счастье!
-	Кайф! Вот это счастье!
-	А как же любовь, работа, красота?
-	А вы знаете, что такое любовь под кайфом? …не знаете, а я знаю… Это даже словами не выразишь… сверхчеловеком становишься… и красота кругом неописуемая. В любой момент я себя счастливым могу сделать, без всякой работы. 
Григорий зачем-то крепко протер себе виски, поморщился и вздохнул.
-	Твое счастье, Колян, я давно понял, как только тебя привезли, и мы за тобой ухаживали. Ты же во многих скрытых местах клопиками покусан…, знаю я эти следы, сам полгода в Афгане… счастливым был, может быть, благодаря этому и выжил.
-	Вы были в Афгане?! – ахнул Коля.
-	И на первой Чеченской войне, правда, всего три месяца… ранили.
-	Вот это жизнь! Вот это я понимаю! Значит, вы тоже знаете, что такое счастье!
-	Сосунок ты, Коля, зеленый и мозги у тебя зеленые от твоего счастья, - неожиданно зло и резко сказал Георгий, - не жизнь это была, а грязь, вонь, пот и кровь, смерть друзей и постоянный страх, не отпускающий даже во сне. Только кайф и помогал от него отдохнуть. Кайфовое счастье – это животное чувство без крыши… - Григорий вдруг всхлипнул, его лицо перекосила маска страшной судороги, на губах появилась пена. Он упал на пол. Вначале тело выгнулось дугой, а затем оно забилось в судорогах. Иван Иванович и сосед Григория бросились к нему, пытаясь удержать. Коля заорал диким голосом:
-	Помогите, скорее сюда, помогите!!
В палату вбежало несколько человек. Михаил Борисович взглянул и выдохнул:
- Приступ… эпилепсия, крепче держите голову, чтобы не разбил, ах, черт, Света, быстро роторасширитель, он язык прикусил.
Пока Света бегала за инструментом, Григория держали четверо мужчин, а Михаил Борисович ложкой безуспешно пытался разжать челюсти больного. Повязка на животе у Григория промокла кровью. Его продолжали терзать приступы судорог, но их интенсивность постепенно угасала. Прибежала Света. С большим трудом удалось освободить прикушенный кончик языка. Одновременно с этим, сестра сделала два каких-то укола. Постепенно Григорий затих.
- Каталку! В реанимацию, а потом в операционную… швы не выдержали, у него кишечник под повязкой.
Григория увезли, а в палате повисла тяжелая тишина. Коля лежал бледный, его подбородок вздрагивал.
-	Почему его так… мы же просто разговаривали, если бы я знал…
-	Не волнуйся, ты здесь ни причем. Это у него после ранения в голову, раза два бывает в году, он меня предупреждал… словно чувствовал. Иван Иванович сидел на кровати, оглушенный происшедшим. Его нервная система, испытывая запредельные нагрузки в течение нескольких суток, стала быстро включать спасительное торможение, переводя сознание на безопасный уровень, где не было эмоций, вопросов, рассуждений. Действительность воспринималась через какой-то фильтр, который пропускал только факты, без оценок… Прошло полчаса. В палату никто не приходил. Коля лежал, уставив взгляд в потолок, словно пытался там что-то рассмотреть. Сосед Григория достал из тумбочки очередной пакет фруктового сока. Иван Иванович лежал с закрытыми глазами, занимаясь аутотренингом, упорно себя убеждая, что жизнь прекрасна и удивительна. В окне замелькали снежинки. Парочка сизых голубей на уличном подоконнике устроило любовное свидание. Крупный сизарь, распушив хвост,  трубно урчал, обхаживая грациозную голубку.. Она кивала ухажеру миниатюрной головкой и вдруг вспорхнула, оставив сизаря в крайнем удивлении. Опомнившись, он взлетел догонять свою избранницу… Тут же их место заняли несколько шустрых воробьев-попрошаек, которые, найдя маленькую корочку, устроили вокруг нее настоящую драку. Они так громко чирикали, что Иван Иванович открыл глаза. В это время одному воробью с коротким хвостом удалось схватить корочку и улизнуть от собратьев.
-	Чивик прохвост – драный хвост! – вспомнил он героя своих выдуманных рассказов, которые сочинял для своей дочери, когда она еще в школу не ходила. Мысль о дочери наполнили сердце теплотой и тревогой.
-	Как она там, в своей солнечной Австралии, что-то писем давно не было. 
            В дверь постучали и тут же ее открыли. Вошла женщина, в которой Иван Иванович тут же узнал жену Григория, но ее имя, какое-то не совсем обычное, он вспомнить не смог.
-	Здравствуйте! А где Гриша? Курит, наверное?
Все молчали, не зная, как сообщить ей о случившемся.
-	Проходите, присаживайтесь, - наконец решился Иван Иванович, - Григория нет, его перевели… временно перевели в реанимационное отделение. 
-	Зачем? – спокойно спросила Фрося.
-	Приступ у него случился, здесь у нас в палате…
Женщина сидела, опустив низко голову, неподвижно, как изваяние.
-	Хорошо, что в палате… повезло, а то прошлый раз на улице… побился весь… голову не ушиб? – она подняла глаза, полные боли и тревоги.
-	Нет! Мы ее поддерживали, - включился сосед Григория, - вы поговорите с Михаилом Борисовичем, он вам все подробно расскажет. И не волнуйтесь, все будет хорошо.
-	Я не волнуюсь… привыкла уже, теперь месяцев шесть можно быть спокойной… Я оставлю пакетик, тут ему сигареты, фрукты, печенье… все, что он просил.
-	Хорошо, поставьте в холодильник.
-	До свидания, поправляйтесь, - она посмотрела на Ивана Ивановича, - рада была вас увидеть… Гриша переживал… выздоравливайте, я пойду с врачами поговорю, может быть, что-то из лекарств надо. Фрося ушла. После нее в палате осталось облако женской верности, надежности и удивительной душевной силы, которое обволокло старших мужчин благодатной аурой и направило их мысли к своим женам.
-	Надо же Оле позвонить! – спохватился Иван Иванович, - обход-то у нас будет или уже нет?
-	Заведующего, скорее всего нет, может быть Галина Андреевна забежит. При упоминании этого имени Коля оживился.
-	Вы же еще не знаете нашей знаменитой Галочки. Ходячий бюстгальтер! 
         “Вспомни черта – он тут же выскочит” – говорит народная мудрость. Дверь открылась и появилась Галина Андреевна. Иван Иванович узнал женщину, которая осматривала его в приемном покое. Он непроизвольно покраснел.
Вначале в дверном проеме показался ее знаменитый бюст, а вслед за ним уже и вся Галина Андреевна. Она не успела дойти до первой кровати, как в палату заглянула Светлана.
-	Галина Андреевна, мыться в операционную, Михаил Борисович уже ушел!
-	Особые жалобы есть? Нет! Хорошо! Продолжаем лечиться, а я к станку, - она гордо вынесла свои сжатые в маловатом лифте колышущиеся прелести. 
-	Как только они ей у операционного стола не мешают?.. какая фемина… телефончик я у нее выпрошу, - Коля от предвкушения очередной победы быстро потер ладонями.
-	Петушок! Не по тебе курочка, задохнешься в этих холмах, - захохотал любитель фруктовых соков, опорожняя очередной пакет.
-	Артур Феоктистович, а у вас отравления от сока не будет? Еще утро, а вы уже третий пакет закончили.
-	Чистейший натуральный сок, без консервантов – это сплошные витамины, молодой человек, улучшающие все функции организма, кстати, и любовные тоже. Так что рекомендую.
Иван Иванович, не дослушав дискуссию по поводу фруктовых соков, отправился на поиски телефона. На посту сидела незнакомая медсестра.
-	Здравствуйте, в смысле будьте всегда здоровы, я новенький, Иван Иванович. А вас как зовут, если это не военная тайна?
-	Зовите Любой, ухаживать не пытайтесь, у меня друг есть, боксер… какие проблемы?
-	Кратко, точно и почти интеллигентно. Тоже буду краток. Разрешите домой позвонить? Люба улыбнулась
-	Все вы домой звоните, а потом дамочки приходят, которые даже фамилии не знают. .. только быстро, пока Светы не видать, она не разрешает, - игриво согласилась Люба, оставаясь на месте.
Иван Иванович приподнял брови.
- Мы, что хором будем разговаривать? 
Любаша фыркнула и ушла по своим делам.
- Алло! Алло! Оленька, это я, здравствуй, я звоню из хирургии, меня уже перевели… Алло! Это я – Иван, что с тобой… голос у тебя какой-то… Оля! Оля! Ты что, плачешь?.. Что случилось?.. От радости? Что-то радости я в твоем голосе не уловил… ну, перестань, родная, все хорошо, кровотечения больше не было… ну, болит маленько, да я уже привык к этой боли… ерунда. Слушай, звякни на работу, предупреди, что я заболел и, естественно, в командировку не поеду… все-таки мне твой голос не нравится… ты придешь сегодня?.. Не сможешь!!… да нет, ничего, я обойдусь… ну, ладно, до завтра, здесь телефон служебный, занимать долго нельзя. Целую, родная… не переживай, у меня все нормально…, - он медленно положил трубку и ослаблено опустился на стул, интуитивно чувствуя неотвратимость какой-то беды, несчастья или катастрофы. В душе появилась глухая тяжесть. Вспомнилось предостережение Григория. Разыгралось изжога, в желудке резко запекло, подкатила тошнота. Непроизвольно сутулясь, он побрел в палату, мучаясь в догадках. Иван Иванович привык доверять своему шестому чувству, но сегодня он всеми силами хотел заглушить его, подавляя разумом просыпающуюся болезненную фантазию…
В палате прибавился новенький. Мужчина лет пятидесяти, не бритый, с набухшими мешками под глазами. Не трудно было понять по его виду, что он пережил бурную ночь в компании богатого Бахуса. На его животе лежал пузырь со льдом. Светлана устанавливала ему капельницу. Артур Феоктистович и Коля молча рассматривали нового соседа. Иван Иванович лег на постель и отвернулся к стене. Разговаривать не хотелось. Мрачное настроение охватило его липкой паутиной, заматывая в кокон раздражительности, злости на себя, на свою судьбу, на появившегося алкаша, на свой вновь разболевшийся желудок… на все и на всех на свете… Ему было плохо. Внутренний дискомфорт, тревога быстро перерастали в физические страдания. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от действительности.
Еще в начале своей спортивной карьеры он выработал в себе прием борьбы с хандрой и тоской, которые были нередким гостями во время длительных сборов вдалеке от дома. Он начинал вспоминать….
…..Друзья отправились на вечерний клев, а Иван Иванович остался в лагере, была его очередь дежурить. Нарубил дров для вечернего костра, навел порядок вокруг кострища, подтянул палатки… Походил, походил… приготовил воду для вечерней ухи, начистил картошку, дрова сложил аккуратной поленницей. Дел больше не было. Он поднялся на небольшой холм, к которому с одной стороны подходила стена вековой тайги, а с другой открывался вид на горное озеро, капризами древних стихий разлитое между живописных сопок Забайкалья. Многометровая прозрачность нежно-голубой хрустальной чистой воды с отражениями прибрежных огромных сосен и остроконечных скал; послеобеденная тишина с шепотом легкого ветерка в кронах таежных гигантов-кедров; ровная бесконечно-бурливая песня неподалеку вытекающей из озера речки, несущая свою девственную чистоту владыке – Байкалу; нетронутость и первозданность всего окружающего настраивало на лирический лад. Хотелось стать лучше, чище, добрее. Он очарованно любовался открывающимся с холма видом, не замечая того, что улыбается.
- Надо друзьям какой-нибудь сюрприз приготовить… Компот из голубики… Отлично!
Топорик на поясе, нож в чехле, часы на руке, спички в кармане, ведерко в руках. Рыбаки вернутся часа через три, успею и ягод набрать и сварить.
Нетронутая тайга обнимает пришедшего к ней человека сразу всеми своим запахами, неожиданностями и препятствиями. На первой поляне ягод было мало. Ягодника много, но ягодкой кто-то успел полакомиться. Из-под валежника выскочило два бурундука и, увидев человека, удивленно замерли. Стоило Ивану Ивановичу сделать первое движение, как они исчезли с такой быстротой, что можно было подумать о галлюцинации. Гулко о землю ударила кедровая шишка. Он поднял голову и замер. На него смотрела крупная белка с необычно больших размеров хвостом, который пушистым костром переливался в лучах солнца. Белка сидела на задних лапках у самого ствола могучего кедра и ловко выгрызала орешки из шишки. Иван Иванович цокнул. Непуганый зверек прекратил трапезу, цокнул в ответ и скрылся в густой кроне. Он пошел дальше, от поляны к поляне, удивляясь, что ягод оказалось мало. Поддавшись очарованию тайги, этому колдовскому влиянию, от которого  многие новички терялись в ее дебрях, Иван Иванович забыл об осторожности, не следил за временем, не засекал приметы. Наконец, он набрел на богатое место, где крупные темно-синие ягоды кустились сплошным ковром. Ведерко стало быстро наполняться.
-	Компот будет, зашибись!
Он глянул на часы и не поверил своим глазам. Даже приложил их к уху, не встали вдруг. Три часа пролетело. Он посмотрел на солнце, которое уже готовилось спрятаться за вершинами деревьев. В тайге темнеет очень быстро, а сумерки меняют окружающий мир до неузнаваемости.
-	Срочно домой! 
Иван Иванович огляделся и вдруг с холодком в сердце понял, что не знает, в какую сторону надо возвращаться.
- Еще не лучше! Не хватало заблудиться! Позорник, увлекся, как новичок! Стоп! Вот же этот замшелый пень, мимо которого я проходил, значит мне сюда! А если ошибаюсь? Конечно, я шел не по прямой, но все-таки за три часа можно упороть… Так! Спокойно! Без паники! Пойдем по часам и с зарубками.
Он вытащил топорик из чехла, засек время и пошел в сторону пня, показавшегося ему знакомым. На ходу делал небольшие затесы на стволах. Через 15 минут он забрел в непроходимую чащу и понял, что надо возвращаться. Ведерко с ягодами становилось все тяжелее и тяжелее. Вернулся к пню-обманщику и пошел в противоположную сторону, но уже минут через десять понял, что места совершенно незнакомые. Пришлось вновь по зарубкам вернуться обратно. Сумерки быстро сгущались. Страха не было. Развести костер, переночевать возле него и утром разобраться в ситуации было элементарно просто, но он отбросил эту мысль. Во-первых, хотелось пить, а самое главное – друзья с ума сойдут, кинутся искать… Он выбрал третье направление. Стемнело. Чтобы утолить жажду, стал жевать ягоды. Тайга наполнилась ночными звуками. Что-то шуршало, потрескивало и гудело. Какая-то птица ухнула за спиной так, что он от неожиданности присел. К счастью, вышла огромная луна, но ее тусклый свет не столько светил, сколько придавал совершенно фантастические очертания кустам и упавшим деревьям. Об опасном зверье старался не думать. Шел, механически делая зарубки. Удары его маленького туристического топорика были чужеродным звуком в царстве ночной тайги. Он замахнулся у очередного ствола и остолбенел. В нескольких шагах от него крупный зверь, изогнув спину и припав животом к земле, был готов в следующее мгновение взвиться в охотничьем прыжке. Его не симметричные глаза впились в Ивана Ивановича немигающим холодным светом. Они смотрели друг на друга несколько секунд, которые ему показались вечностью. Иван Иванович хотел закричать, но только беззвучно открывал рот. В левой штанине стало мокро. Это непривычное ощущение вывело его из столбняка и он непроизвольно шмыгнул за толстый ствол, до судороги в пальцах сжимая топорик. На этот маневр зверь не отреагировал. Иван Иванович медленно опустил ведерко на землю. Было тихо. В следующее мгновение, бросив топорик, он подпрыгнул, ухватил за толстый сук и подтянулся. Коварный враг бесшумно успел вцепиться в его штанину. Нечеловеческий вопль прорезал таежную ночь. Иван Иванович отбивался свободной ногой, не чувствуя боли и не расслабляя рук. Послышался хруст порвавшейся материи и он, ощутив свободу, с ловкостью человеческого предка вскарабкался на трехметровую высоту. Отдышался и осмотрелся. Осмотрелся и облегченно расслабился. Перед ним на небольшой полянке лежала коряга, в лунном свете превратившаяся в опасного зверя, с двумя мерцающими гнилушками вместо глаз. На небольшом, но остром сучке болтался кусок оторванной штанины. Покидать свое безопасное убежище не хотелось.
-	Сейчас обознался, но всякое может быть… может привязаться и тут ночь переждать… а как же друзья. 
Внимание привлекло неприятное ощущение мокроты. Стыдиться было некого, но ему стало стыдно.
-	Ничего себе труханул… хорошо еще, что не медвежья болезнь, вот был бы позор… а это подсохнет… пора на что-то решаться.
Он залез повыше и прямо перед собой, напрягая зрение, заметил едва мерцающий огонек костра. Горячая волна радости обожгла душу.
-	Это же наш лагерь! Наконец-то.
Он начал слазить, что получалось у него значительно хуже, чем подъем.
Повис на последнем суку и спрыгнул. Тут же острейшая боль в подвернувшейся стопе пронзила его до самой макушки. Он громко застонал, рухнувши мешком на мягкую хвойную подстилку. Маленький, толстенький обломок ветки, на которой он неудачно спрыгнул равнодушно торчал из толстого слоя иголок…
-	Проклятье! Только бы не перелом… что за невезуха.
Он осмотрел голеностопный сустав, пощупал кости, ничего не понял, но все-таки решил, что перелома нет… Попробовал встать. Было очень больно. Он разделся по пояс, снял майку, ножом нарезал из нее бинтов, связал их и туго забинтовал сустав. Стоять стало чуть легче. Он срубил себе для опоры палку и медленно, осторожно ступая на больную ногу, побрел в сторону лагеря. На душе было противно. Ведерко с крупной, спелой голубикой сиротливо осталось стоять под сосной. Он шел, если его дерганья можно было назвать ходьбой, обзывая себя самыми скверными и грязными словами, какие только знал. Его угнетало не само происшествие, а то, что он превратился в проблему для своих друзей, по крайней мере, на несколько дней. Они должны были утром выходить на маршрут, чтобы успеть к последнему рейсу на “Комсомолец”, ходившему по Байкалу. Боль нарастала, и каждый шаг давался все труднее и труднее. Он уже видел лагерный костер, когда терпенье кончилось. Опустившись на лежачий ствол, он, сгорая от стыда и слизывая языком слезы обиды, закричал, что было сил:
- Ре-бя-та, ре-бя-та, я зде-е-е-есь!
Кто-то тряс его за плечо. Иван Иванович с трудом открыл глаза.
-	Что с вами?! Вы так кричали и дергали ногами?
-	А где ребята?
-	Какие ребята? – Артур Феоктистович внимательно посмотрел в глаза Ивана Ивановича. – С вами все в порядке… вы так беспокойно спали.
Его взгляд прояснился.
-	Ну, блин, - подумал он. – Нашел, что вспомнить… дундук гороховый, “скупердяй”* таежный… как же это я уснул…
-	Спасибо, все нормально… сон тяжелый приснился.
Он вспомнил разговор с женой и, вновь неясная тревога, охватила все его существо.
-	Напугали вы меня! Сначала приступ у Григория, потом вы пришли с каким-то потерянным лицом… словно похоронили кого… и вдруг кричать стали. Воистину понедельник – день тяжелый. Назначат операцию, ни за что в понедельник не соглашусь, в любой день, только не в понедельник.
-	Жареный петух клюнет, на все согласитесь, - подал голос новенький, - Петр я… Филиппович, будем знакомы.
Все представились.
-	Вот и хорошо… по случаю знакомства, по русскому обычаю, пропустить бы не мешало, но, как говорится, хотеть – не значит мочь. Отгулял, похоже, я свое, отгулял и отпил. Видать дозу, мне отпущенную, выбрал до дна. Поджелудочная железа не выдержала… доктор говорит, если еще разок приму, тогда прямая дорожка на операционный стол.
-	Панкреатит у вас, - тоном знатока сообщил Артур Феоктистович, - операция при нем.. ни дай бог… очень опасная.
-	Не пугайте человека, - возразил Иван Иванович, - любая операция не подарочек.
-	Не скажите! Вот у меня камни в желчном пузыре нашли. Дома приступ был, думал, умру, боли жуткие, а привезли, капельницу поставили, и через два часа все прошло, как и не было. Теперь к операции готовят по новой технологии… даже разрез делать не будут.
-	Я где-то читал про филиппинских хирургов, которые руками без инструментов оперируют, - подключился к разговору Коля. – Неужели и у нас так научились.
-	Филиппинские хирурги – это ловкие фокусники-прохиндеи, а я говорю о последних достижениях мировой хирургии. Операцию делают через проколы живота, через специальные трубочки, лапароскопическая хирургия называется.
-	И любую операцию могут так сделать? – оживился Иван Иванович.
-	Не знаю! Мне доктор только про камни объяснил.
-	Откуда они берутся, камни-то? Про камни в почках я слышал, а еще оказывается и в желчном пузыре… Какой только заразы у человека не бывает, - Петр Филиппович убрал с себя пузырь со льдом и повернулся на бок. – Операция такая, наверное, платная?
Артур Феоктистович сделал вид, что не слышал вопроса.
-	Камни из желчи образуются… печень не нормальную желчь вырабатывает, а для ее работы необходимы витамины, фрукты… вот я и нажимаю на фруктовые соки. Меня уже вороти от них, а надо, - он вздохнул и достал новый пакет. 
-	Мужики! А как тут вообще? Питание, персонал… а в карты можно играть? я люблю карты, даже с собой прихватил…
В дверь постучали. Все повернули головы. Стук повторился.
-	Открыто, войдите, - крикнул Николай.
Дверь открылась и Иван Иванович увидел своего закадычного друга Геннадия, с которым они совсем недавно за вечер сумели “уговорить” две бутылки “Абсолюта”. Но сейчас это был человек из другого свободного от болезней мира, человек с воли, из красивой и интересной жизни, ставшей недоступной для него.
-	Здорово, Иван! Еле тебя нашел. Оля сказала, что увезли в хирургию, звоню, говорят в хирургии такого нет… Ну, как ты?
-	Да вот язва моя проклятая закровила, но сейчас получше… говорят, подлечат и к операции готовить будут… слушай, а когда ты с Олей разговаривал?
Геннадий внутренне напрягся и стал из пакета доставать различные свертки.
- Тут покушать тебе прислали наши с работы, на больничном-то здорово не разжиреешь. Иван! Ты это... на нас можешь положиться в любом случае, мы всегда поможем... если деньги нужны... не морщись, дело житейское, не стесняйся - скажи. Я, конечно, не миллионщик, как тебе известно, но штуку-вторую всегда подбросить могу.
- Геннаш — любимый наш, - хихикнул Иван Иванович, - ты это о чем?.. о каком случае, у меня же Ольга есть, она все, что нужно сделает. Ты когда с ней разговаривал. Сегодня?
- Нет, вчера! - как-то очень поспешно ответил Геннадий. - А почему ты спрашиваешь?
- Да звонил я ей сегодня. Что-то настроение у нее аховое... Ну, ладно. Что новенького в отделе? Кто в Киев полетел?
- А никто! Похоже нам нос подрезали, кто-то более выгодные условия предложил. Позвонили с фирмы и поросили командировочку перенести, а о сроках, мол, потом договоримся.
- Вот, черт, как я не вовремя свалился. У меня ребята надежные в Киеве есть, кореша по спорту, они бы могли разведать, что к чему.
- А ты, Иван, все выбрось из головы. Твоя сейчас забота - поправиться, а все остальное СИБУРДА, как говорит наш директор, симуляция бурной деятельности. Тебе еще сил потребуется, ого-го! Ну, ладно, Ваня, мне бежать надо. Наш Цербер меня только на часик отпустил, передачу вот отвезти. Ты только держись... мы и Оле поможем, - он быстро пожал руку и, не попрощавшись ни с кем, вышел.
- Что это он все о какой-то помощи толдычит, словно не договаривает что-то. Да нет, он всегда таким был. Для друзей последние штаны отдаст. Надежный кореш! Подозрительным я стал, везде мне загадки чудятся, - Иван Иванович старался заглушить свой внутренний голос, который невнятно нашептывал ему что-то тревожное, неприятное...
- Какие молодцы ваши сотрудники, - подал голос Артур Феоктистович, - в наше время это редкость... 
Заботы, проблемы, вопросы, накопившиеся за два выходных дня, превращали, как обычно, понедельник в хирургическом отделении в напряженный и непредсказуемый день. Вновь поступившие больные требовали особого внимания, предстояла большая выписка, общий обход, после которого каждый доктор получал от заведующего по заслугам, а иногда более того, если у него не выдерживали нервы. Кроме того, надо было оперировать, перевязывать больных, клянчить в аптеке лекарства для отделения, отвечать на бесконечные телефонные звонки родственников, утрясать график дежурств. Больные, чувствуя напряженность рабочего ритма врачей, старались в этот день особенно не докучать им своими проблемами, чтобы не нарваться на торопливый формальный ответ. Два организма: коллектив сотрудников отделения и больные, функционировали по своим законам и правилам, соприкасаясь кратковременно для решения общих задач, чтобы потом вновь уйти в свободное плавание по разным фарватерам. Они функционировали во многом независимо друг от друга, но в то же время существовать по одиночке не могли.
В течение всего дня Иван Иванович чувствовал себя неважно. Разнылась сломанная рука, которую он растревожил, неоднократно пытаясь пользоваться ею, во время приступа. После обеда появилась упорная отрыжка и изжога. В желудке тлеющие угли вновь языками пламени стали лизать несчастный орган. В горле першило. Но больше всего его угнетали мысли об Оле. Он несколько раз решался на повторный звонок, но потом малодушно останавливался, подчиняясь непонятному страху. К концу дня он уже почти не сомневался в том, что  Оля что-то неприятное скрывает, не хочет его волновать, не понимая, что подвергает его пытке неизвестностью. Богатое воображение Ивана Ивановича беспрестанно рисовало одну картину страшнее другой. 
Врачи больше не показывались. Пустая кровать Григория, на которую постоянно натыкался взгляд, неоднократно возвращала его к происшествию в приёмном покое. Неприятный храп с подсвистом Петра Филипповича периодически бил по напряженным нервам.
Читать он не мог, начинала болеть голова. Несколько раз забегала Света, приносила лекарства, делала уколы, ставила капельницы. Эти кратковременные деловые минуты светлыми мазками ложились на тёмный мрачный холст душевной картины Ивана Ивановича. Светлана была неразговорчивой, но очень опытной сестрой. Делала всё аккуратно и профессионально быстро. Внешне она была бесцветной молодой женщиной, о которых быстро забываешь. Ивану Ивановичу расхотелось звонить знакомому Виктории Цимлянской из реанимации и он передал её просьбу Светлане,  которая незамедлительно её выполнила. 
Закончился рабочий день. В отделении остались дежурные врачи и сёстры, большинство больных дремало.  Время посещений ещё не наступило. Пришёл предвечерний покой без суеты,  беготни и громких разговоров. В сестринской чаёвничали с шоколадом и последними больничными сплетнями. В ординаторской на компьютере играли в преферанс и разгадывали кроссворд. Все наслаждались покоем и выдавшейся передышкой, прекрасно понимая, что в любой момент она может взорваться и перерасти в напряжение сил. Иван Иванович безуспешно пытался уснуть. Неожиданно нестерпимо захотелось курить, что ещё больше усилило дискомфорт. Затихшая после укола боль в животе, вновь стала нарастать,  но она сменила характер своей атаки - меньше жгла, а больше сверлила. Иван Иванович свернулся калачиком, прижимая колени к животу. Не помогало. Он хотел сходить на пост к сестре, но пытаясь встать почувствовал такую резь в желудке, что у него потемнело в глазах. Покрывшись липким потом он рухнул на кровать. Соседи дремали. Иван Иванович мысленно извиняясь, забарабанил алюминиевой ложечкой по пустому стакану. Несколько минут подождав повторил сигнал, который опять не достиг своей цели. Коля заворочался. 
- Послушай, Коля! Мне что-то совсем не хорошо... Как сестру вызвать? Я стучал... Не слышат.
- Чаи гоняют... Сейчас я потихоньку сползаю.
Коля ушёл, а он затих, закусив губу, чтобы не стонать.
- Проклятье! Так сильно ещё ни разу не болело. Есть не надо было...
Пришла Светлана, что-то дожёвывая на ходу.
- Светочка, извини пожалуйста,.. болит здорово,  поставь укольчик, обезболивающий... Честно, сил нет терпеть. 
Светлана внимательно посмотрела на Ивана Ивановича, посчитала пульс.
- Без назначения врача я не могу, я сейчас его позову,  сегодня Юрий Львович дежурит.
- Я же говорил, у неё снега зимой не допросишься, - прокомментировал Коля, когда сестра ушла, - Юрий Львович разрешит, он ни кому не отказывает. 
Минут через пятнадцать неторопливой походкой в палату зашёл врач. Высокого роста, с копной вьющихся с проседью волос, с намечающейся вечерней щетиной, которая у жгучих брюнетов становится заметной во второй половине дня, с большими живыми глазами и внушительным, но не безобразным носом с горбинкой.
- У кого, что стряслось, славяне? 
- У меня, доктор,.. живот болит здорово, - отозвался Иван Иванович.
Врач подошёл к кровати, после короткого раздумья присел на край и одним пальцем зацепив простынь, стащил её с живота.
- Вас сегодня из реанимации перевели, мне передавали. Не тошнит? Рвоты не было?
- Нет... Изжога. А рвоты не было.
- Как со стулом?
- Никак, не было.
Задавая вопросы Юрий Львович несколько раз ткнул четырьмя пальцами в живот. От последнего толчка Иван Иванович вскрикнул.
- Почему так сильно болит, доктор?
- У вас же две язвы... Обострение... Кровотечения нет и это уже хорошо... Прободение* надо исключать... Сделаем обзорный снимок и посмотрим. Света, анальгин с димедролом по кубику и в рентген кабинет на обзорный снимок брюшной полости...
После укола боль практически не уменьшилась. А после того как его покрутили в рентгенкабинете, она стала завоёвывать новые участки живота. Чем больше Иван Иванович терпел, тем больше ему хотелось уловить признаки 

________________
*Прободение - прорыв язвы через стенку желудка в брюшную полость.

улучшения. Неожиданность нового состояния постепенно растаяла, он уже воспринимал своего нового недруга без испуга, начиная как-то приспосабливаться к его существованию. Появился Юрий Львович с сияющей улыбкой. Он осмотрел всех больных в палате и в последнюю очередь подошёл Ивану Ивановичу.
- Газа в животе нет, так что пока порядок. Как после укольчика? Легче?
- Да трудно сказать, вроде чуть стихло. Она разливается, расползается как-то...
- И постепенно успокоится, - перебил его врач, - постарайтесь уснуть, попозже я ещё вас посмотрю. Держите пузырь со льдом на животе пока не растает.
Он ушёл, что-то непонятное буркнув сестре. Артур Феоктистович достал из холодильника заиндевевший резиновый пузырь, и осторожно положил его поверх простыни.
Держитесь... Вечерами всегда труднее, я тоже думал, что не выдержу,  а ничего - оклемался. 
-Иван Иванович, - подал голос Николай и почти шёпотом добавил, - может травки курнёте, сразу полегчает... У меня есть немного. 
Петр Филиппович резко приподнялся в постели.
- Ты что Колька языком мелешь, ему никак нельзя. А если кто-нибудь стукнет. Вот дурья голова...
- Таких у нас нет, - Артур Феоктистович нахмурился, - а ещё раз услышу или по состоянию увижу - морду точно набью. Ты это учти, Коленька, я такими вещами не шучу.
Пузырь приятно холодил верхнюю половину живота. Пришла Светлана и поставила капельницу с каким-то раствором. Иван Иванович затих, с радостью чувствуя, как вместе с убыванием лекарства в бутылочке стихает пожар в животе. Он постепенно расслабился и закрыл глаза.
- Хорошая штука лед... «Потолок ледяной, дверь скрипучая»...
... «Загадочный ледник холодной дышит пастью, руками трещин готовый нас обнять, наш каждый шаг проверен Толей к счастью, на звон в ушах, усталость можно наплевать»... На усталость можно наплевать. Попробуйте на такую боль в животе наплюйте... А я смогу, я всё смогу... «Я всё сумею, всё смогу, боль разведу руками». 
Иван Иванович не спал и не бодрствовал. Он лежал в полуобморочном состоянии, бормотал стихи, вспоминал песни, занимался аутотренингом, привлекая все свои силы на борьбу с болью.
Тогда на Памире они вышли к леднику на высоте четырёх тысяч метров. Вероятнее всего, это был не сам ледник а его отрог, который огромным застывшим потоком сползал между двумя остроконечными вершинами. Было тепло и по нему журчали многочисленные ручейки. Молодые, любопытные, рисковые, заворожённые фантастическим зрелищем, забыв все правила безопасности, без связки они ступили на его мерцающую под солнцем спину. 
- За мной след в след, - скомандовал опытный Толик.
Причудливые трещины без дна служили водосборниками талой воды. Местами через низ были переброшены ледяные мостики, но Толя аккуратно  их обходил,  иногда делая порядочный крюк. Небольшие ледяные столбики и глыбы самой разнообразной формы, безмолвными солдатами охраняли этот сказочный мир Снежной Королевы, не той, в которой продаются лучшие в стране дублёнки, а Королевы, которая очень не любила дилетантов. Иван замешкался, завязывая шнурок на ботинке. Ребята не заметили этого и ушли вперёд, обходя очередную трещину. Ускорять шаг на высоте 4 тысячи метров, это значит, через несколько минут задохнуться в одышке, а кричать «подождите» Иван постеснялся. Он подошёл к трещине и удивился маневру друзей. Широкая метров в двадцати, она к ногам Ивана извилисто сбегала, резко сужаясь до полуметра. Когда слишком хорошо - это уже не хорошо, - вспомнил он расхожий афоризм, - можно же элементарно перешагнуть, куда их понесло. Толик переусердствовал. Вот здесь я их и догоню. 
Иван подошел к краю трещины, осторожно проверил прочность своего края. Многолетний лёд не вызывал никаких сомнений. Иван шагнул ... и полетел вместе с оторвавшимся ледяным карнизом вниз, который на противоположной стороне предательски имитировал прочную основу. Льдина исчезла в бездонной глубине трещины, а Иван повис, заклиненный между рюкзаком и шишковатой ледяной стеной. К счастью его, трещина вглубь резко сужалась, что и спасло незадачливого исследователя ледников от перспективы на многие годы оказаться во власти ледяного саркофага. Придя в себя, он не столько испугался опасности рухнуть глубже, сколько того красноречия, которое ему предстояло выслушать от друзей. А в их помощи он не сомневался. Саднила поцарапанная физиономия, болела ушибленная и зажатая туловищем левая рука. В живот упирался довольно острый ледяной выступ. Сверху на него струился незатейливый ручеёк. Лямки рюкзака больно врезались под мышками. Он посмотрел вверх. До края трещины было пол метра и правой рукой ему удалось до него дотянуться, но самостоятельно вырваться из плена Снежной Королевы не было ни какой возможности. Падая Иван, вероятно, вскрикнул, что и помогло его друзьям быстро обнаружить его исчезновение. Минут через пятнадцать, болтаясь над бездной, он выслушал в самых ярких красках великого русского языка всё, что о нём думали. Небольшая подготовка, страхующая прочная петля на правом запястье, неоднократная безуспешная попытка выдернуть его наверх крепкой рукой Толика и резко болезненные толчки в живот острого ледяного выступа. Затем сменили тактику. Дергать стали за рюкзак, к которому верный друг, свесившись головой вниз, умудрился привязать верёвку. Рывок, рюкзак, смещается кверху, расклинивая тело. Больно царапая живот, Иван, повиснув на правой руке, едва не вывихнув плечо, выскальзывает на поверхность. Руку от петли почему-то не освободили, а продолжали настойчиво за нее дергать...
Иван Иванович с трудом открыл глаза. У кровати стоял Юрий Львович.
- Ну чего стонем во сне? Всю палату всполошили. Как самочувствие? 
- Лед положили, вроде легче стало, потом покапали и я даже заснул... Но жжёт очень сильно... Так у меня ещё ни разу не болело. 
Доктор присел и положил руку на живот. 
- Расслабьтесь, расслабьтесь, я должен хорошо посмотреть.
- Я не напрягаюсь... Ой, да вы что так больно!
Юрий Львович потемнел лицом, помолчал, посмотрел на часы и вздохнул.
- Придётся вас срочно оперировать... Перфорация язвы, вы согласны?
- Как это перфорация?
- Язва стенку двенадцатиперстной кишки проела насквозь... Дырка в кишке, её зашить надо.
- Как же так? Утром было почти хорошо и вдруг дырка. А до утра подождать нельзя? С женой посоветоваться?
- До утра перитонит будет... Мы и так, похоже, несколько часов потеряли. Воспаление всю брюшную полость захватит, а это почти конец. Так что ждать нельзя!
- Нет я так не могу... Может антибиотики, доктор, а утром решим, а?
- Иван не делай глупости,  соглашайся, - к кровати подошёл Артур Феоктистович, - врач зря не будет операцию предлагать, да ещё ночью. Ты уже несколько часов мучаешься, терпенье у тебя будь здоров, но нельзя же так... себя в гроб загонять.
- Если от операции откажетесь, расписаться в истории болезни придётся... подписывайте себе приговор и умирайте на радость врагов,  - Юрий Львович встал, посчитал пульс, - по глазам вижу, что согласны.
Произнести слово согласия Иван Иванович не решился, а только кивнул головой.
- Ну вот и правильно. Не пить, ничего не кушать. Анестезиолог посмотрит и в операционную.
Юрий Львович ушёл, а в палате повисла тяжелая тишина.
- Дядя Ваня, не переживайте... Всё будет окэй. Дырку зашьют и порядок. У меня три дырки было и то ничего, заштопали,  - подал несмело голос Николай. 
Иван Иванович лежал на спине, зацепившись взглядом за щербатинку на потолке, в полной растерянности. Многое было в его жизни: трижды мог погибнуть в своих путешествиях, попадал в автокатастрофу, был безработным, но он никогда не чувствовал себя таким беспомощным перед судьбой, как это было сейчас. Он ощущал себя опустошённым, подхваченным вихрем событий последних дней,  который поднял его вверх, закрутил, замотал, высосал последние силы и вдруг стих, открыв перед ним бездну. Через несколько минут он будет должен рухнуть в неё. Иван Иванович не мог рассуждать, просчитывать варианты, логически мыслить. Его мозг уже ушел в защитную заторможенность, а все силы организма были брошены на борьбу с последствиями катастрофы, произошедшей в животе.
Пришла Светлана и молча поставила два укола, после которых боль притупилась, но высохло во рту. Мучительно хотелось пить. Однажды ему довелось испытать такую жажду, когда они возвращаясь с гор, целый день шли по пыльной дороге при 40 градусной жаре без воды. Тогда,  дойдя до ближайшего селения, он упал возле арыка и, опустив голову в блаженную прохладу, пил, пил пока не задохнулся... Сейчас пить было нельзя.
Что-то загремело в коридоре и в палату Светлана вкатила каталку. 
- Раздевайтесь, ложитесь и поедем в операционную.
- Как раздеваться, я в одних трусах? - еле шевеля высохшим языком спросил Иван Иванович.
- Снимайте и ложитесь.
- А где  же анестезиолог? Юрий Львович говорил...
- Он в операционной вас посмотрит... Ложитесь.
Иван Иванович с трудом поднялся, отвернувшись от сестры разделся и, проверив одной рукой прочность каталки, осторожно на неё взгромоздился. Светлана накрыла его простынёй. Ну мужики, прощайте, не поминайте лихом. Не говори глупостей, Иван, счастливо и до скорого свидания, - отозвался Артур Феоктистович.
-	С Богом сосед, - Петр Фелиппович неожиданно его перекрестил, - возвращайся, мы еще в картишки сыграть не успели.
-	Ни пуха ни пера, Иван Иванович, - Николай улыбнулся и просигналил сжатой в кулак кистью.
К черту! – уже из дверей прошептал он традиционный ответ.

                               ОПЕРАЦИОННАЯ

Операционная – это святое место, чистилище любого хирургического отделения, куда приходят хирурги, пытаясь оставить за ее стенами все мирские заботы, обиды, проблемы, сосредотачивая свое “Я” на предстоящей операции. Не всегда и не всем это удается, но все к этому стремятся. Здесь часто беззвучно и незаметно молятся и больные, и врачи. Одни, обращаясь к Всевышнему, просят его помочь пережить операцию, другие – ждут удачи, хирургического счастья, куража. Работа в операционной от настоящего профессионала требует особого душевного состояния, душевного подъема, который близок к куражу укротителя зверей в цирке. Без этого чувства артист не войдет в клетку, без этого чувства хирург не достигнет вершины своего мастерства. Нет одинаковых операций. Есть стандартные схемы оперативных вмешательств, которые в каждом конкретном случае обрастают массой нюансов, особенностей, порой превращающие операцию в настоящее творчество, с присущими ему мучительными сомнениями, радостями, разочарованиями, победами и поражениями. Каждый хирург знает цену бессонным ночам, проведенным наедине с самым жестоким и бескомпромиссным судьей – собственной совестью, приговор которой всегда объективен и справедлив. Но хирург не обделен и упоительным чувством победы, чувством удовлетворения от хорошо сделанной работы. На эту вершину интеллектуального наслаждения удается подняться не всегда и не часто, но если врачу удается это – он по настоящему счастлив.
В операционную приходят не только с чистой душой, но и в чистой одежде, в специальном операционном костюме, в матерчатых сапогах-бахилах на ногах, в больших марлевых масках, оставляющих свободными только глаза хирурга, в которых во время операции можно прочитать порой удивление и растерянность, радость и напряженную работу мысли, раздражение и недовольство собой, и, как финальным аккордом симфонии, расслабленную усталость. Царствует в операционной операционная сестра, которая отвечает здесь за все: за стерильность инструментов, белья, готовность всего необходимого для операции, за работу санитаров и санитарок. От ее умения, настроения зависит и рабочий настрой хирурга, его творческое состояние и, в конце концов, исход всей операции. Операционная сестра – это трудная, особая профессия, требующая от обладательницы ею предельной честности, аккуратности, педантичности, хороших знаний этапов операций и большой физической выносливости. Особое место в ее характере должно занимать терпенье, уменье выдержать не только физические нагрузки, но и проявления раздражения, резкостей со стороны хирургов, которые, потеряв контроль над собой, могут иногда бросить обидную фразу. Опытная сестра может во время операции подать хирургу ценный совет, взять на себя функции ассистента. Для настоящего профессионала она незаменимый помощник, для молодого специалиста – деликатный учитель, для санитарки – строгий наставник. Она ХОЗЯЙКА СТЕРИЛЬНОГО ЦАРСТВА. А настоящей хозяйкой природой заложено быть женщине.
Иван Иванович, не шевелясь, следил за движением. Коридор. Малый свет. Тишина. Встали у лифта.
- Неужели… в последний путь? Ты о чем, козел вонючий, думаешь перед операцией… кретин, болван, идиот, размазня, слюнтяй… синявка ты вокзальная, а не мужик. Надо мобилизоваться, а ты распустился как капризный ребенок. Во-первых, сейчас во время операции не умирают. Профессор по телевизору рассказывал, что в любом состоянии больного можно до палаты довезти, так что обратный путь обязательно будет. Во-вторых, я же не развалина 70-летняя… нет, дорогие товарищи и господа, мы еще покувыркаемся, мы еще станцуем и споем… ну вот, это другое дело, а то путь… последний.
Зашипела дверь лифта. На каком этаже остановился лифт, он не заметил. После уколов боль в животе почти стихла, по крайней мере, Иван Иванович перестал обращать на нее внимание. Неопределенность сменилась конкретным неизменным решением, и неожиданно появилась потребность поговорить. Светлана, молча, и, как ему казалось, совершенно равнодушно вела каталку к его Голгофе. 
-	Светлана! Пожелай мне что-нибудь на счастье!
-	Чего?
-	Я говорю, что такая грустная?
-	Чему радоваться-то… спать охота.
-	А кто оперировать будет?.. Юрий Львович?
-	Наверное,  или кому-нибудь поручит.
-	А он… как?
-	Да, что вы переживаете, подумаешь, язва лопнула, что вы первый, что ли? Заштопают, и через часик будете в палате.
-	Ну, спасибо, за добрые слова.
Дверь в операционную оказалась закрытой.
- Нас тут не ждали, - царапнула неприятная мысль.
Светлана спокойно стояла, не проявляя никаких признаков нетерпенья. Прибежал заспанный санитар.
-	Ключи не на месте были.
-	Соня ты, Артем, мы же пятнадцать минут назад позвонили… давай простынку.
Артем ушел в предоперационную. Светлана с невозмутимым лицом неожиданно стянула простынь с Ивана Ивановича и начала ее аккуратно складывать. Он сжался, пытаясь бедрами прикрыть мужское естество.
- А это зачем! Наверное, специальная, стерильная… ну, можно же было немного подождать.
Артем накрыл его серовато-неопределенного цвета влажностью, доставил к операционному столу и забегал в своих хлопотах. Иван Иванович осмотрелся. Операционная ничем не удивила. Он так себе ее и представлял. По телевизору неоднократно показывали. Над столом висела большая круглая лампа с десятком отдельных светильников. В стороне стоял какой-то громоздкий агрегат, прикрытый белой накидкой. Вдоль стены выстроились три больших стола и один маленький на колесиках. Стены покрыты кафельной плиткой до самого потолка.
-	Переходите на стол, - прервал его осмотр Артем. Иван Иванович осторожно перебрался, оберегая руку в гипсе.
-	Руки в стороны, на подставки.
-	Поза Иисуса Христа, распятого на кресте, - подумал он, устраиваясь поудобней. Санитар, больше похожий на борца или боксера набросил широкий ремень на ноги и застегнул его. Потом двумя толстыми марлевыми жгутами привязал руки к операционному столу, чем предельно удивил Ивана Ивановича.
-	Послушай…те, а это зачем?
-	А чтобы не дергался, - бесцветно ответил Артем.
Его слегка зазнобило.
-	Неужели так больно будет…да нет, глупости…наркоз же обещали.
В операционной нарастало движение. Пришла незнакомая, небольшого роста женщина и молча начала устанавливать капельницу. Неоднократные попытки попасть иглой в вену, наконец-то, увенчались успехом. Работала медсестра почему-то без перчаток, забыв снять с пальца обручальное кольцо. Операционная сестра в соседней комнате гремела металлическим инструментарием. Постепенно все стихло. Артем дремал в сторонке, анестезистка после проверки наркозного аппарата что-то писала у своего столика, операционная сестра ушла.
Операционный стол был жестким и неудобным. Пошевелиться или поменять позу было невозможно. Санитар свою работу выполнил надежно.
-	Чего мы ждем?, - мучился Иван Иванович, - где же Юрий Львович? Все как немые, хотя бы объяснили, что и почему…а вдруг отменят операцию…железка какая-то через простынку давит в спину…ну, не устраивать же здесь вечер вопросов и ответов…может быть, разговаривать нельзя в операционной…скорее бы наркоз…уснуть и все..!
Хлопнула дверь. В операционную без маски заглянул Юрий Льволвич.
-	Чего ждем, славяне?
-	Анестезиолога! Я ему давно позвонил, - проснулся Артем.
-	Так! Сестра мыться! Анестезиолога быстро сюда…я через 10 минут вернусь, если будете не готовы, - он улыбнулся, - кому-нибудь ухо откушу. Шевелитесь, славяне!
От этой немудреной шутки Иван Иванович немного успокоился.
-	У доктора хорошее настроение, значит ничего трудного не предстоит.
Потянулись минуты ожидания, медленные, тягучие. Чтобы их скоротать Иван Иванович попытался думать о чем-нибудь приятном, но в голову лезли только мрачные мысли. Вдруг из соседней операционной раздался громкий стон.
-	Ой-ой-ой! Больно! Не надо…не могу больше!
По телу Ивана Ивановича побежали мурашки, а сердце затрепетало, как на финише после 15-километровой трассы. Он завертел головой, пытаясь увидеть реакцию окружающих на этот крик. Все были убийственно спокойны.
-	Артем! Что это там происходит?
-	Аппендицит заканчивают…кожу зашивают, а она трепыхается, как маленькая.
-	Так значит все-таки больно…не зря привязывают!,  - от этого вывода на лбу выступил пот.
В операционную почти вбежал в небрежно наброшенной маске взмыленный молодой человек.
-	Евгения, как давление?
Анестезистка на здоровой руке пристроила аппарат.
-	Дай я сам!… 190/110…Гипертоник? Рабочее давление какое?
-	Я не гипертоник, давление у меня всегда нормальное…вообще-то я спортсмен.
-	Да! Придется перед наркозом полечить, - он отошел в сторонку и что-то сказал помощнице. Она добавила в капельницу какое-то лекарство… Операционная сестра, уже одетая во все стерильное, готовила инструменты. Анестезиолог несколько раз измерял давление.
-	Отлично,…снижаемся!…Покажите язык… зубы… вставных нет?
-	Женя, поехали…
На лицо ему нахлобучили маску. Слегка закружилась голова, тело потеряло свой вес, веки отяжелели, глаза закрылись, но звуки из внешнего мира еще достигали его сознания.
- Иван Иванович!… Иван Иванович!
Он с трудом приоткрыл глаза.
-	Женя добавь, - чего добавлять собрались, он не понял.
………С веслом в руках, сидя на четырехместном катамаране он летел со своими друзьями по главному проходу знаменитой шиверы Кысык башкирской реки Зилим, где они последние пять лет проводили отпуска. Огромные, обточенные водой валуны в необразимом хаосе заполняли все русло реки. Зилим недоволен препятствием, урчит, ворчит, покрывается белыми, пенистыми барашками и, в конце концов, взрывается всей своей мощью. Он с яростью налетает на камни, поднимаясь над ними крутой волной, брызгая от напряжения своей кристально чистой влагой. Катамаран, круто поднимая нос, взмывает на гребень волны, чтобы оттуда ухнуть в узкий проход и оказаться полностью во власти мощного течения. Судно неуправляемо. Бороться с разъяренным Зилимом бесполезно…Задача одна – не подставить борт и не вылететь с судна. Они взлетели на очередной валун и, критически наклоняясь вправо, едва не перевернулись. Вокруг все кипит, бурлит, мерцает в лучах яркого солнца. Прыгнули в слив, лихо убрав корму перед очередной глыбой. Крутые повороты, проход змейкой, шипящий звук скользящего днища по камню, чирк веслом по валуну и крутая горка с высокой стоячей волной. Они не шли по ней, а летели, упиваясь предельным восторгом, силой реки и своим причастием к этой дикой необузданной красоте. Хорош Кысык! Упиваешься его мощью, его горной песней, хитришь перед ним и только расслабишься, начиная находить с ним общий язык, как он совершенно неожиданно взбрыкивает волной и сбрасывает судно в небольшой, но коварный порог. Последнее, что слышал Иван Иванович был крик командира:
-	Вправо!…Вводи релаксанты.
Через мгновение он понял, что не может пошевелить даже пальцем. Последний вдох. Надо всплыть на поверхность, но руки обездвижены. В последний миг сознания не было страха, но было сожаление. Он полностью отдался во власть подхватившей его силы…
…В горле что-то мешало. Он пошевелил тяжелыми губами и ощутил торчащую изо рта трубку. Открыть глаза не смог. Мыслей не было. Вдруг легкая пощечина справа, потом слева. Мозг возмущенно проснулся. Захотелось вскочить, увидеть обидчика и…врезать ему за оскорбление, но мышцы всего тела не слушались, налитые свинцовой тяжестью.
-	Иван Иванович, дышите глубже…дышите, дышите…, - и опять пощечины.
-	Да он, что гад делает…надо встать.., - Иван Иванович попытался пошевелиться на операционном столе.
-	Спокойно…дышите глубже, сейчас трубочку уберем…пожмите мне руку.
-	Щас! Он по морде меня отхлестал, а я ему руку буду жать…
-	Ну что же вы? Пожмите руку! Не можете?
Сознание полностью включилось.
-	Господи! Это же я в операционной…чего они до сих пор тянут, почему не оперируют…просит руку пожать…за что?
-	Иван Иванович! Операция закончена…дышите хорошо…трубка мешает?
-	Что он сказал? ЗАКОНЧЕНА! неужели все! Почему же так все тело болит? Нет не врет, с этим не шутят, - он с трудом открыл глаза.
-	Молодцом! Теперь пожмете руку? Только сильно.
Иван Иванович в рукопожатие вложил всю свою силу, ожидая бурной реакции врача.
-	Слабовато…! Трубка мешает?
Он кивнул…Через несколько минут анестезиолог удалил трубку из трахеи, дал подышать кислородом через маску и куда-то отошел. Сестра сняла капельницу и после этого все сомнения исчезли. Операцию действительно уже сделали. Об этом красноречиво говорила наклейка на животе и торчащие из него в разных местах полупрозрачные трубочки…
Из соседней комнаты звучала тихая музыка. Ему показалось, что музыка звучит у него в душе. Ликование охватило проснувшийся мозг и приятной теплой волной разлилось по малоподвижному телу.
-	Ну, вот, “Вантей – не носи лаптей”, а ты боялся…не так страшен черт, как его малюют, мы еще потрепыхаемся, потопчем земной шарик… Он посмотрел на операционную сестру, хлопотавшую у своего столика.
-	Какие у нее красивые и выразительные глаза…буду выписываться надо ее обязательно отблагодарить…куда же доктор-то исчез…спасибо даже сказать не успел…  
-	Потихоньку переходите на каталку, мне вас не поднять, - попросила анастезистка. Руки и ноги были тяжелыми и ватными. Он медленно стал поворачиваться на бок и неклюже, как чурбачок, перекатился на стоящую вплотную к столу каталку. По животу резанула боль, но это была совсем другая, не такая безжалостная, как до операции. Его накрыли простынкой и вывезли в предоперационную. У дверей он успел сказать, - Спасибо всем… вы просто молодцы!
         После операции рабочий ритм был несравним с предоперационным. Артем, наводя порядок, носился почти бегом. Евгения торопливо собирала в коробки оставшиеся препараты, что-то разбирала в наркозном аппарате. Операционная сестра быстрее всех закончила свои хлопоты и стала звонить по телефону:
-	Девочки! Быстро к нам за прободной…чего…ты что еще не проснулась? Забирайте, говорю, Иванова. Да, да закончили…а ты как думала. Давайте побыстрее, может еще вздремнуть успеем…Что? Аппендицит? Может еще наблюдать будут? Нам никто не звонил…ну ладно, решат, позвонят. Артем! Я в сестренскую, а ты тут побудь, у них аппендицит зреет.
Сестра и анастезистка ушли. Артем с недовольной физиономией заканчивал уборку. Через несколько минут Евгения вернулась.
- Артем! Позвони в отделение…отбой. Доктор сказал, что в реанимацию…сразу сказать не мог.
Иван Иванович вздрогнул. Опять реанимация!

ПОЖАР

Знакомый лифт. Знакомая дорога. Железная дверь с кодовым замком. Евгения набрала код, но дверь не открывалась. Она нажала на кнопку звонка, звонка не последовало.
-	Код сменили, что ли….или звонок не работает?
Иван Иванович не удивился, так как реанимационное отделение, которое он покинул почти сутки назад, прочно ассоциировалось в его сознании с различными “прелестями”, к которым теперь нужно быть готовым каждую минуту. Евгения настойчиво стучала в дверь кулачком…
-	Иду! Иду!, - дверь открыла санитарка.
-	Почему звонок-то не работает?
-	А я откуда знаю? второй день уже.
-	Какой код поставили? Предупреждать надо!
-	185. В какую палату?
-	А что у вас мест много? Здесь перитонит, лучше в гнойную.
-	Там мест нет. Вези в чистую, во вторую, там врач как раз больных смотрит.
Разговаривали на ходу. Иван Ивановича подташнивало и клонило в сон, но он уловил незнакомое слово “перитонит”.
-	“В чистую”, - хорошо звучит, “гнойная” значит грязная, ну да, какая чистота, если гной.., - вдруг его сознание как молния пронзила мысль.
-	Это же Юрий Львович говорил…если не соглашусь будет перитонит… и почти конец, - от этой мысли сознание обострилось, стало жарко и радостное ощущение от удачно пережитой операции улетучилось.
-	Как же так…мы же не стали ждать…я же согласился…и все равно перитонит …..да, рано ты Иван обрадовался…что же они сделали? Может перитонит-то убрали.., - и тут же боль в животе, которую до сих пор он игнорируя спокойно переносил, жгуче заворочилась, захватывая весь живот, словно стремилась отомстить за недостаточное внимание к ней. Иван Иванович хотел придавить живот руками. Гипс оказался тяжелым для ослабленных мышц и левая рука упала, свесившись с каталки, которая в это время вильнула к косяку дверей палаты и придавила руку. Иван Иванович вскрикнул от резкой боли в области перелома. Евгения шедшая впереди остановилась и оглянулась.
-	Вы чего руками машете?, - она отодвинула каталку и вернула руку на место. Он лежал закусив губу, закрыв глаза. Дополнительная боль в руке подвела его к верхней черте переносимости, за которой мозг отключал сознание. Тошнота усилилась.
-	Иванов? Перекладывайте…давай историю…дышит нормально?
Чьи-то руки подхватили и бесцеремонно переложили, почти перебросили, его с каталки на постель. Подушки не было. Он почувствовал, как ему измеряют давление. Потом стали возиться возле шеи справа. На фоне той боли, которая терзала нервную систему Ивана Ивановича, уколы тонкой иглой для анастезии он почти не слышал. Вдруг его желудок резко сократился, неудержимая волна покатила вверх по пищеводу и Иван Иванович скорчился в приступе рвоты.
-	Нина, держи голову, у меня леска в вене, - крикнул врач. 
Следующий позыв удалось сдержать. Кто-то вытер ему лицо и подложил под голову полотенце. Во рту было горько от желчи. Доктор закончил свои манипуляции, сестра установила капельницу и организм, словно дождавшись своей очереди, стал терзать Ивана Ивановича беспрерывными конвульсиями. Желудок был пустой, только небольшое количество сока он сплевывал в полотенце. Около него сидела сестра, придерживая повернутую набок голову. При каждом новом приступе его подбрасывало на постели, корчило в мышечных сокращениях, которые резко усиливали и без того мучительную боль в животе. Сознание начало уходить в спасительное торможение. Внезапно наступило затишье. Либо введенные через капельницу лекарства подействовали, либо Всевышний сжалился. Иван Иванович затих, боясь пошевелиться и спровоцировать вновь рвоту, чувствуя необыкновенное облегчение. Он конечно не знал, что улучшением своего состояния обязан введенным наркотикам. Перенапряженная нервная система наконец-то расслабилась, а подкорка выдала из своих таинственных тайников в прошлом пережитые события.
…У него давно созрела сумасшедшая идея – сплавиться ночью. Хотелось легкий санаторно-ленивый сплав по случаю большой воды приперчить острым ощущением…Наружную оболочку гондолы порвали неожиданно об острый камень в совершенно не опасном месте. Встали на вынужденную ночевку, по счастливой случайности на своем старом месте. Хмарило. Едва успели установить палатки, как пошел хороший дождь. Летний дождь не долог. Умоет зелень и стихнет, обострив все лесные запахи. Он собрал старые прошлогодние колья, бревнышки и вскоре отличный стол с лавочкой был готов для ужина. Ужинали, как белые люди, сидя за столом,  любуясь  вечерней  игрой	костра. Когда оказываешься на прошлогодней стоянке, какие-то странные временные ощущения переполняют сознание. Еще один год жизни пролетел. Сколько событий, эмоций, переживаний спрессовалось в один миг, в одном месте, в глуши Башкирии, на лесной поляне, на берегу красивейшей реки, у костра, за столом из неотесанных бревен. О жизнь, ты прекрасна своими сюрпризами, которые не дают душе обрасти мхом равнодушия, не позваляют подчиняться возрасту и постоянно стимулируют к действию. Очарованные пляской огня? они провели у костра вечер, наполненный таинственными лесными звуками и ароматами, которые будили фантазию и располагали к душевной беседе. Встали поздно. Капитан занялся ремонтом гондолы, а у остальных было свободное время. Днем вновь шел дождь. После обеда КЭП почесал бороду, скорчил загадочную физиономию и бросил на ходу:
-	Ну че, Иван! Я пошел к станку, штопать…может еще сегодня поплывем. 
КЭП ушел, а остальные не спеша стали собираться. Вечерело.
________
КЭП – капитан, руководитель туристической группы
Изнурительно-изумительная работа КЭПа шла к концу. Увидев это, Иван вдруг
-	 понял, что лучшего момента для ночного сплава не будет. Он молча начал стаскивать рюкзаки на берег.
-	Ну че, Иван, плывем?, - спросил КЭП, а по его лукавым глазам было видно, что он уже принял решение.
-	Конечно плывем,- подыграл Иван.
- А не авантюра это?
-	Конечно, авантюра!
-	Ага! Нормально, значит плывем!
Теплый, тихий, таежный вечер. Зелень, освеженная благостным дождем, благоухает всем спектром лесных благовоний. Над рекой стелился густой туман, так что казалось, что река исчезает в молочном мареве. В сумерках, идущие от земли испарения, делают очертания скал подвижными, загадочными и тревожно красивыми. Идем тихо, стараясь не нарушать очарования этого сказочного вечера. Река проблескивает в центре между двумя широкими полосами тени от прибрежных деревьев. Сливы, проходы между камнями постепенно становятся все менее и менее различимы. Романтично-приподнятое настроение, со спрятанной тревогой за исход предпринятой авантюры, охватило всю команду.
-Плывем, елки-палки!, - восхищенно восклицает КЭП, удивляясь как это они до сих пор не налетели на какой-нибудь камень и не встали. Иногда они успевали отвернуть от вынырнувшего из тумана камня, чаще ориентируясь на звук и скорость течения, почти интуитивно проскакивая мимо препятствия.
Это ж кому расскажи, ни в жисть не поверят – уже менее оптимистично замечает КЭП.
Небо вызвездило. Луны нет. В какое-то мгновение показалось, что их накрыли черным покрывалом. Все! Наступила таежная ночь. Вода за бортом казалась жидким гуталином. Густая, таинственная,  полная загадочных звуков темнота окружала катамаран, который казался песчинкой в бескрайних просторах ночи. В пяти метрах от судна река таяла, сливаясь с чернотой и уходила в никуда. Визуальный контроль практически кончился.
-	Слева камень, - вдруг объявляет КЭП.
-	Ты что, филин что ли… как заметил?, - удивился Иван.
-	А я на всякий случай и отгадал.
Два туристических фонарика оказались бессильными перед густым туманом и ночным мраком. Зрелище было воистину фантастическим: над головой едва мерцающие звезды, берегов не видно, впереди пляшут два мутных пятна от фонариков, вокруг катамарана волнистая переливающаяся чернота, впереди полная неизвестность.
-	Влево, - завопил Иван, когда нос судна неожиданно уперся в выскачивший из темноты правый берег. Взяли влево и затем как будто бы выправили ход.
-	Вправо, - кричит КЭП, так как они уперлись в левый берег. Вырулили вправо и пошли дальше. Команда нервно похихиковала. Всем было уже ясно безумство затеянного, но сдаваться никто не собирался. Не понятно как, но они шли вперед. Шир-р-р! Сели на мель. Слезли в воду. Вокруг сплошной стеной стояли камыши, где-то шумел перекат. Куда плыть? Определиться где они находятся – невозможно. Вокруг мелко, по колено. Где русло реки?
-	Надо идти на разведку, - решил мудрый КЭП и на ощупь ногами стал исследовать дно с маленькой надеждой найти русло.
 Такого еще никогда не было. Вокруг чернеет зеркало воды небольшим пятачком, дальше стена мрачных камышей, берегов не видно, вдалеке гул переката, по-ночному прохладно, а по Зилиму предельно осторожно крадется человек в плавках, ощупывая дно ногами, иногда зачем-то перебрасывая отдельные камни с места на место. Минут через 25 КЭП вернулся:
-	Нас занесло в маленький залив, елки-палки, скала справа, а река, если я не ошибаюсь, уходит влево…Может быть, заночуем на берегу до утра, я сейчас сбегаю найду место.
-	А можно поспать прямо на катамаранах, под пленкой, до рассвета, - подал идею кто-то из команды.
-	Распаковывать все в темноте? Половину растеряем! Чего засомневались…нормально идем…идею испортим…нет, только вперед, - горячился Иван.
Его поддержали. Протащили судно на чистую воду в направлении, правильно указанном КЭПом и пошли используя импровизированный метод лота.
Справа мелеет, - объявляет Иван, царапаясь веслом о дно. Уходим немного влево.
-Слева глубоко, - удовлетворенно подтверждает КЭП.
          Вошли в главное русло и с удовольствием отдались во власть быстрого течения, надеясь на извечное российское авось – авось пронесет. Ведомые течением реки, интуицией и удачей, иногда спрыгивая в прохладную воду, не обращая внимания на уровень намокания, до рези в глазах всматриваясь в направлении, где должны быть берега, каким-то чудом до сих пор не перевернувшись, они упорно приближались к цели: к стоянке у пещеры “Победа”. Впереди уловили ровный шум. Перекат или долгожданный приток, после которого через пятьсот метров финиш?
-	Ишгирля! Это приток! точно! Я узнаю это место! Мужики, дошли, елки-палки, - завопил КЭП. Дружное “ура” спугнуло какую-то дремавшую крупную птицу…
…К судну подошел Юрий Львович и крепко пожал Ивану руку.
-	Слабовата! Говорят, в дверях здорово придавил, не переживай, я с ними разгильдяями разберусь. А перитонит мы тебе, голубчик, вырезали…, а как же иначе, для чего же тогда оперировали…дырку зашили, а перитонит проклятый вырезали, выкинули. Мы с тобой еще поплаваем, ой, извини, походим по нашим уральским речкам, речушкам, речушенькам; мы еще умоемся росой и напьемся живой родниковой водицы, мы еще послушаем таежный вечерний концерт и искупаемся в глубинах родных, родственных душ своих верных друзей. Ты только потерпи, немного осталось…больше терпел, меньше осталось,…потерпи…терпи – терпи – терпи эхом отозвались прибрежные скалы.
            Он проснулся от давления внизу живота. Нестерпимо хотелось мочиться. Было ранее утро, но жизнь в реанимационном отделении уже кипела в предвидении пересменки и утреннего обхода. Иван Иванович поискал взглядом сестру и с радостью увидел у столика Серафиму.
-	Серафимушка, радость наша, мне бы уточку, иначе через минуту лопну.
-	 Доброе утро, Иван Иванович. Вам получше? Вижу, что лучше. Вчера вас так выворачивало после наркоза, ужас, - она подала утку. Он под простынью еле успел попасть прибором в горловину, как из него хлынула мощная струя с громким журчанием, от которого ему стало неловко. Зажмурившись от блаженного облегчения он замер. Недаром люди говорят, что душа находится под мочевым пузырем. Освободишь его и на душе легче. Закончив с этой наиприятнейшей процедурой, он осмотрел себя и удивился. От его живота в отдельные бутылочки шли резиновые трубочки. В животе болело разлитой тупой болью. Хотел осторожно повернуться на бок, чтобы посмотреть на содержание бутылок, но тут же усиление боли его остановило.
-	Интересно, что же там из меня вытекает…в шею вливают, из живота выливают. Целая хитрая система.
-	 Иван! Слышь Иван!, - еле услышал он приглушенный шепот с соседней кровати. Скосил глаза и, чуть не вскрикнул, увидев Григория.
-	 Гриша! Здорово! Вот такие дела. Ты-то как…напугал нас до смерти. Предупредил бы, что так может быть.
-	 Да ладно, у меня порядок, сегодня в палату переведут, а что это тебя так быстро…чирикнули. Я рано уснул, а проснулся глазам не поверил - ты или не ты. Привезли тебя, прямо скажем, никаким, но ничего держись…все позади, теперь на поправку пойдешь.
-	 Перитонит у меня, Гриша… в общем, воспалилось там все.
-	 Чего вы там перешептываетесь, что за секреты, - засмеялась Серафима.
-	 В города играем, сестричка… вот вы знаете город на букву й, кроме Йошкар-Ола.
-	 Ничего себе реанимационные больные… в города играют, значит, после обхода профессора, в палату поедете. Иван Иванович насторожился.
-	 Серафима, а что “Наполеон”, ну… профессор, каждый день обход делает?
-	 Как вы его назвали… “Наполеон”, - она расхохоталась звонким красивым смехом, - ой, не могу… “Наполеон”. А вообще-то точно сказано. Руки складывает как Наполеон… Каждый день пробегает и обязательно с разгоном… к чему-нибудь да придерется. А вообще-то наши доктора и без него прекрасно обходятся… только настроение всем утром испортит… Ой, я что-то разболталась, надо еще температуру отметить.
-	 Иван? Что, действительно, “Наполеон” так грозен? Нам-то чего опасаться?
-	 Если поздороваешься с ним за руку, все будет в норме, - спрятав улыбку, устало шепнул Иван и продолжил изучать обстановку. Все было по-прежнему, но больные, по крайней мере в этой половине палаты, были другие. В углу шипел аппарат искусственного дыхания, разбитое “Красавицей” окно до сих пор не заменили. Вдруг его сознание кольнула догадка.
-	 Я же лежу на кровати, где была реанимация… повезло… ну и что? Здесь, поди, на каждой кровати была реанимация и не одна.
Поташнивало. Все мышцы болели, как после первых интенсивных тренировок, когда он переходил на жесткий график повышенных нагрузок, которые его тренер считал необходимыми для восстановления спортивной формы. Ноги и руки были тяжелыми. Общая слабость, царствуя во всем теле, призывала к неподвижности. Язык непривычно сох, хотелось пить. Рука в гипсовой лонгете тупо, но постоянно ныла. В животе пекло. Хотелось неподвижно лежать с закрытыми глазами. Звуки утренних забот постепенно слились, потеряли свою определенность и плавно перешли в танго.
…..- Иван, чего не танцуешь? - к нему подошли несколько ребят с выпускного курса, которых он хорошо знал.
- Отдыхаю... ну, как наш вечер... прощаемся с гражданкой, завтра на сборы.
- Отлично! А ты молодец! Классно читал стихи... слушай... вы там нашу традицию не забывайте.
- Какую?
- Да ты что, не знаешь? Похороны мундира в последнюю ночь... факельное шествие по генеральской линейке.
- А! Что-то ребята рассказывали. А как это у вас было?
- Очень просто! Из простыни каждый мастерит себе балахон, из полотенца-  тюрбан на голову, в руках горящая свечка - это колонна сопровождения. Впереди один несет офицерскую фуражку, четверо на плечах длинные  палки с накинутой на них простынью, а пятый сзади - сапоги. Включайте магнитофон с записью марша Мендельсона и вперед...
Ивана вызвали в штаб утром в день отъезда. Секретарь институтской парторганизации полковник Катков, завкафедрой военной подготовки полковник Зимин и командир роты, которому  студенты три раза протыкали шины велосипеда, сидели за столом мрачнее мрачного.
- Ну, Иванов, расскажите, как это студенты додумались издеваться над честью советского офицера?  - начал комроты Свистунов.
- Издеваться невозможно над тем, чего не существует, - хотелось сказать Ивану, но он сделал возмущенный вид и, встав по стойке “смирно”, протарабанил:
- Если мы узнаем о таком факте, виновник будет наказан по всей строгости комсомольской дисциплины... товарищ капитан.
- А ты что, Иванов, не знаешь о таком факте? - тихо спросил Катков.
- Никак нет, товарищ полковник.
- Вы, Иванов, не стройте из себя служаку, - поморщился Зимин, - вы не на плацу... Разговаривайте нормально. Мы с вами хотим поговорить, как с членом комитета комсомола института...
- К вам лично у нас претензий нет, - подхватил Катков, - нам только надо знать, кто инициатор этих ночных прогулок по линейке.
- Последняя ночь, товарищ полковник, не спится... жалко расставаться с армейским порядком... только втянулись, привыкли, а тут и конец...
- Ты, Иванов, ваньку не валяй, - взорвался комроты, - кто организатор похорон?..
- Извините, товарищ капитан, - Иванов скорчил печальное лицо, - когда речь идет о похоронах юмор, по-моему, не уместен. Как это Иван может валять ваньку... себя самого что-ли, —  а что случилось, кто умер-то?  Если надо, мы, конечно, поможем... даже задержаться на денек можно.
- Вы правы... юмор сейчас ни к чему, Иванов, - печально произнес Зимин, - ваш юмор... вы прекрасно понимаете о чем идет речь, а вот серьезность ситуации, похоже недооцениваете.
Иванов, вы зимой собираетесь на Европейские студенческие игры в Чехословакию… или в Финляндию? Что-то я забыл, - сверля взглядом, спросил Зимин.
-	В Швейцарию, товарищ полковник, - голос у него предательски дрогнул.
-	Нашел, гад, кнопку, на которую надо давить, - мелькнуло в голове. На него нашло разухабисто-безрассудное настроение, приправленное отчаянием.
-	Стукачом вам меня не сделать… Если вы забыли великое офицерское “Честь имею”, то у нас с этим все в порядке… эх “Прощайте, скалистые горы, отчизна на подвиг зовет…”, - он чуть не замурлыкал мелодию.
-	Да, да! В Швейцарию… мне же характеристику на вас писать в обком, для загранпаспорта, или он у вас уже есть, - улыбка Мефистофеля осветила его квадратное лицо.
-	По глазам, Иванов, я вижу, что вы серьезно задумались, - Зимин поморщился. – Такие соревнования раз в четыре года…
-	А вы не безнадежны, товарищ полковник… шантажом-то вам противно заниматься, - он вновь вытянулся в стойку “смирно”. – Так точно, товарищ полковник… раз в четыре года… я отдам все силы, чтобы честь Родины не уронить и выполнить любой наказ партии…
-	Ты, щенок, о партии помолчи…- заверещал комроты.
-	 Капитан! – оборвал его Зимин, - держите себя в руках… а лучше проверьте готовность роты к отправке… и доложите.
-	Есть, проверить готовность роты! – зло сверкнув глазами, капитан вышел.
-	 Ну, вот, Иванов, теперь здесь все свои институтские, и можно поговорить начистоту…
-	А я, товарищ полковник, и так начистоту… я по-другому не умею…
-	Хватит, Иванов, хватит! – жестко произнес Катков, - поговорим по-мужски. Ты прекрасно знаешь, что прошлой ночью группа студентов устроила на генеральской линейке постыдный фарс с похоронами офицерского мундира… Это оскорбление нашей Советской Армии… политическое оскорбление, о чем эти недоумки не подумали… и мы должны принять меры, чтобы оценка этого факта не пришла с другого уровня.
-	Тогда мы вам ничем помочь не сможем, - включился Зимин. – Вопрос может стать очень серьезно, поверьте мне… вы затеяли опасную игру… я все понимаю… конец сборам… свобода, радость, стремление к театральности, но всему есть свои рамки.
-	Мы должны знать зачинщиков, не наказывать же нам полроты. Ну, а эти герои получат… - Каткова перебил Зимин, - по строгому выговору с занесением в учетную карточку.
-	Что вы от меня хотите? – серьезно произнес Иванов.
-	Вот это другой разговор, Ваня! – Катков вышел из-за стола и подсел ближе, - назови нам организаторов и составь списочек участников, чтобы на экзамене построже с них спросить.
-	Честное слово, товарищ полковник, я об этих похоронах только сейчас услышал, а организаторов тем более не знаю… виноват я, дисциплину нарушил… мы с ребятами после отбоя удрали в лес, костер развели и всю ночь под гитару песни пели, чай пили, анекдоты рассказывали… если надо, я напишу, кто у костра сидел.
-	Ишь ты… алиби себе приготовили, - улыбнулся Зимин, - конспираторы хреновы.
-	Значит, откровенного разговора у нас с вами Иванов не получается, – кисло произнес Катков, - Жаль… вас мне жаль. С вас, как с члена комитета комсомола, особый спрос, это же вам объяснять не надо,… в обкоме объяснять придется…
-	Я с себя, товарищ полковник, вину не снимаю,… готов понести заслуженное наказание… воспитательную работу недостаточно провел, - опустив глаза, смиренно произнес он, едва сдерживая улыбку.
Наступила тяжелая пауза.
-	Можете идти, Иванов, - вздохнув, сказал Зимин, - подумайте хорошо, может быть, с друзьями поговорите,… если что… приходите ко мне на кафедру, обсудим.
-	Спасибо за доверие, товарищ полковник… я постараюсь, - он вытянулся, повернулся кругом и строевым шагом вышел на улицу.
-	Что скажете, Зиновий Борисович?
Катков помолчал, надел на лицо скорбную маску.
- Я вынужден,… просто вынужден реагировать. На последнем партбюро мы обсуждали письмо Никиты Сергеевича  Хрущева об усилении роли партийной организации в высшей школе. Оно нас ко многому обязывает.
-	Зиновий Борисович, согласитесь, что больше бездумное мальчишество, чем какая-то акция. Пропесочим хорошенько, ну, выговор одному, другому и… может, хватит на этом. Биографию портить парням?!.. – Зимин почти заискивающе смотрел на секретаря парторганизации.
-	Выводы делать будем после экзаменов,… еще посмотрим, как они перед генералом себя покажут. Подумаем.
	По-ду-ма-ем, по-ду-ма-ем, по-ду-ма-ем, рота маршировала по генеральской линейке во главе с капитаном, который держал в руках маленькие ножницы и палочку-мерку, по уровню которой он заставлял студентов подстригать траву вокруг палаток. Под грибком стоят полковник Катков. На его голове был тюрбан из полотенца. Рядом с ним маячил секретарь комитета комсомола, который махнул Иванову. Иван строевым шагом вышел из строя.
	- Товарищ секретарь, наш курс успешно провёл театральное шествие, но оргвыводы полковник Катков обещал сделать позже. Несколько человек будут награждены.
	- Не надейся, Иван. В сентябре перевыборы партбюро, и Катков слетит. Вернётесь с каникул, а о ваших наградах все уже забудут.
		Ремень с тупой болью врезался в живот. Иван переодеваясь долго не мог его расстегнуть, а когда, наконец, ему это удалось он увидел, что гимнастёрка под ремнём протёрлась и сквозь дыру была видна марлевая повязка. Проверяя карманы старого галифе он нашёл помятую бумажку. Развернул её и прочитал: «На ваше имя заказан пропуск в обком партии КПСС. Вы должны явиться в кабинет 133 к 16-00.» Новость его приятно удивила. 
	- Загранпаспорт получать... Быстро оформили. А может быть на собеседование по поводу предстоящей отчётно-перевыборной комсомольской конференции.
……	В кабинете сидело три человека в одинаковых дорогих серых костюмах. Двое за столом, один в стороне, в позе нога на ногу с расслабленным узлом галстука.
	- Здравствуйте,... - ответа не последовало, - Я Иванов... Меня вызвали.
	- Все трое стали с интересом его рассматривать,  как инопланетянина. Под их упорными взглядами Ивану стало неуютно, рука невольно потянулась к ширинке  проверить, застёгнута ли она.
	- Садитесь! - произнёс один из хозяев кабинета сухим бесцветным голосом и достал из ящика какую-то папку.
	- Фамилия, имя, отчество?
	- Иванов Иван Иванович, - ответил он ничего не понимая.
	- Национальность?
	- Русский... Я по вызову... Вот…, - он привстал и протянул бумажку.
	- Сидеть! - резко бросил второй хозяин из-за стола. Иван от неожиданности рухнул на стул, едва не промахнувшись задом. Такого приёма он не ожидал и в полной растерянности застыл, не зная куда деть руки.
	- Кто родители?
	- Папа умер шесть лет назад, мама - медсестра ,работает...
-Умер говоришь... 
       Мужик взят папку и протянул её сидящему в стороне. Иван кинул взгляд на обложку и внутри у него всё похолодело.
	«Комитет государственной безопасности. Дело Иванова Ивана Ивановича».
	На мгновение у него потемнело в глазах.
	- КГБ! Почему? Неужели перед загранпоездкой такая проверка?
	- «Огнестрельное ранение черепа с полным выпадением головного мозга», - прочитал сидящий отдельно. Иван скосил глаза и увидел в его руках копию свидетельства о смерти.
	- Странная болезнь... Огнестрельное ранение... Где ружьё?... Быстро отвечать!
	- В милиции, - выпалил Иван.
	- Кто застрелил отца? Инженер крупного завода, выполняющего военный заказ! Ну!
	- Он сам... застрелился, - Иван сам не узнал свой осипший голос.
	- Почему? Что мать говорила? 
	- Мама ничего... Он записку оставил... Ослеп... Не захотел жить слепым.
	- А на заводе после этого сорвали важные военные поставки...  Не странное ли совпадение?.. Как находите Иван Иванович? - как бы между прочим произнёс «одиночка», читая очередную бумажку из папки. 
В кабинете было не жарко, но Ивана бросило в пот, так что по его лицу пробежали две крупные капли. 
- Я об этом ничего не знал...
- Конечно, не знал... Если бы знал, мы бы с тобой сейчас в другом месте беседовали... Так, с этим всё ясно, а теперь расскажите-ка нам как вы глумились над честью советского офицера на военных сборах, как сжигали форму офицерскую... В общем всё по порядку, с деталями... 
Иван онемел. Мысли в голове рождались и, не успевая оформиться в какой-нибудь смысл, тут же пропадали. Их обрывки Иван никак не мог поймать, не мог построить законченную фразу и сидел, молча опустив голову. В горле пересохло. Он облизал сохнующие губы.
- Выпейте!
Прохладная газированная вода привела его в чувство. Он пил не торопясь, маленькими глоточками,   лихорадочно соображая как себя вести. Катков сволочь стукнул... Что же делать... Выгонят из института... Мать не переживёт... Неужели они не понимают, что это была игра, забава. Ничего  умного в голову не приходило. Иван понял, что единственная надежда на благополучный исход сегодняшней встречи была в интеллекте сидящих перед ним мужиков. А их лица в этом плане подавали надежду. Хитрить с ними бесполезно... Значит, всё надо честно рассказать, убедить, что это был СТЭМ* в военно-полевых условиях.
Придя к этому выводу,  Иван успокоился и, следя за каждым своим словом, начал рассказывать, не называя никаких фамилий. Он говорил минут пятнадцать. Лица людей постепенно смягчались, и это воодушевляло Ивана. Он чувствовал, что выбрал правильный путь и тон рассказа. 
- ...Так мы похоронили не офицерскую честь, не офицерскую форму, а тупость и солдафонство пьяненьких офицеров, с надеждой,  что они навсегда исчезнут их рядов Советской Армии. Это была мечта, театрализованная надежда. Он замолчал, ожидая приговора. 
-Молодец, красиво излагаешь. «Одиночка» встал и прошёлся по кабинету.  
- Иван Иванович, ты случаем стихи не пишешь? Вы обратили внимание, - он посмотрел на сидящих за столом, - везде говорил «мы» и не назвал ни единой фамилии. 
-	Вот оно, самое страшное... Придётся всё брать на себя... Хоть непосредственно я и не организовывал, но разговор-то о традиции я первый завёл. 
-	Не переживай, Иван, никаких фамилий нам не надо, мы всё об этом давно знаем, просто необходимо было выяснить твоё отношение к этому факту, но... соревнование ты себе сорвал,  да и обкому комсомола забот прибавил... Они же тебя не могут теперь в новое бюро рекомендовать, новую 
____
*СТЕМ - Студенческий театр эстрадных миниатюр.
     кандидатуру надо подыскивать, а до конференции три дня. 
             Он зашагал из угла в угол. Сидящие за столом терпеливо ждали. Иван понял, что среди этих троих главный этот стройный моложавый, с проседью в волосах кэгэбэшник. 
- Извиняться перед тобой, Иван Иванович, за жёсткий приём я не буду. Сам виноват. Перебрали вы чуть-чуть со своим представлением, да и зрителей надо учитывать. А нам всем, - он колюче посмотрел на двоих сидящих, - хороший урок. Не научились ещё верить и трезво мыслить, до сих пор заговоры мерещатся. На такую чепуху столько сил и времени угрохали. Ну, об этом после. До свидания, Иван Иванович! Надеюсь излишне тебе напоминать, что о нашем разговоре никто не должен знать? В институте объяснишь, мол обсуждали организацию институтской конференции, выступление артиста в роли Ленина. 
Он крепко пожал руку Ивану, улыбнулся и проводил до самых дверей. Иван вышел на улицу на ватных ногах. Ещё не до конца верилось в такой исход.
Жалко, конечно, Швейцарию... 
Было такое ощущение,  что его вначале  вываляли в дерьме, а потом отправили в душ отмываться. 
…..Что-то зачесалось в носу. Иван Иванович хотел потрогать себя за нос, промахнулся и чувствительно ударил себя по лицу гипсовой лангетой, от чего сразу проснулся. Ошалело осмотрелся. У дальней кровати, где шипел аппарат искусственного дыхания, спиной к нему в своей излюбленной позе стоял «Наполеон» со своей свитой. 
- Живот спокойный, но сам не дышит... Газы крови плохие, -  донеслось до него. 
- Разбирайтесь. Ваши проблемы, лечите, - Наполеон повернулся и пошёл к Григорию.  Иван Иванович смотрел на профессора, который выглядел сегодня другим. Одутловатое лицо, с мешками под глазами и резко углубившимися складками, выдавали бурно проведенный воскресный отдых. Лоб и намечающаяся лысина,  были покрыты мелкими бисеринками пота. От вальяжной уверенной походки ничего не осталось. Сегодня Наполеон не шёл,  а брел,  почти шаркая ногами.
- Чего припёрся в таком состоянии на обход?.. Ему сейчас где-нибудь сидеть да пивко потягивать... Ещё спохмелюги назначит чего-нибудь не то... И перед коллегами нестыдно?..
- Здравствуйте, профессор! - Григорий приподнялся и протянул руку. «Брови Наполеона» полезли вверх. Он смотрел на руку Григория, как на нечто невероятное, потом что-то сообразив,  вяло её пожал. Иван Иванович едва сдержался, чтобы не рассмеяться вслух. 
- Трое суток после аппендэктомии,  был приступ эпилепсии, наступила эвентрация* кишечника... Ушили... Живот спокойный, можно переводить в отделение, - быстро доложили историю Григория. «Наполеон» молчал, хмурился. Было видно с каким трудом ему удаётся привести в движение свои мысли.
- Давно эпилепсия? Какого генеза?
- Посттравматическая, после ранения в Афганистане. 
- Почему в общей палате, а не в отдельной... У нас же есть одноместная. Он заслужил это.
- Сергей Михайлович, там лежит родственник главного врача, - подсказали из-за спины. 
- Там же уже семь суток после операции, почему не переводите. 
- Распоряжение главного - держать до выписки, - объяснили из толпы.
- Переводите в хирургическое отделение и проследите, что бы афганца устроили получше. Превращают реанимацию в какую то богадельню. «Наполеон» повернулся к Ивану Ивановичу и с удивлением стал его рассматривать.
- А он почему до сих пор здесь?
- Здравствуйте, Сергей Михайлович.
- Ах да, помню, помню. Любитель здороваться и философствовать. Здравствуйте, Иван Иванович.Сегодня я, Сергей Михайлович, как и обещал, неумытый, не побритый, и благоухаю всеми запахами неухоженного тела. Я слушаю, - в голосе, наконец - то прорезался металл. Больной был переведен в хирургическое отделение по вашему распоряжению. При транспортировке упал с каталки. Перелом луча в типичном  месте без смещения. Ночью в отделении наступила перфорация язвы двенадцатиперстной кишки. Прооперировали. Разлитой перитонит, поэтому произведено только ушивание язвы и дренирование брюшной полости. Сейчас обычное послеоперационное течение. Первые сутки. 
Лицо «Наполеона» вначале вытянулось, потом опало, ноздри стали хищно раздуваться, на щеках появился лёгкий румянец. 
- Как это упал с каталки? Где был персонал? Чтобы через час у меня на столе была докладная с анализом этого факта и предложениями об оргвыводах. Почему перитонит? Перфорация наступила в отделении, а больного пронаблюдали до перитонита? Кто дежурил? 
Юрий Львович молча вышел вперёд. 
- Вы, Юрий Львович? Ну, это уже ни в какие рамки не лезет. Хирург высшей категории. В чём дело? 
- Прикрытая перфорация оказалась, Сергей Михайлович.
- Ну и что?! Вы где работаете? В деревне Пупыркино или в клинике! В вашем распоряжении постоянно УЗИ, ФГС, рентген, КТ, а вы мне о чём талдычите? Я не понимаю. Проспали голубчики.
- Сергей Михайлович...
- Что Сергей Михайлович? Я уже 55 лет Сергей Михайлович, а вы меня просто позорите. Вместо радикальной резекции учинили чёрт-те что. У него же как я помню - две язвы. Что со второй? 
- Каллёзная язва на малой кривизне не исключается... Но биопсия ещё не пришла... Перитонит разлитой, гнойный, резекцию делать было нельзя. Юрий Львович отвечал так тихо, что Иван Иванович с трудом улавливал слова.

_____________
*Эвентрация-выпадение внутренних органов 
- А память у него цепкая... Надо же, имя отчество запомнил, и про язвы тоже. С такого бодуна, а ничего не забыл. 
- Вот спасибо, Юрий Львович, объяснили, а то я никак не пойму, чего это мои классные хирурги стали работать, как зелёные первогодки. Этот случай разберём на конференции, а Вы мне напишете объяснительную. Теперь надо думать, как его вытаскивать.
«Наполеон» повернулся лицом к Ивану Ивановичу.
- Как вы себя чувствуете, уважаемый Иван Иванович?
- А как я могу себя чувствовать, уважаемый Сергей Михайлович, после того как мне сделали чёрт-те что? 
- «Наполеон» на миг замер и улыбнулся.
- Молодец, Иван. Хорошо меня подцепил. Это я говорил для них, а не для твоих ушей. Ты же видишь, вывели из терпения. Давай договоримся... ты ничего не слышал, а что бы не было ошибочных выводов после обхода Юрий Львович тебе всё подробненько объяснит. 
Не дожидаясь согласия, он вернулся к своей свите, которая безмолвно сбившись в кучку, неподвижно стояла посередине палаты.
- Юрий Львович, говорите разлитой, гнойный... Значит завтра на ревизию? Как туалет полости прошёл? 
- Четыре литра фурациллина с антибиотиками. До чистых промывных вод. 
- Всё равно завтра посмотреть надо. Хуже не будет. 
Иван Иванович, как охотничья собака, насторожившись замер. Сергей Михайлович! Это то же не для моих ушей? Какая ревизия? Что значит посмотреть? 
-	Это значит, что надо промыть брюшную полость, чтобы полностью её освободить от гноя. 
Опять операция, - чуть не закричал Иван Иванович, - и не мечтайте! Я категорически против. Я полностью верю Юрию Львовичу. Он всё сделал правильно и хорошо. Я же чувствую, как мне лучше... Давайте сейчас же мне историю болезни и я распишусь в ней, что от повторной операции категорически отказываюсь. А если вы мне что-нибудь введёте и под наркозом увезёте в операционную, я в суд на вас подам. За моральный и телесный ущерб. Вот! Все больные будут свидетелями. 
-	Иван Иванович чуть не задохнулся от возбуждения. 
-	    -    Гриша! Ты всё слышал, будешь главным свидетелем. 
«Наполеон» невозмутимо слушал Ивана Ивановича в свой любимой позе.
- Я думал вы умнее. Никто вас силой в операционную не потащит и, вообще, это только предварительные планы. «Будет день - будет пища» - говорили наши предки. Завтра посмотрим и решим. Так что не спешите со своими свидетелями. Успокойтесь и поправляйтесь. 
Он резко повернулся и молча вышел из палаты, не осмотрев оставшихся больных. Сопровождающие немного потоптались, на случай возвращения шефа, и тоже по одному покинули палату. Остался один Юрий Львович.
Он подошёл к Ивану Ивановичу и спокойно спросил.
- Ко мне вопросы есть?
- Конечно есть. Почему вы домой не идёте, вы же всю ночь работали? 
- Что? А! Мне еще дневную смену отработать надо. Потом уж отдыхать. 
- Как это? - подал голос Григорий, - подряд полтора суток работать без отдыха... Сейчас же не война... А разве так бывает? 
- Бывает, бывает... в каждом хирургическом отделении и в каждой больнице. 
- Иван Иванович, что касается операции... 
- Что  касается операции, то мне всё ясно и вопросов нет. Я вас не подведу и поправлюсь. Честное пионерское. Мне одно не понятно. Если есть вещи не предназначенные для наших ушей, то почему их нельзя обсудить в другом месте. Как, вообще, всё это можно терпеть? 
Юрий Львович пожал плечами, развёл руками и тяжёлым шагом вышел из палаты. Ивана Ивановича била мелкая нервная дрожь. Боль в животе стала усиливаться, но сменившая Серафиму Клава, поставила обезболивающий укол.
- Ваня! Вань... Я ничего не понял... Они что тебе сделали? - Григорий приподнялся на локте, - чего это профессор такой раздрай устроил? 
- Пивка надо было ему перед обходом трахнуть, тогда бы на людей не кидался, - ворчливо бросила Клавдия, - таким мы его ещё не видели.
- Ну, если больше не кого и не чего, тогда точно, - подколол её Гриша. 
Реакции не последовало.
- Прости, Гриша, устал я... Я сам не всё понимаю, какая-то ненормальная язва оказалась... С прикрытием. Я отдохну, ладно.
- Давай, давай, отдыхай, а лучше вздремни... Время быстрее пройдёт.
Иван Иванович расслабился и затих. После наркотика, который назначил Юрий Львович, не поскупившись на дозу, наступила благостная прострация, но в мозгу упорно пульсировала мысль, не желающая оформляться в законченное понятие. Что-то тревожило его, причиняя душевное беспокойство, создавая общий дискомфорт. Хотелось вспомнить что-то важное, необходимое, Но оно ускользало, дразня своей неуловимостью. Он не заметил, как увезли Григория. Постепенно рабочие звуки отделения растаяли и Иван Иванович, впервые за время нахождения в больнице, уснул глубоким, без всяких сновидений сном. Проспал он несколько часов, а проснулся от телефонного звонка. Разговаривала Клавдия.
- Кто? Говорите громче, чего вы там шепчете... Иванов? Да, у нас! Состояние средней тяжести, как и должно быть после операции... Чего вы ревёте... Всё нормально... Пока ничего не надо... Завтра позвоните... Хорошо передам, - она положила трубку и посмотрела на Ивана Ивановича, - жена звонила, просила передать что любит вас! Нашла время объясняться в любви. Во народ!
Он сразу вспомнил то, что не давало ему покоя перед сном. Оля! Что же у неё случилось? Опять плакала!... Клавочка! Извините ради бога, а что ещё сказала Оля.... Ну,  жена моя. Мне каждое слово важно. Какой у неё голос был? А больше ничего! Мокрота одна. Хлюпало так, что из трубки брызгало. И чего  
реветь? 
  Она пошла в другой конец палаты походкой манекенщицы, соблазнительно работая тазом. К сожалению, окружающие зрители либо не могли заметить этих телодвижений, либо не могли реагировать на них, так как энергия гормонов страдающих тел полностью уходила на поддержание жизни. Тазовая грация бесславно растаяла в атмосфере, наполненной запахами лекарств, пота и мочи, с которыми не могла справиться вся парфюмерия сестёр, обильно поливающих себя перед работой различными благовониями. Клава свои проходом не преследовала никакой цели, сработала привычка. Привычка везде и всегда дразнить мужиков, чувствовать свою власть над ними. Иван Иванович проводил её спокойным взглядом. 
-	Не здесь тебе, Клавочка, работать-то надо. Прав был «Партизан» - высохнешь здесь, быстро потухнешь. Интересно, деда перевели или нет. Будет удобный момент  - надо будет узнать. Господи, что же Оля так расстраивается? Все-таки что-то случилось. 
Зимний день - короткий день, но в реанимации, где  круглые сутки светло, он растягивается для больных в долгие часы, на полненные болью и тоской, мечтами и воспоминаниями о прожитых годах, чаще всего с горечью, сожалениями и жалостью к самому себе. Погружённые в свои ощущения больные с тайной надеждой выискивают в себе малейшие признаки улучшения, часто обманываясь и разочаровываясь. Нередко, душевные страдания превосходят телесные. Мучительное бессилие и беззащитность перед недугом, полная беспомощность и зависимость от окружающих, мрачная неизвестность и периоды сжигающего стыда, порой тушат в них последние жизненные силы, вызывая удивление врачей, которые видят необъяснимое ухудшение состояния. Когда врач лечит только тело и забывает о душе, он часто терпит неудачу.
Гена появился в палате неожиданно. Он шёл почти на цыпочках, озираясь, прижимая к груди большой пакет. Иван Иванович лежал, изучая потолок. 
- Иван, здорово!
- О! Геннаш! Здорово! Как это тебе удалось сюда прорваться?
- Секрет фирмы! Слушай, какая сестра у вас дежурит! Я погибаю! Вначале на меня таких собак спустила, а потом узнала, что к тебе и оттаяла. Глянулся ты ей. Ну, Вань, ты даёшь. У такой красавицы в авторитете, а что будет, когда поправишься? Смотри, я Ольге расскажу.
Он вдруг осёкся и стал копаться в пакете.
- Тут наши ребята тебе всего прислали, что бы ты не отощал.
- Да ты что, мне ничего нельзя, даже пить. Шоколадки есть.
- Три штуки. Девчата из соседнего отдела постарались.
- Отлично! Их оставь, а всё остальное передай в палату, моему соседу Григорию, скажешь - я велел. Ты Олю видел? 
- Нет, только звонил, она сказала, что как только тебя переведут в палату, она и прибежит, а сейчас не пускают.
- Но ты же прорвался!
- Обижаешь, Ванюша! С такой красавицей, да не найти общий язык, что я не мужик что ли. Вроде не кривой и не хромой. Как это тебя угораздило? Я же уходил от тебя, всё ничего было. И вдруг операция. С тобой не соскучишься. Такие сюрпризы выкидываешь.
- Это не я, это меня!
- Что я тебе хотел сказать, Вань? Ты это…. особо просьбами Олю не напрягай, ей одной сейчас и так не сладко. Забот полон рот, если что надо ты мне скажи, всё будет в лучшем виде. Я вот уже подсуетился, список необходимых лекарств взял. Завтра будет всё. «Не падай духом - ушибёшься», как говорил Козьма Прутков. Бывало и похуже... выбрались же. Помнишь, как влетели на машине... Сейчас вспоминать, и то страшно. Главное для тебя сейчас - покой душевный и физический. На работе у нас ничего нового. Начальник сказал, пусть спокойно болеет пока не поправится.
- Ген,  ты что такой суматошный? Вроде скрываешь что то. Может, что с Олей случилось?
- С чего ты взял? Просто первый раз в реанимации. Обстановка тут у вас... Ничего я не скрываю. Ты ничего не бери в голову... 
Появилась Клава.
- Феликс, ты до сих пор здесь? Я тебе шалопутному что сказала? А ну выметайся, пока мне шею из-за тебя не намылили. Я твою лапшу уже с ушей стряхнула. Быстро.
Иван Иванович с удивление смотрел на Геннадия. Тот ему подмигнул. 
- Ваши слова льются на бархат моей души нежным потоком тёплого солнечного света, вызывая в моём сердце необъяснимый трепет. Прелестная фея этого загадочного засекреченного царства  изгоняет из своих покоев самого верного и искреннего поклонника, который испаряется переполненный безответным чувством.
- Иван Иванович, ваш друг - ненормальный или таким притворяется?
- Конечно, притворяется, Клавочка, не сердитесь на него, и огромное вам спасибо, за то, что пропустили. Выпейте чайку за моё здоровье с этой плиточкой лучшего российского шоколада. 
Клавдия небрежно бросила плитку в стол, выглянула в коридор и молча махнула рукой Геннадию.
- Ну, Иван, будь! Держись! Мы с тобой ещё потопчемся где-нибудь в Сибири или на Камчатке. Пока.
Он исчез, а Иван Иванович улыбался ему в след, согретый теплом души верного друга. За окном сгущались сумерки. Пришло время вечерних процедур. Клавдия устанавливала капельницы, делала уколы, промывала желудки, бегала с утками. Пришёл незнакомый молоденький врач. Быстро и молча посмотрел больных, что-то покрутил в аппарате искусственного дыхания, который после этого  стал шипеть ещё громче. Иван Иванович прислушался к себе и с удовольствием отметил, что боль сконцентрировалась в области повязки-наклейки. На душе было покойно, но какой-то червячок сомнения потихоньку ворочался внутри. Он старался спрятать его,  как можно дальше. 
- Эх, а на  улице-то сейчас как хорошо!
Иван Иванович любил зимние сумерки, когда день ещё не погас, а ночь только собирается вступить в свои права. Особенно загадочным становится в это время зимний лес. Вершины елей, подсвеченные уходящим солнцем, кажутся свечками в огромном храме с куполом, расписанным темно-голубыми, белыми и розовыми тонами. Снежные подушки на их ветвях, благодаря причудливой игре теней, принимают фантастические формы. Невысокие кусты, уже утонувшие в серой темноте, теряют свои очертания и превращаются в загадочные существа, вышедшие на встречу путнику. Стук припозднившегося дятла вдруг начинает напоминать колотушку сторожа в древнем городе. Кажется, в следующий миг ты услышишь таинственную фразу из детства: «В Багдаде всё спокойно... Жители города могут спать спокойно...». Дневные птицы уже угомонились и только изредка испугано пиликнет какая-то пичужка или затрещит потревоженная сорока. Белка, возвращаясь в своё дупло, неожиданно прыжком сбросит вам на голову большой рыхлый снежок. Стоит полная тишина. Но это только кажется. Тот, кто умеет слушать тишину, тот знает, как она богата лесными зимними звуками. Легкий ветерок с кемто перешёптывается, вызывая у строгих древних елей тяжёлые вздохи. Где-то просвистит тонкое деревце, вырвавшись из снежного плена; глухо ударит о наст старая снежная шапка, освободив от своей тяжести ветку-лежанку. Снег под лыжами поёт знакомую скрипучую песню. Старые берёзы потрескивают, вспоминая ужасы осеннего пожара. Хруст сломанной древесины печальным эхом оповещает лес о конце жизни какого то дерева. Лес живёт, дышит, разговаривает и поёт. Он с каждым готов поделиться своим целебным воздухом, каждого наградить очарованием зимней сказки, каждому рассказать о своей непростой судьбе, в ответ на искреннюю любовь.
Иван Иванович мыслями был далеко, на прибайкальской речке Тыя. В своих воспоминаниях он из уральского зимнего леса перенёсся в сибирскую тайгу, по которой ему посчастливилось пройти с друзьями многие километры.
Утро их встретило безветрием и ранней жарой. Воздух был необычно сухим, с каким-то новым привкусом, который они в начале и не заметили. Солнце с ранних часов, всей своей жаркой мощью, продолжая двухнедельную работу, вновь принялось выпаривать из тайги живительную влагу. На горизонте над тайгой появились темные тучи, которые стали быстро приближаться. 
	- Гроза будет, - глубокомысленно произнёс Командор, - проверьте и укрепите палатки. 
	- Странные тучи, больше на дым походят, - Лоцман с тревогой посмотрел на друзей.
	- И гарью попахивает... Я думал от костра, а сейчас понял, нет-, поддержал его Боцман.
	Все побросали свои утренние занятия, стали принюхиваться и рассматривать нарастающую черноту.
- Мужики... Похоже действительно пожар, - Командор замолчал, что-то соображая и вдруг заорал, -«Мост, надо мост спасать!»
Он подскочил к кострищу, вылил из походного котла остывающий чай.
- Что стоите? Топоры, котелки в руки и за мной! Лесной пожар нам не остановить, а мост можно спасти.
Каждый схватил, что попалось под руку и они побежали к деревянному мосту, который был в километре от их лагеря. В тайге нарастал гул. На встречу им полыхнуло разогретым воздухом. Подбегая к мосту, они уже отчётливо ощущали жаркое дыхание горящей тайги. Не думая о результативности своей попытки, об опасности они рубили ближайшие к мосту кусты, и молодые сосёнки, засыпали землёй брёвна перекрытия, предварительно обильно смачивая их водой... Треск ветвей, гулкий топот, катившийся в их сторону, заставил всех замереть и оглянуться. Иван Иванович в это время был на мосту. 
Вдруг на дорогу из зарослей небольших елей выскочили два огромных лося. Тяжело дыша они застыли, увидев людей. Через мгновение передний красавец низко опустив лопату своих больших рогов устремился к мосту, на котором Иван Иванович изображал статую - турист с котелком. Второй лось кинулся к реке. 
- Прыгай! Иван, Прыгай!
Громадная туша летела на него с огромной скоростью. Он парализованно смотрел на неё и не мог сдвинуться с мест.
- А-а-а-а-а-а-а! - орали три мужских глотки, пытаясь испугать зверя и пытаясь заставить его изменить направление. Этот вопль лось проигнорировал, зато Иван вышел из столбняка и успел прижаться к низкому поручню. Он зажмурился. Его обдало запахом резкого пота и теплом разгоряченного тела. Мощный топот копыт и хриплое дыхание резануло слух, вихрем проносясь мимо. Он открыл глаза, всё ещё находясь во власти всепоглощающего страха. К нему бежали друзья. Вдруг Иван почувствовал характерный запах и неприятную липкую влажность между ягодицами. К пережитому страху добавился ужас предстоящего позора. Он перемахнул через ограждение. 
- Куда? Стой! - этот крик он услышал, уже когда летел в воду в позе «солдатика». Вынырнул и, тут же перевернувшись на спину, принялся за туалет. Друзья смотрели на него сверху и хохотали. 
- Раньше прыгать надо было. Вылазь... Работы много!
Вдруг все разом замолчали и повернули головы в сторону тайги. Иван перевернулся со спины на живот, и от неожиданности хлебнув хороший глоток воды, закашлялся. На берегу стоял большой бурый медведь с хорошо видимыми подпалинами на боку. Он, покачивая крупной головой, рассматривал купальщика. Иван изо всех сил заработал руками и ногами, устремляясь под мост. Медведь спокойно вошёл в реку.  Подняв морду кверху, перешёл по перекату на другой берег, выйдя из воды, отряхнулся собачьим движением и не спеша затрусил прочь. Через минуту команда была в сборе. Все горячо обсуждали увиденное. 
- Хватит базарить... За работу... А ты молоток, Иван, Я бы на твоём месте умер бы со страха, вечером получишь премиальную порцайку, - подвёл черту эмоциональному обмену мнениями Командор.
Иван Иванович покраснел, но этого никто не заметил, так как все были далеко не бледными, от возбуждения, палящего солнца и горячего ветра, бегущего впереди пожара. Они успели хорошо очистить от кустарника участок, прилегающий к мосту, Засыпать одну треть его перекрытия землёй и встав в цепочку, теперь поливали её водой. От дыма стало трудно дышать. Жара стала невыносимой. 
- Всё, амба, терпежу больше нет... Все в воду, в одежде, - скомандовал Командор и первый кинулся в реку. 
Они стояли по горло в воде, наслаждаясь приятной спасительной прохладой. Волна треска и уханья падающих деревьев быстро приближалась. Пролетело несколько крупных птиц. С десяток белок, суматошно прыгая с сосны на сосну, вдруг юркнули на землю и промелькнули к воде. Через минуту метрах в десяти от себя они увидели несколько плывущих рыженьких зверьков. Пожар шёл низом. Огонь бежал по пересохшей траве и хвое, взлетая кверху по веткам небольших сосёнок, моментально превращая их в обугленные скелеты. Иногда, эти огромны факелы доставали до нижних ветвей старых деревьев. И тогда они начинали полыхать ужасающим пламенем, рассыпая вокруг фейерверк искр и обломков, каждый из которых становился новым очагом возгорания. Зрелище было страшным по своей неукротимости и красивым в трагически мощной пляске смертельного огня. Они стояли в воде, периодически окунаясь с головой, поражённые огненной феерией, с удовольствием отмечая,  что их усилия не пропали даром. Коварный враг добегал до расчищенного участка и не находя подпитки либо угасал, либо устремлялся в сторону от моста, над которым вместе с дымом клубился пар испарения. Огненный фронт быстро прокатился мимо них, оставляя после себя безжизненное, дымящееся, горячее пространство, с мёртво застывшими остатками обгоревших деревьев и тлеющими пеньками, которые несколько минут назад были зелёными красавицами.
Иван Иванович так хорошо помнил тот поход, что воочью почувствовал запах гари и дыма. Горелым тянуло из коридора. 
- Что это со мною... Галлюцинации что ли? Он растерянно посмотрел на Клаву, которая что-то писала за столом. 
- Клавдия Борисовна, извините... Вы ничего не чувствуете? 
- Что? - неожиданно громко и визгливо крикнула сестра, почти подскочив на стуле с перекошенным лицом, словно её кольнули шилом. 
В следующее мгновение она взяла себя в руки. Иван Иванович оторопел от такой реакции.
- Чего надо? - уже более спокойно спросила Клавдия. 
- Я говорю, вам ничего не кажется... Мне кажется...
 Будет казаться - привяжу!  
Он уже не сомневался, что где-то горит.
У Ивана Ивановича не было музыкального слуха, но природа компенсировала этот недостаток обострённым обонянием. Одно время в институте его даже называли «нюхач».
- Клава! Где-то горит... Вы не чувствуете запаха гари?
- Иван! Ты меня достал. Крыша у тебя горит... Неужели запсихуешь, ты по этому делу, - она щёлкнула себя под челюстью, - большой мастер?
- Да нет, Клавдия Борисовна, мой нос не обманешь, честное слово где-то горит! 
- У нас всё в порядке, - она обвела взглядом палату, - чего пристал?
- Из коридора тянет. Неужели не чувствуете?
- Моя носопыра сегодня не работает, капаю всякую рекламную дрянь - не помогает. 
Она спокойно встала и пошла к дверям. Как только сестра открыла дверь, в палату ворвался резкий запах палёной резины.
- Пожар! - завопила Клавдия и исчезла в коридоре. 
Через несколько минут по полу поползла тонкая пленка дыма. Кто-то снаружи захлопнул дверь. В коридоре загромыхала каталка, поднялась беготня. Иван Иванович напрягся и почему-то посмотрел на разбитое «красавицей» окно. Он осторожно сел. Болел шов и там, где трубочки выходили из живота.
- Сейчас нас переводить будут, надо подготовиться, что бы время не терять.                                                                                                                              Крайне осторожно он сполз с кровати, опираясь на здоровую правую руку. Ноги дрожали, но не подгибались.
- Это уже хорошо... Ну родные, вы  у меня сильные ноженьки, не подведите... Тут, похоже, очень жареным пахнет... Может и самому выбираться придётся... Клавдия исчезла.
Он сел, подобрал концы трубок, связал их, чтобы не болтались и обмотался простынёй, туго стянув её на животе. Посидел, привыкая к давящей боли. Огляделся. Кроме него и больного, который сам не дышал, в палате было ещё трое. 
-Товарищи, - он осёкся, - Господа! Тьфу!.. Кто может сам встать... У нас пожар... готовьтесь к переводу. 
На одной кровати поднялся мужик с осунувшимся исхудалым лицом.
- А я думал, что у меня галлюцинации. После пожара в шахте мне часто чудится запах гари... А где же сестра? Неужели удрала, сука? 
Он тяжело встал. В семейных трусах почти до колен, худой и жилистый.
- Пузанов я, шахтёр... К операции готовят... Язва желудок заткнула... Рвота замучила, а ты-то как встал? Тебя же только утром привезли.
- А они как? - Иван Иванович головой показал на пожилую полную женщину и мужика с забинтованной головой.
- У этого череп раздолбили, он без крыши, а у неё... этот... забыл... поджелудочная железа сгнила...Уже два раза оперировали.
 - Выходит только мы... двое... что-то можем.
 - Выходит так.
Он подошёл к Ивану Ивановичу и сел рядом. Помолчали, прислушиваясь к шуму в коридоре.
- Ну, что будем делать, командир? Самим уходить нельзя... не знаем , что в коридоре творится. Да и этих как оставить? 
- Иван удивился такому обращению, но ему было не до эмоций. 
Палата постепенно через неплотности в дверях заполнялась дымом. Противопожарная инструкция у него на работе, по требованию начальника, лежала под стеклом, являясь предметом различных шуток и розыгрышей.
- В шкафчике простыни... Надо накрыть их мокрыми простынями... Заткнуть щели в дверях... А оставшиеся, на всякий случай, связать... Тут невысоко, всего третий этаж... Двери поливать водой, - смущаясь и заикаясь высказал свой план Иван Иванович, - помощник я тебе плохой... С одной рукой... Может ничего не понадобится... Пожарных же должны вызвать.
- На пожарных надейся, а сам не плошай... Нормально, командир, всё сказал правильно.
Температура в палате явно повысилась, стало жарко. Пузанов без суеты намочил простыни и накрыл лежачих больных. На столе у медсестры он нашёл ножницы и, надрезая ими края простыни, стал рвать её на полоски, готовясь  к герметизации двери, которая вдруг с грохотом распахнулась и в палату влетела каталка, управляемая Клавдией и незнакомой сестрой. Лица обеих были замотаны мокрыми полотенцами, халаты испачканы сажей.
- Без паники! Всем лежать! - заорала Клавдия, - всех вывезем! 
Не обращая внимания на Пузанова и Ивана Ивановича, они подлетели к мужику с забинтованной головой, как пушинку перебросили его на каталку вместе с простынёй и бегом устремились в задымленный коридор. Два раза открывшись, дверь пропустила в палату большую порцию дыма.
- Командир! Затыкать бесполезно... Они же возить будут... Может окно откроем?
- Нельзя... Входить будут, сквозняк пожар усилит... Так по инструкции, - извиняющимся тоном возразил Иван Иванович, - когда всех вывезут...
- Если успеют... Там похоже серьёзное дело...
Пузанов кашляя набрал воду в судно и выплеснул её на дверь. Проделав это несколько раз, он обессилено  опустился на стул. Посидел с минуту и стал молча связывать оставшиеся простыни. Где-то завыла пожарная сирена.
- Ну вот, ..  порядок... Это по наши души.
Во второй заход, на двух каталках вывезли последних лежачих больных. Пятеро мужчин с замотанными лицами, в прожжённых в нескольких местах халатах, накрыв больных ещё одной мокрой простынёй после некоторого замешательства нырнули в коридор, в котором что-то рухнуло. Один из эвакуаторов крикнул: 
- Держитесь... Пожарные уже прибыли... Нам сюда больше не попасть!!
Хлопнула дверь. Палата уже была наполнена дымом.  Пузанов намочил два полотенца и одно из них бросил Иванову. Они смастерили импровизированные маски. Тошнило. Дышать становилось всё труднее. Иван медленно добрался до окна и распахнул створку с сохранившимся стеклом. Они высунулись, жадно вдыхая морозный воздух. Отдышавшись Пузанов повернулся, что бы взять импровизированный канат из простыней и вдруг закричал:
- Дверь, дверь горит!
Он схватил судно и, чуть не упав, устремился к раковине. Иван Иванович не так быстро но всё-таки присоединился к нему. Они плескали на дверь воду, сбивая проскакивающие в щели языки пламени.
- Продолжай, я сейчас...
Пузанов привязал к батарее отопления простынный канат.
- Решил сам спасаться...
Голова кружилась и Иван понял, что сейчас упадет. Вцепившись в раковину, он пытался силой воли остановить головокружение и  вдруг услышал голос Оли:
- Ты же сильный, Иван, ты же сможешь... держись... Мужик, эй мужик, - кричал от окна Пузанов, - кранты, сматываться надо, пока не поджарились, давай сюда. 
Иван Иванович пошатываясь побрёл на этот голос, так как видимость в палате стала очень плохой. Он наткнулся на вытянутые руки, которые подхватили его под мышки. В это время погас свет. Упала прогоревшая дверь и  зашипела в луже, которую они наплескали.
- Залазь и садись на подоконник - командовал Пузанов. 
Иван Иванович, уже плохо понимая свои действия, подчиняясь чужой воле, постанывая вскарабкался на окно. 
- Значит так, - объяснял Пузанов, крепко обвязывая его под мышками простынёй, - до земли достанет или нет, не знаю... Если что, повисишь немного, пожарники снимут... Не отключайся только... Слышишь? Правой рукой тормози и ногами... Ну, давай, - он слегка подтолкнул Ивана Ивановича, который одной рукой вцепился в импровизированный канат, обвивая его  ногами с упором ступенькой. 
Морозный воздух подействовал на почти голого Ивана Ивановича некоторым прояснением сознания. 
- А как же ты? 
- Я следом за тобой... Давай не тяни, а то я могу не успеть!
В пышущей жаром, тёмной палате с треском стали лопаться кафельные плитки, брызгая мелкими осколками. Это были последние звуки, которые он слышал перед тем как сползти с подоконника. Первую простынь он проскользил удачно,  нащупав ногами первый узел, упёрся в него и немного отдохнул. От отравления дымом, от холода, от ужасной боли в животе, после удара узлом по повязке, от всего ужаса последних минут Иван Иванович потерял сознание и рухнул бы вниз, если бы в самый последний момент его не подхватил пожарник, сидящий верхом на пожарной лестнице.

Все круги ада
Он пришёл в себя через несколько минут, но мощная доза наркотика из шприц-тюбика и ещё какой-то укол, подскочившего медика из больницы, не позволили ему понять что-либо в происходящем. Укутанный в несколько одеял, с почти исчезнувшей болью, он блаженно затих, не успев вспомнить о Пузанове. Проспал Иван Иванович почти двенадцать часов. Открыв глаза, он пытался сориентироваться в обстановке. - Что это было? Сон или явь... Пожар в лесу... Пожар в палате... 
	- Ну, наконец-то, проснулся... Доброе утро, Иван Иванович, - Артур Феоктистович сел в кровати, - а мы уже заволновались... Спишь и спишь... Ну, как ты? Григорий рассказывал, что вроде ничего, а профессор был очень недоволен.
	Он промолчал.
	- Учись у профессоров, а лечись у докторов, - подал голос Пётр Филиппович, - для того щука и существует, что бы карась не дремал... Должность у него такая,  быть недовольным. Главное самочувствие... Правильно Иван? Как самочувствие-то?
	Он неопределённо пожал плечами. 
	- Иван, ты чо? И-ва-ан! -  Григорий приподнялся и пощёлкал пальцами в воздухе, - Ты чего молчишь?
	- Сон мне страшный приснился, мужики. До сих пор в себя прийти не могу!
	А спал ты спокойно,  даже не стонал. Я почти полночи за тобой поглядывал.
- Расскажите, Иван Иванович! Люблю ужастики, - Коля повернулся лицом к Ивану Ивановичу.
- У нас без снов ужасов хватает, - Артур Феоктистович распечатал первую за день пачку сока, - пожар в больнице - это же ЧП на весь город!
- А мост спасли?
- Какой мост?
- Ну мост, деревянный... На котором лось... - Он замолчал увидев округлившиеся глаза однопалатников.
- Что-то ты Вань, до сих пор не проснёшься... Головка не болит?
- Я вам вчера говорил, что Ивана Ивановича привезли под хорошим кайфом, а вы не верили... Видите - крыша ещё протекает, - вскинулся Николай.
- За базаром следи, стрючок, - зло бросил Пётр Филиппович, - слушай внимательно Иван и включайся... После наркоза такое иногда бывает, ты не пугайся. Пока ты был в реанимации поздно вечером вчера в больнице что-то загорелось... Даже  до нас дымком дотянуло... 
- Ага! Я хотел разведать,  а выходы с этажа все перекрыли, лифты отключили... Ну полная блокада, - перехватил инициативу Николай, - потом почти весь персонал с этажа исчез и пожарная сирена выла.
- Да! Да! Я помню... свет погас. А с Пузановым что?
- Каким Пузановым? - Гриша присел к нему на кровать, - свет у нас не отключали... Вань, ты меня узнаёшь?
- Узнаю, узнаю Гриша... Только у меня всё перепуталось, столько всего.
Он неожиданно закашлялся, схватившись руками на живот. 
- А где мои трубочки?
- Их убрали во время перевязки, когда тебя привезли... Иван, ты что в натуре не знаешь что произошло? - он понизил голос, - я думаю, не Малыша ли это дело, а?
- Не знаю я, Гриша, ничего... Что-то в коридоре загорелось... Лежачих успели вывезти, а нас с Пузановым... Сказали ждите пожарных... Он жизнь мне спас... Простыни связал и на них спустил меня вниз, а я отключился и больше ничего не помню... Почему у вас так жарко? - Иван Иванович облизал сохнущие губы, - мне надо узнать, что с Пузановым... Обязательно, ты слышишь меня? - Иван Иванович почти кричал.
- Узнай, что с шахтёром... Гриша. Умоляю!
 Григорий, глядя на лихорадочно блестящие глаза, на струйки пота, стекающие со лба, и мелко дрожащие пальцы правой руки понял, что Ивану не до разговора.
- Хорошо, хорошо... Ваня, ты не волнуйся, успокойся, я обязательно узнаю... Тебе плохо? Может врача позвать?  Что болит? Живот?
- Сам не пойму... Жарко было, а сейчас холодно и трясёт... В груди колет, слева.
 Он опять закашлялся. В это время Коля так забарабанил ложечкой по пустому стакану, что не услышать его могли только законченные лентяи и мёртвые. Так как таких на этаже не было, через несколько минут в палату пришла Светлана.
- Светочка, радость наша, извини за беспокойство, по-моему товарищу плохо... Его трясёт всего, - Григорий посмотрел на Ивана. Сестра пощупала пылающий лоб, вставила под мышку градусник,  укрыла Ивана Ивановича ещё одним одеялом и бросив «озноб» ушла.
- Чего это она?.. Ничего не сделала и ушла, - зло спросил Пётр Филиппович, - у него слева колет, там же сердце!
- Да она наверняка за врачом пошла... причём здесь сердце, когда у Ивана Ивановича озноб... Простыл он в своей реанимации, - Артур Филиппович достал из тумбочки новый паке сока, - При заболеваниях сердца ознобов не бывает.
Иван Иванович зубами стал выбивать «Марш славянки». Юрий Львович появился в палате, когда напряжённое ожидание достигло критической точки. 
- Ну, что случилось с нашим героем-погорельцем?
- Герой зубы в порошок скрошил, вас ожидаючи Юрий Львович... Так ведь и опоздать можно, - Пётр Филиппович смотрел на врача как пациент, у которого стоматолог вырвал здоровый зуб.
Этот выпад Юрий Львович проигнорировал с хладнокровием тореадора. Он взял градусник, посмотрел и тут же энергично его встряхнул.  
- Сколько? - прервал музыкальное выступление Иван Иванович.
- Высокая, давайте я вас послушаю... Дышите... Дышите... Неожиданно в палату вошёл Михаил Борисович.
- Ну что?
- 38 и 5, слева влажные хрипы... Прогулка не прошла бесследно!
- А живот?
- Я ещё не смотрел.
- Бери в перевязочную, надо швы посмотреть, а потом в рентген. Результаты сообщишь мне после операции. Да, после рентгена завезите к эндоскопистам пусть УЗИ сделают. 
- Ну, Иван Иванович, «... и вечный бой, покой нам только снится...» держитесь, вы же у нас молодец. С этим мы справимся, вы нам только помогите...
- Что с шахтёром?
- С кем?
- С Пузановым,  который меня, - он забился в новом приступе кашля.
- Это он о больном, который его  из пожара на простынях спустил, - подсказал Григорий.
- Не беспокойтесь, Иван Иванович, с ним всё в порядке... Почти всё... Ожогов нет, только отравление газами, он в соседней палате. Юрий Львович, давай всё закручивай, я побежал мыться*. Всё ясно?
Клеёнка на столе в перевязочной была холодной и влажной. Иван Иванович не понял, куда его закручивать собираются. Он уже был близок к тому состоянию, когда события теряют свою остроту и определённость. Желания становятся конкретными и простыми: дышать свободно и чтоб не болело. Он лежал тихо и обречёно, не обращая внимания на бряцание инструментов, радуясь  отсутствию кашля, который превратился для него в нового мучителя. 
_______________
*Мыться – мыть руки в специальном растворе перед операцией

Немного потерпим!
 Юрий Львович одним движением содрал наклейку с живота, чем-то его помазал. В следующий момент Ивану Ивановичу показалось, что ему в живот воткнули раскалённый гвоздь. Он дернулся и застонал. 
- Спокойно, спокойно... я только зондиком* посмотрю.
Гвоздь вошёл ещё глубже. Иван Иванович сжался, закусив губу.
- Вот и всё... Тут у вас порядок... Нагноения нет... Выходит пневмония. Сейчас в рентген-кабинет поедем, снимочек сделаем.
Доктор сделал новую наклейку, пощупал живот во всех отделах и совсем довольным голосом кому-то сообщил:
- И живот хороший... Мягкий.
После перевязки под наклейкой жгло и давило словно там забыли горячий кирпич.
- А укольчик можно? Сил терпеть уже нет!
Голос у него предательски дрогнул. Было ясно, что той силы воли, какая была когда-то у Камо, у него не было. Пытку калёным железом он бы не выдержал. Но легендарному большевику повезло. Ему не довелось в конце двадцатого века познать все прелести бесплатного лечения и  всеобщего благополучия, о котором они мечтали и ради которого переносили жестокие лишения. Судьба спасла его от горьких разочарований, от крушения идеалов и признания страшной ошибки. 
- Сделаем, Иван Иванович! Вернётесь с обследования и сделаем. Капельницу поставим, температуру собьём. Всё будет нормально.                                
Но мозг уже не воспринимал будущее время. Плохо, очень плохо было сейчас, а о том, что будет он уже не думал, так как события оказались глубже и   
Ярче любой самой разнузданной и мрачной фантазии.                                                                
                                                                                                                       
__________
*Зондик – инструмент для зондирования раны
Лифт долго не приходил, шмыгая по нижним этажам. Света отпустила санитарку готовиться к раздаче обеда, а сама упорно давила на кнопку вызова. Наконец дверь открылась. 
- Подождите, перегруз будет... Я приеду за вами, - тоном «осторожно, двери закрываются» сказала пожилая лифтёрша.
Ивана не угнетало ожидание, он был рад покою и искал примирения с болью в груди, в ране, с общей слабостью, которая наваливала всё тело нарастающей тяжестью. Двигаться не было сил и желания. Маленькая пытка в перевязочной, которую хирурги почти узаконили своей практикой, неожиданно обострила восприятие с щитом философского отношения к жизни. Если можно было назвать жизнью то  состояние, в котором Иван Иванович лежал на каталке у лифта 7 этажа.
- Ну что, Ванюша,  готовься к свиданию с подругой... Костлявой человекокосилкой, - прошептал ему внутренний голос, - терпенья-то у тебя больше нет... Ни сил, ни терпенья... Это же невозможно всё вытерпеть!
- Невозможного для русского  мужика нет, пока мотор работает... Пошёл вон, скотина, не дуй в уши, - взвился из самых глубин мозга грозный оппонент. 
- Пневмония, Вань, штука серьёзная... Для борьбы с ней силы нужны, которых  у тебя тю-тю... Да и животик ещё не в порядке.
- А ты измерял мои силы, козёл? Забыл как я бежал полтинник с ангиной?
- Наивный ты парень, Ванька! Когда это было? В молодости! Тогда ты знал, ради чего стоило терпеть и страдать. А сейчас?
- А сейчас тем более знаю, слизняк паршивый! Тогда у меня не было Оли...
- О! Вспомнил о жене! Гусар на каталке! Думаешь, если она погладила тебя ниже живота, так это значит, что ты ей нужен... Ха?
- Заткнись, сволочь, и не трожь святое, вытерплю я и пневмонию и перитонит и перевязки... Потому что я должен, просто обязан выздороветь.
- Никому и ни чему ты уже, Иван, не должен. Судьбу не обманешь! Сколько раз ты по краешку жизни ползал? Устоял, выскользнул, удержался... Теперь ты прочно на крючке. Будь честным сам с собой до конца.
- Достал ты меня, паскуда! Да, я фаталист и верю в свою судьбу, но это совсем не значит, что надо сложить крылышки и петь отходную. Судьба моя боевая... Будем сражаться до последнего вздоха.
- Наивняк! Ты полный вдох-то сделать не можешь... Боец, едрёна вошь! Хочешь продлить удовольствие на дыбе? Пожалуйста! С полным удовольствием!
- Мне цыганка нагадала лёгкую смерть в походной палатке, а не в больничной палате, так что сгинь и не воняй... Сейчас съездим на рентген, мне обезболивающий укол сделают и снова в бой...
Мысленный поединок был прерван каким-то металлическим скрежетом. Лифт остановился между этажами. Светлана нажимала по очереди на все кнопки. Безрезультатно!
- Что случилось? - вдруг спросил недовольный женский голос
- Мы застряли между этажами!
- А где лифтёрша?
- Она в туалет пошла, обещала подойти на пятый этаж.
- Проверьте двери!
- Двери закрыты хорошо... Делайте что-нибудь, я тут с тяжёлым больным, - сестра уже не скрывала раздражения.
- Ждите механика!
- Какой вы несчастливый, Иван Иванович! С вами обязательно что-нибудь случается, прямо фантастика какая-то?
- А ты знаешь, Светочка, что такое счастье? - тихо спросил Иван Иванович, боясь спровоцировать кашель.
- Конечно знаю! Быть здоровой, богатой и любимой! 
- О!.. Значит ты тоже не счастлива... Что-то о богатых медсёстрах на просторах России я не слышал.
- Скажете, тоже! Выйду замуж за нового русского и буду богатой!
- Тогда ты больше не будешь работать медсестрой... Скажи, а почему в  формулу счастья ты не внесла свою любовь - «любить»?
- Ну, это само собой... Алло, диспетчерская... Где механик?
- Не кричите... нечего было без лифтёрши ехать... Сидите и ждите, механика ищут. 
- Вот, блин, попали... Мне больных кормить надо.
Потянулись ,как жвачная резинка, томительные минуты. Иван Иванович смотрел на стройненькую фигурку Светы, на её минихалатик, еле прикрывающий верхнюю треть бёдер, с грустью понимая, что его совершенно не волнуют молодые прелести. А ведь было время...
- Диспетчерская!.. Вы о нас забыли? Уже полчаса сидим! Где же ваш механик?.. Алло, диспетчерская! Почему молчите?
	- Слышу... Слышу... Успокойтесь. Механик ушёл сдавать экзамен на классность. Мы машину за ним послали. 
	Иван Иванович закрыл глаза. Он одно из упражнений йоги и решил расслабиться, мысленно отдавая приказ своим мышцам. Истерзанное тело быстро подчинилось.
	- Хорошо... Мне хорошо... Теперь перейдём на поверхностное дыхание... Спокойно, ровно дышим... не глубоко... хорошо... Меньше болит и кашля нет... Теперь спать, спать, спать...
		Он стоял в малоосвещённой церкви перед большой картиной или иконой.
	- Помолитесь, а я за механиком сбегаю, - тихо сообщила какая-то монашка и вышла, захлопнув дверь на автоматический замок. Он остался один в маленьком квадратном зале.
	Он почувствовал острый взгляд и посмотрел на картину. Перед ним было красивое лицо, обрамлённое длинными, вьющимися волосами. Борода и усы с медным отливом. Мудрые глаза с огромными зрачками, в которые, казалось, можно нырнуть, смотрели вопросительно и добро. В усах пряталась чуть заметная усмешка. 
	- Я узнал тебя Божий Сын! Господи, сколько раз я дискутировал с тобой, надеясь, что слова дойдут до тебя... Теперь я всё скажу тебе в лицо. Ему показалось, что усы чуть-чуть шевельнулись.
	- Я задам тебе только один вопрос... За что?.. За что такие страдания? Знаю, знаю! Ты сам взошёл на Голгофу, но разве мы через множество поколений должны нести ответственность за поступки наших предков? Река Времени проточила уже целые горные хребты, а ты всё ещё наказываешь нас. За что? Зачем ты перед каждым человеком возводишь его личную Голгофу? Думаешь страдания очищают? Может быть! Но они же рождают и злость. Злость на тебя, на судьбу, на близких и незнакомых. Тихую, мрачную, зловещую, вначале глубоко сидящую в душе и незаметную для окружающих, но готовую прорваться на волю в один миг. Ухмыляешься! Молчишь! Считаешь, что я не прав, что это бред воспалённого мозга? Да, я действительно не здоров, если мягко выразиться... Возможно, скоро мы с тобой побеседуем в твоём небесном офисе и всё же... язва у меня лопнула - да... лёгкие отравлены ядовитым дымом, воспалились - да, но мозги у меня в порядке, ясные как никогда... Каждый человек в своей жизни неоднократно спрашивает себя, тебя или вообще неизвестно кого: «Почему я?.. Почему меня?.. Ну, почему со мной?» А ты слышишь и молчишь. И вот тогда рождается злость, глухая, изнуряющая, рвущая душу, преходящая просто в нестерпимую боль. А где же твоё знаменитое милосердие?
	Он до боли в глазах всматривался в рисованный лик, наполненный таинственной притягательной силой. Захотелось прикоснуться к нему рукой, но ноги налитые свинцовой тяжестью не двигались. Послышался мелодичный звон, переходящий в металлический скрежет.
-	Умные люди придумали объяснение своим страданиям – СУДЬБА! Ты знаешь, что это такое?
	 На какое-то мгновение молчаливый красивый собеседник закрыл глаза. Или это показалось, или полоса тумана перекрыла его очи?
	- А! Знаешь! Знаешь! Что же это получается? В твоей небесной канцелярии на каждого из нас во всемирный компьютер вставлена индивидуальная программа, а нам остаётся, как марионеткам её выполнять? Так что ли? ФАТАЛИЗМ - красивая теория! Всё предопределено, всё неизбежно... Всё записано в судьбоносной кассете. Значит, что ни случилось - я не виноват, никто не виноват... А ты?
	Звенит в ушах. Стало жарко. Во рту пересохло.
	- Ты всемогущ, а я не хочу быть роботом, выполняющим команды, исходящие даже от тебя. Зачем ты тогда вложил, в наши головы мозг, зачем заставил нас думать? Как тогда понимать свободу, к которой человечество стремилось с тех пор, как появилась первая мысль. Она, рождённая материей, именуемой мозгом, постепенно завоевала всё безбрежное пространство нашего бытия, переполненное страшными бурями, взлётами и мёртвыми застоями. Благодаря ей, мы оказались в сложнейшем лабиринте неразрешимых умозаключений и в хаосе постоянно возникающих вопросов...
	Зал осветился огнём нескольких ярко вспыхнувших свечей. Он стоял перед картиной Константина Васильева. Старик в левой руке держал свечу,  капая разогретым воском себе на ноги и не чувствуя боли. Хищная птица человеческих страстей, укрощённая кожаным хлыстом, замерла на поднятой руке пророка, готовая в любую минуту обрушиться на свою жертву. Старец уже не ухмылялся, а хмурился, держа горящую свечу в опасной близости от своей бороды, не обращая внимания на вспыхнувший огонь у своих ног, готовый испепелить любой разум.
	- Осторожней... Я уже пережил один пожар.
	- Мой огонь жизни не сжигает, а согревает, но свеча тает у каждого со своей скоростью.
	- Если ты сейчас скажешь, что это судьба...
	Между ними опустилась нежно-голубая пелена, где-то ворковал голубь, капала вода, смеялся ребёнок, заскрежетал ключ в замке, хлопнула дверь.
	- Механик провалился на экзамене и запил горькую, потерпите, подождите. 
	Порыв бокового ветра потушил свечи, кроме одной, огонек которой потрепетал, но выстоял и продолжал освещать лик Сына Божьего. 
	- Нас прервали, а я ещё не всё тебе высказал. Пока моя свеча ещё не потухла, я не могу остановить мысль. Хорошо... Предположим, что действительно каждый из нас зависит от своей судьбы. Зачем же тогда ты терзаешь нас выбором решений?  Страшное, вечное испытание! Мы постоянно должны в своей жизни что-то из чего-то выбирать, а это значит постоянно жить под дамокловым мечом, под страхом ошибки. Во что же превращается вся наша сознательная жизнь? Колесо Жизни перемалывает годы, наполненные выбором решений, страхом перед ошибкой, сомнениями, расплатой за ошибку и вновь мучительными поисками. Думаешь, короткие мгновения радости от правильного решения, компенсируют муки сомнений? Отнюдь! Да и что такое правильное решение? Истина? Какой её шкалой измерить? Сегодня - правильно, а завтра понимаешь - ложь! Хорошенький винегрет получается!
	Причудливые тени пробежали по загадочному лику, раздался страшный грохот, огромная икона рухнула вниз и рассыпалась на мелкие кусочки разноцветных стёкол.
	- Иван Иванович, вы спите? Вам плохо?
	Он с трудом открыл глаза, возвращаясь в реальность. На крыше лифта что-то громыхало и слышались мужские голоса.
	- Мне плохо будет на кладбище, а сейчас... терпимо.
	- Иван Иванович, а вы верующий? - в глазах Светланы горел неподдельный интерес.
	- Был атеистом... Но без веры человек жить не может... Каждый выбирает себе свою веру... В церковь я не ходил, но что-то высшее над нами есть... Не знаю Бог или какой-то Высший Разум... А почему ты спрашиваешь?
	- Так вы во сне всё время «Господи» шептали.
	- У меня с ним диспут состоялся...
	Лифт стал медленно опускаться и, через несколько минут, остановился. Дверь открылась. Заплаканная лифтёрша вцепилась в каталку и так её дёрнула, что Иван Иванович едва не повторил каскадёрский номер ,который он выполнял в реанимационном отделении.
	- Что мне в туалет нельзя сбегать? Я же велела меня подождать. Самовольнячат, а мне за вас отдувайся. 
	Светлана от удивления икнула, хотела возразить, затем откровенным движением что-то у себя под халатом поддёрнула, махнула рукой и почти бегом покатила в рентгенкабинет.
	В отделении эндоскопии была привычная для россиян очередь. Светлана припарковала каталку к стене и заглянула в ординаторскую. 
	- Я Иванова привезла... Оставлю его, а вы как посмотрите, так позвоните, хорошо? А то мне в отделении больных кормить надо.
	Она упорхнула. Иван Иванович осмотрелся.
	- Кто последний будет? - пытаясь придать голосу бодрость, спросил он.
	- Тута крайних не бывает! Больничный резерв обеспечивает круглосуточную работу, - буркнул небольшой мужичок с полотенцем в руках.
	-Тогда кто крайний? 
	- Крайний бывает только у начальства, когда оно ошибается, - уже веселее возразил филолог-самородок, - не суетись - вызовут. Лежи, отдыхай!
	Из ординаторской вышел врач, дожёвывая что-то на ходу. Иван Иванович его сразу узнал, хотя сегодня его длинные волосы были собраны в пучок а-ля молодой Леонтьев.
	- Это вы!? Наш счастливый многострадалец! На ФГС? Ну ради ваших известных заслуг - поехали без очереди.
	- И здесь по блату... Я сижу уже полчаса, а меня всё не вызывают, - возмутилась дама под 150 кг весом.
	- Вам в другой кабинет, - спокойно объяснил Борис Исаакович и покатил каталку. А где история болезни?
	- Не знаю... Наверное в рентген кабинете, Меня оттуда привезли. 
	- Чего это они зачастили? Я же недавно вас смотрел в реанимационном отделении. 
	Иван Иванович не понимал. Михаил Борисович говорил об УЗИ, а ему почему-то ФГС делать собираются. Но выяснять эту непонятку он не стал. Надо, так надо. Тем более, что эту процедуру доктор провёл классно. Как и предполагал Иван Иванович, обследование прошло спокойно, быстро, без каких-либо эксцессов. Только настроение Бориса Исааковича явно испортилось. Он сел к столу к печатной машинке, нервно теребя свой хвостик. Зазвонил телефон.
	- Алло! Да, эндоскопия. Иванов? Уже посмотрели, можете забирать. Результат, - он оглянулся на Ивана Ивановича, - ничем порадовать не могу... Динамика отрицательная... Я повторную биопсию взял... То есть, что значит как умудрился?.. Как всегда щипчиками. Чего не понял? Какое УЗИ? Я ФГС делал... Ну, молодцы... Да, сестра его привезла и упорхнула, а я же помню, что он с кровотечением поступал, ну и подумал, что вам динамика после операции нужна... Всё! Последний раз без истории болезни посмотрел, больше не уговорите... Ничего страшного, по-моему даже хорошо, что заглянули. Я теперь почти не сомневаюсь, что у него... плюс ткань... Ушито хорошо, кровотечения нет... А первую биопсию вы получили?.. Ну, ладно, сейчас ответ напечатаю, пусть сестра придёт за больным, ей я результат и отдам. 
	Иван Иванович специально не прислушивался к разговору. До него долетали отдельные фразы,  из которых он мало что понял.  Но общий тревожный тон уловил.
	- Что там, доктор? Что-то не так?
	Борис Исаакович поморщился.
	- Что значит не так?... По болезни - так, для здоровья, как любая болезнь - не так... Взяли кусочек на исследование. Придёт анализ, тогда вам лечащий врач всё и объяснит. Что же вы, Иван Иванович, не сказали, что вам УЗИ назначили... Молчите как... - он не договорил, - А если бы мы вам толстую кишку обследовать стали, тоже молчали бы... Странный народ.
	- Доктор, а «плюс» - это хорошо?
	- Я же вам объяснил, лечащий врач вам всё расскажет.
	- Прямо тайны мадридского двора с врачебной дипломатией.
	- Иван Иванович! Не гоните лошадей! Всё со временем узнаете.
	Палата встретила Ивана Ивановича вздохом облегчения. Ну, наконец-то! Тебя что на перевязку через вокзал возили? - Григорий помог перебраться с каталки на постель.
	- Мы уже подумали, не в операционную ли тебя снова упекли, - добавил Пётр Филиппович, ловко играя колодой карт.
	- Везёт мне, мужики, по-чёрному. Вначале в перевязочной ковыряли, потом в лифте около часа загорали, в рентгенкабинете плёнка бракованная попалась, два раза снимок переделывали, а в эндоскопии, вообще, какой-то цирк получился: вместо УЗИ мне ФГС засандалили. Нашли какой-то плюс... Доктора темнят... в общем - полный компот.
	- А к нам Пузанов заходил, вас искал, просил привет передать, его в терепию перевели, - оторвался от газеты Артур Феоктистович,  - опять боевики нашу колонну обстреляли. И когда с этими гадами покончат. Вот где трагедия, а наши болячки против этого - пшик.
	- Под каждой крышей - свои мыши, - буркнул Григорий.
	В палату вернулся с прогулки Николай. 
	- В наш люксономер какого-то шишкаря привезли, говорят бизнесмен, в которого стреляли. Два охранника с оружием у палаты сидят. То ли Малышев то ли Малышков.
	- Как ты сказал? - встрепенулся Григорий и посмотрел на Ивана Ивановича.
	- Малышев или Малышков, - Любаша шепнула, а я не разобрал.
	- Среди крутых Новых в нашем городе такого не слышно, может быть из банковских, их последнее время тоже частенько отстреливают, - Григорий подсел на кровать к Ивану Ивановичу и шепнул
	- Не Малыш ли это? Как говорил наш комбат «Кинем мозги на разведку», сползаю, пообщаюсь с населением.
	Григорий ушёл, а Иван Иванович затих под одеялом, прислушиваясь к своим ощущениям. Жжение под повязкой почти стихло, а колющая боль под лопаткой стала тупой и терпимой.
	- Полежу, отдохну и надо Оле позвонить. Узнает о пожаре - волноваться будет.
	Дверь в палату тихо открылась и на пороге появилась очень знакомая женщина. Иван Иванович онемел. Он узнал бежевый костюм жены, её красненькие туфельки - лодочки и серёжки - висюльки, которые он её подарил на день рождения.
	Всё это было на сгорбленной женщине с опущенными плечами, с небрежной причёской и излишней косметикой на лице, которая не могла скрыть тёмные круги и набрякшие мешки под глазами. Морщины на отёкшем лице напоминали глубокие порезы. Взгляд был потухшим и неподвижным.
	- Оля!  - выдохнул Иван Иванович.
	- Здравствуйте! Здравствуй Ваня! - тихо произнесла жена бесцветным голосом и подошла к кровати, - здравствуй, дорогой, - ещё тише повторила она, продолжая стоять.
	Иван Иванович оторопело рассматривал свою жену, вернее того человека, в которого она превратилась, так как от его Оленьки в этой женщине почти ничего не осталось, даже фигура изменилась.
	Артур Феоктистович соскочил с кровати, принёс стул и быстро вышел.
	- Николай, нам же на уколы пора, - вспомнил Пётр Филиппович и незаметно махнул рукой в сторону выхода. 
	Оля дождалась пока все уйдут и тяжело опустилась на стул. Они молча смотрели друг на друга, боясь начать разговор.
	- Ну как ты? - наконец решилась она, - я всё знаю... И про операцию... И про пожар... Досталось тебе... Я каждый день звонила... 
	- Я ничего, - еле выговорил Иван Иванович охрипшим голосом, преодолевая застрявший в горле ком, - ты то как?.. Что с тобой?.. Я хотел сказать...
	- Постарела, - перебила она его и улыбнулась скованной улыбкой, которая и вывела окончательно Ивана Ивановича из первичного  транса, - вид у тебя нездоровый. Как сердце? Не болит?
	- Болит, Ванечка... Очень болит... Я на больничном,  а как же оно не будет болеть после всего?.. 
	- Ну, что ты, разве можно так переживать?... Видишь я поправляюсь, рука уже не болит и живот доктор говорит хороший. 
	- Доктор говорит...
	- Что? Тут вообще мало с больными говорят... Сплошные тайны. 
	- Говорит, что у тебя ко всему ещё и пневмония. 
	- Ну, подумаешь пневмония... Пройдёт, - он погладил её по руке. 
Она вздрогнула и вдруг упала ему на грудь сотрясаясь от сдержанного рыдания.
	Ну, что ты...  Оль...ну успокойся... ну что ты дорогая... Всё будет в порядке, поправлюсь я... Ну что ты так себя изводишь?... Нельзя тебе, у тебя же сердце, - он натужно закашлялся.
	Она затихла, а Иван Иванович стал гладить её по голове и только тут он заметил, что в её причёске появились седые прядки.
	- Прости, Ваня! Нервы ни к чёрту, совсем я расклеилась, как сопливая девчонка, - она поднялась, достала платочек из целлофанового пакета и с силой протёрла глаза. На её лице остались яркие потеки туши. Он сдержанно хихикнул, а затем откровенно расхохотался, хватаясь правой рукой за повязку на животе.
	- Ты чего?
-	- Ой, не могу... Мне смеяться нельзя... Посмотри на себя в зеркало... Индианка в боевой раскраске... Всю тушь размазала. 	Жена быстро вскочила и подбежала к зеркалу над раковиной. Надо же, а в рекламе говорили, что не смывается... Импортная же. 
-	           -Как говорил незабвенный Остап Ибрагимович «Всё импортное производится на Дерибасовской в Одессе». Я же привозил тебе набор из Германии... Настоящий. 
-	       - Он у меня на работе, - она смыла потёки,  вернулась к нему и наклонясь поцеловала в щёку.                                                                                   
-	              -Если завтра тебе кушать разрешат, я приготовила компотик, кисель и бульончик куриный... Ну, а потом тут фрукты, буженина, соки. Поставишь в холодильник... Колючий ты, как цветочек... Не бреешься?
	- Сегодня не до того было... Слушай, Оль! Не изводи ты себя так, попринимай что ли... Ты же так до беды доведёшь себя.
	- До беды... Да, да, -  её взгляд вдруг застыл и устремился куда-то мимо Ивана Ивановича. Он даже оглянулся.
	-  Чего ты, Оля! Чего ты всё глаза прячешь, словно виновата в чём-то? Это я себя винить должен. Замучил тебя своими болячками.
	- Ванюша, мне, конечно, трудно, но тебе-то ещё труднее... Ты не сомневайся, я всё выдержу, всё для тебя сделаю, - она оглянулась на дверь, - я тебе сделаю... Ну, что тебе всегда нравилось... Хочешь? Я же знаю твой темперамент... Как ты тут без женщины?
	- Ты чё?! С ума сошла?! Войти же могут!
	- Ага! Испугался,  - она  с деланной игривостью пошурудила у него ниже живота, - ты случайно его не обжёг?.. Лучше признавайся сразу.
	- Не волнуйся, всё в порядке, функционирует по-прежнему, - поддержал он её игру, удивляясь несовпадению совершенно холодного взгляда с интимностью разговора.
	- Оленька! Я как понял, ты с врачами разговаривала. Они ничего насчёт «плюс ткань» не говорили?
	Она вздрогнула и вся сжалась в комочек. 
	- Это у кого? 
	- Да у меня сегодня на ФГС нашли. Там целый цирк получился. Понимаешь, врач назначил УЗИ, а они перепутали и ФГС засандалили. Но сделали классно. Ты не знаешь, что это такое?
- Господи! - прошептала она и спохватившись добавила, - ну откуда же мне знать, если только сегодня обследовали... Язвы такие бывают. 
У неё руки мелко задрожали, а на лбу выступили капельки пота.
- Жарко у вас, - оправдалась она, промокая лоб платочком.
Он смотрел на любимую женщину и  его сердце сжималось от боли и нежности. Сколько лет вместе, а он и не подозревал в ней такой силы любви, которая, переливаясь в тревогу о нём, так может измучить. 
- Выкарабкаюсь - пушинки сдувать с неё стану, - подумал он, - в санаторий её свожу... Вообще по-новому заживём.
- О чём задумался, Ванюша?
- О нас с тобой... Выздоровлю, к дочери съездим... Продам машину и съездим. А что? Австралию посмотрим... Не возражаешь?
Её глаза стали огромными, морщинки ещё более углубились, она задышала глубоко и часто.
- Ну, чего ты так волнуешься? Не хочешь к ней... Ещё куда-нибудь съездим.
- Я, - она сделала над собой огромное усилие, что бы не выдать своих чувств, - ... конечно, съездим ... Спасибо дорогой... Сначала поправиться надо, а потом что-нибудь придумаем. Ты, только, Вань, врачей слушайся, не возражай и не возникай.
- А я чё? Я и не возникаю. 
- О тебе здесь уже байки всякие рассказывают, как ты с профессором разговаривал.
- Надо же... я уже и забыл, а что он с больными, как с подопытными экспонатами обращается?.. Терпеть не могу фанфаронства. Ну, профессор,  так профессор, но прежде всего человеком надо быть, а не параграфом... Да ну его... Сюда, говорят, он почти не заглядывает. 
- Какие у тебя соседи хорошие... Вышли, чтобы не мешать. Мы заболтались, может быть, им отдыхать надо?
- Да! Нормальные мужики, только Николай наркотиками балуется... Ножом его в живот пырнули, еле спасли. Здесь отличные хирурги, все говорят.  Ничего, погуляют, им полезно. Как я соскучился по тебе. Вот ты пришла и у меня почти всё болеть перестало... Честное слово... Хорошо так стало.
- Ты же не зря меня колдуньей называл, вот я и колдую, передаю тебе свои силы.
- Я ошибался... Ты у меня фея... Добрая, сильная, нежная, мудрая... Волшебная фея, которую я без памяти люблю.
- Ой! Ванюша, как давно я таких слов не слышала. Что вы за народ мужики? Обязательно вас жареный петух клюнуть должен, что бы вы всю душу раскрыли... А память ты не теряй... Она тебе ещё потребуется... 
В палату неожиданно заглянула медсестра.
- А где больные? 
- Гуляют.
- Ну, Ванюша, мне пора идти. Ты уж извини, я каждый день приходить не смогу, буду звонить врачам. Очень тебя прошу... Не волнуйся за меня, набирайся сил, поправляйся... Раз путешествовать задумал.
Она наклонилась и поцеловала его в губы.
Жена ушла, а Иван Иванович с блаженной улыбкой пытался мысленно повторить их разговор, чувствуя какую то недосказанность. Разительную перемену, происшедшую с Ольгой, её глаза с незнакомым, новым выражением душевной боли, нарочитую бодрость, он хотел связать с событиями последних дней, но что-то не сходилось, не стыковалось. Он сам не мог объяснить, что его настораживает. Подспудное, глубоко спрятанное ощущение вносило противную горчинку в его состояние. В какой-то миг ему почему-то стало даже страшно. Это была магия передачи информации через, непознанную ещё человечеством, энергию, которая становится проводником только между любящими, дорогими друг для друга людьми...
Она шла по палате по направлению к двери, почти её не видя, собрав в кулак всю силу воли, чтобы не упасть, не разрыдаться. Встречу она тщательно готовила дома, не раз повторяя свои вопросы и темы разговора. Сорвалась, разрыдалась, но всё-таки смогла взять себя в руки. По коридору ей удалось сделать всего несколько шагов, окружающий мир закрутился, помутнел и она бессильно сползла по стенке, как капля чистого дождя по стеклу... Резкий запах нашатырного спирта заставил вздрогнуть, замотать головой и открыть глаза. Над ней склонилась медсестра и незнакомый мужчина в больничной пижаме. 
- Вам лучше? 
Ольга вскочила с кушетки, осмотрелась. В коридоре, кроме них, никого не было. 
- Да, да, спасибо... Что это со мной было?
- Банальный обморок. А вы кто? К кому пришли? 
- Я... Иванова! Мы уже говорили... Спасибо я пойду... Только вы ему ничего не говорите, не надо волновать, хорошо?
- Вы супруга Ивана Ивановича! Давайте я вас провожу до лифта, - Григорий осторожно взял её под руку. 
- Подождите, так нельзя, я попрошу заведующего, он отправит её на нашей дежурной машине. Люба ушла в ординаторскую, а они сели на кушетку. 
- Будем знакомы, я Григорий, мы с Иваном Ивановичем  в одной палате лежим... Мы с ним, можно сказать, подружились... Друзья по несчастью...
Ольга посмотрела в глаза собеседника, окунулась в их доброту и вдруг закрыв лицо руками, беззвучно зарыдала.
- Ну что вы? Страшное уже позади... Иван поправится.. Всё будет хорошо.
- Я больше не могу-у-у-у!
- Иван говорил мне, что у вас сердце больное... Вам так расстраиваться нельзя... себя до беды доведёте и его доканаете... Вам выпить надо чего-нибудь... Лучше коньяка, у меня есть.
Он оглянулся, вытащил из кармана маленькую плоскую бутылочку. 
- Выпейте, выпейте... два глоточка и полегчает... не бойтесь, я её ещё не распечатывал, чистая.
Он отвинтил пробочку и приставил горлышко к её губам. Ольга кивнула, взяла бутылочку и запрокинув голову сделала два больших глотка.
- Отлично! Закусите шоколадом.
Они помолчали, захлёбываясь во внутренних монологах и вопросах.
- Спасибо... Действительно лучше... Хорошее лекарство...
В конце коридора показалась Любаша и замахала рукой. 
- Пойдёмте, пойдёмте, сейчас машина за кровью* пойдёт и вас по пути домой подбросит.
- Я пойду, ещё раз спасибо за помощь... Очень прошу, Ивану ни слова о моей слабости... Это так ... Минутное. До свидания.
Она ушла, а Григорий не знал радоваться ему за Ивана, что у него такая жена, в волнениях за его здоровье падающая в обморок, или жалеть друга, у которого жена выглядит хуже него самого. Вот и Фрося такая же... Вся скукожилась в своих переживаниях. Ну, что за народ бабы? Когда мужик здоров - готовы три шкуры с него снять за любой проступок, стоит ему заболеть - изводят себя до невозможности.
Он глотнул из бутылочки и побрёл в палату. Иван лежал с закрытыми глазами. Григорий тихонько прилёг, погрузившись в свою проблему.
- Как же его достать? Такой момент нельзя упустить! Фээсбэшники в палате сидят... как-то его надо отвлечь... Может Ивана попросить помочь. Нет, нельзя его в это дело впутывать. Если копать начнут,  всех проверять будут и расколют в два счёта. Можно, конечно, вырубить минут на пятнадцать... Пацаны... Это не проблема, но тогда шум быстро поднимут... А если шприц подменить у медсестры... С ума сошёл, её же посадят... Отпадает... Думай, Гриша, думай... Кидай мозги на разведку... А что, ты уже окончательно решил брать на себя роль судьи?  Вроде да! Этот гад со своими несчитанными долларами любой суд с потрохами купит... Хороший адвокат,  тягомотина процедурная, залог, подписка о невыезде и поминай, как звали... Нет нельзя его отсюда выпустить... Эх, ребята, ребята, не могли вы поточней прицелиться и ноу проблем? Теперь вот ломай башку, как этого гада кончить... А ведь ты давал зарок в Афгане - вернусь живой - руки не подниму на человека!? На человека да, а это нелюдь, не имеющий права жить. А не страх ли это?  Бесстрашные бывают только в книжках. Он же теперь меня в покое не оставит. А может быть, не узнал? Ха! Забываешь, что это МАЛЫШ ! Нет вопрос однозначный... Или я его здесь, или он меня потом. Дурак, пушку отдал... сейчас бы она в самый раз... Да не за себя я боюсь... Фросю жалко! Столько маялась, пока меня на ноги поставила... Ладно, хватит дискуссий, о деле надо думать. А если под видом санитара?.. Постель сменить, или утку принести, а охранника попросить позвать медсестру или врача... Нет, не то, меня охрана вообще видеть не должна, иначе не отмоешься... Чёрт... в мозгах уже шестерёнки скрипят, а путного ничего нет. Прав был комбат... мне не думать, а действовать полезней... А что если доктору рассказать, кого он лечит, он-то быстрее способ найдёт... Так, приехали, в башке уже одна туфта. Ты всё должен сделать сам, только сам и никого не марать, кретин тугодумный.
- Гриша, ты спишь? - вдруг подал голос Иван Иванович.
- Нет, думаю.
- Вот и я думаю.
- О чём?
- О жизни.
- О! Только далеко в себя не уходи, а то на обратном пути заблудиться можно.
- Есть проблемы?
- Сейчас Оля приходила...
Григорий промолчал.
- ...Понимаешь, мне сразу легче стало...
- Ну, это нормально... Без жены может быть хорошо, а с женой всегда лучше.
- Мне-то лучше, а она, ... как спущенный воздушный шарик... Тяжело ей очень... И что меня угнетает - не понял я её...
- Э! Ваня. Этот кроссворд не имеет решения. Веками мужики его решают и до сих пор не разгадали, так что не бери в голову... Не ты первый, не ты последний. А если серьёзно, настоящая женщина всегда должна быть загадкой для мужчины... В этом её притягательная сила. Я где-то читал, что женщина не должна быть книгой, прочитанной до последней страницы... Мне понравилось.
- Конечно, она переживает за меня, такие сюрпризы ... понятно, но что-то ещё... Я кожей чувствую - она что-то не договаривает... И глаза,... не  её глаза... Разговаривает со мной, а глаза пустые. Неужели кто-то у неё есть?..
- Что?! У тебя наверное температура поднялась... Ты что мелешь? Это и есть твоя проблема! Как бы сказал наш Николай: «У тебя явно крыша протекает». Сам говоришь «Как спущенный шарик ». В таком состоянии от мужей не уходят и любовников не заводят...
- Я не говорю, что она уходит. Может женщина однажды понять, что любовь кончилась, прошла, без измены и без любовника, просто почувствовать это?
- Что-то мудрёно очень...
- Наоборот, предельно просто... Ведь я, Гриша , если честно, много ей крови попортил...
Помолчали. В палату вернулся Артур Феоктистович и молча спрятался за газету. Появился возбужденный Петр Филиппович.
- Мужики! В нашем королевстве происходят весёленькие события. Я тут покурил с одним... а он ментом оказался, охраняет больного, про которого Николай говорил.
- Ну и что? - деланно равнодушно откликнулся Григорий.
- А то! Никакой это не банкир и не из Новых.
- Значит, бандит из разборки, - из под газеты бросил Артур Феоктистович.
- Точно! Бандит! Из особо опасных. Когда его брали, он одного мента ранил, а ему лёгкое прострелили... Говорит, что тяжёлый очень.
- А теперь этого гада врачи будут героически спасать... Что за дела? Дали бы спокойно подохнуть, - Григорий со злостью ударил кулаком по подушке, взбивая её.
- Ты чего, Гриша, взбеленился? - Артур Феоктистович отложил газету. Это он на свободе бандитом был. А здесь он больной, раненый и по нашей конституции ему должны оказать медицинскую помощь. Вылечат, осудят и получит он своё сполна. Кстати, в тюрьмах и лагерях осуждённым тоже полагается медицинская помощь. 
- Да его не лечить, а мочить надо...
- И стать таким же, как он.
- Меня давно таким в Афгане сделали наши отцы - правители.
- Ну, Григорий, ты хватил... Не путай божий дар с яичницей. Одно дело - враг на войне, другое - бандит.
- Для меня враги не афганцы,  а такие бандиты. Вот с ними бы я повоевал с огромным удовольствием, но только по своим законам...
- Ого! Что же это за законы?
- Законы мужской чести, - от возбуждения Григорий стал ходить по палате.
- Ты так горячо выступаешь за самосуд, словно он твой личный враг.
 Григорий остановился в центре палаты, как будто налетел на стеклянную стену. Он посмотрел на молчащего Ивана и неожиданно,  немного театрально рассмеялся.
- Ладно, пусть живёт, если сможет... Давайте лучше о бабах, а!
 Входящий в палату Николай  уловил конец фразы. 
- Уважаемые, как же это вы без меня решили обсуждать такой животрепещущий вопрос ( в образе какого-то лектора) . Женщина - это необходимое условие...
- Кончай кривляться, - перебил его Пётр Филиппович.
- Честно говоря, я не люблю такие мимоходные разговоры. О великом и прекрасном можно говорить или серьёзно или никак, - Артур Феоктистович полез в тумбочку за очередным пакетом сока, - а для серьёзного разговора обстановка не та.
-  Эх! Испортили песню! Тогда остаётся придавить клопа минут на триста!
Григорий устроился на постель и демонстративно закрыл глаза. В палате расправила крылья тишина-птица, полет  которой поддерживали мощные потоки внутренних диалогов, предельно искренних и потому не предназначенных к озвучиванию.
Внутренние монологи - непаханая целина для психологов, философов, психиатров, ибо любое 	их изучение всегда будет натыкаться на вакуум. Как изучать то, что исчезает при прикосновении к нему исследователя. Чтобы оценить содержание и ценность внутреннего монолога, надо его озвучить или описать, при этом он теряет, свою суть, не предназначенную чужому уху и глазу. Остаётся только собственный материал, собственный монолог, но если его исследовать, значит непроизвольно надо признать, что его содержание станет доступно другим и... прощай достоверность, прощай искренность. Ни одному человеку не удалось сохранить девственную откровенность при материализации своего внутреннего монолога.
Какие шедевры красноречия погибают, не обогатив человечество, в тенётах не озвученных бесед, споров, размышлений. Как мы смело критикуем в них начальство, не опасаясь осложнений, бичуем косность, тугодумие, глупость называем глупостью, дурака - дураком. Как безжалостно откровенно, но логично мы доказательно показываем его несоответствие должности. Прокурор, судья и адвокат в одном лице на внутреннем процессе превращается в уникальное явление процессуального кодекса. Плевако позавидовал бы! И в то же время, с какой лёгкостью мы вздёргиваем себя на мучительную дыбу, постигая свою сущность. Здесь потенциальные воры и убийцы, жестокие завистники и  палачи своей судьбы. Бездарные литераторы и поэты-рифмоплёты, несостоявшиеся учёные-притворщики, учителя, не умеющие воспитать собственного ребёнка, но воспитывающие десятки чужих, бизнесмены, создавшие свой капитал на крови и   несчастьях близких, малообразованные политики. Да кого здесь только нет. Коллекция всего отвратительного, что только может вместить в себя личность. Но об этом знает только один человек - автор внутреннего монолога, который не услышит никто. А наши общения с женщиной? Это же океан, сотни томов беззвучных выступлений.
Беседуют, спорят сами с собой все: ребёнок, мужчина, женщина, здоровый, больной, убелённый сединой старик, и дряхлая, не потерявшая разум старушка. Это неотъемлемая функция здорового мозга, но пользуются им люди по-разному. Если кто-то сумеет выбрать из мощного потока внутреннего красноречия наиболее сверкающие алмазы, для того чтобы использовать их в жизни, тот успешно справляется со своими проблемами и не даёт зародышам порока прорасти в реальные действия. А если время истрачено на пустое внутреннее словоблудие, на самолюбование или самобичевание без окончательных выводов, значит... «плыви мой чёлн по воле волн» до ближайшей скалы или порога.
Мысли Ивана Ивановича были сумбурными и нерадостными. 
- Почему Оля так испугалась Австралии?.. Сама мечтала съездить к дочери... Неужели машину пожалела... Никогда жадной не была... К Пузанову в терапию сходить надо... Вот немного окрепну и схожу... Геморрой обострился, надо будет у сестры ватки попросить для прокладок...
- Чёрт! Опять кто-то набздел! Это Артура с его витаминного сока дует. Чего я так злюсь? Сам-то тоже не ангел... Господи! До чего же слякотно на душе, где она окаянная находится? Ноет хуже больного зуба... Как Григорий встрепенулся. Похоже, действительно ранили Малыша. Да! Если это он, значит опасность, о которой говорил Гриша действительно близко? Тьфу! Какая опасность, если он в тяжёлом состоянии. Не было счастья, так несчастья помогают. Оля! Олюшка! Что же это с тобой происходит? Несчастья,.. несчастья... Не случилось ли какого-нибудь несчастья, пока я здесь валяюсь? Может быть, квартиру обокрали или машину угнали?  Как она разволновалась, когда я машину предложил продать. Да нет! У нас же гаражи с Генкой рядом, он бы сразу мне сообщил. А может жалеют, расстраивать не хотят? Проклятье! Что же случилось? Так ещё разок... Когда я сказал Оле, что можно съездить к дочери в Австралию... !!! Стоп! К дочери, к дочери... Неужели что-то с ней произошло? Но потом она согласилась... Кретин, козёл, фуфло пустоголовое, дерьмо вонючее, говнодав безмозглый,  что я каркаю? Всё хватит фантазий. В следующий раз надо будет с Олей всё обговорить, иначе свихнуться можно. После выписки обязательно надо что-то придумать весёлое и интересное. Не захочет в Австралию, можно будет махнуть летом на озёра, позагорать, порыбачить. Эх было время! Как мы на Фролихе рыбачили !!!
…..Утро было прохладным. После вчерашнего гидролизно-ягодного ликёра «Тайга» и прелестно долгого вечера у костра, настроение у команды соответствовало личной невыспанности и хмурости в природе. Завтракали почти молча. Покурили. Пора было готовиться к рыбалке. Это занятие приносило не только удовольствие, но и возможность сытно пообедать, так как продукты уже почти кончились.
- Надо малька ловить! - покашливая заметил Скупердяй ,главный хранитель и распределитель продуктов, «золотого» спиртного запаса и никому не нужных в тайге денег.
- Конечно, без малька какая рыбалка? - поддержал его Лоцман, не двигаясь с  места.
- Малёк нужен обязательно, без малька здесь не рыбалка,- глубокомысленно изрек Боцман, сосредоточенно пытаясь достать что-то из своего внушительного носа. Юнга молча шмыгнул к  маленькому плоту и отчалил. Он ловил на блесну. 
- На малька окунь хорошо берёт и ленок, даже щука может хватануть, - напомнил Командор, продолжая выстругивать поплавок. 
Скупердяй понимая, что на обед ему, кроме пяти кусочков сахара и буханки хлеба, выдать будет нечего, нетерпеливо заёрзал и решился на второй круг.
- Мужики, малёк вчера кончился, наловить бы надо.
- Это точно, наловить надо обязательно, удовлетворённо согласился Боцман, наконец-то справившись со своей задачей.
- Живой малёк и хороший клёв – это две составляющие удачной рыбалки, - философствовал Лоцман, почёсывая намечающуюся бородку.
Перспектива лезть по колено в холодную воду ни у кого не вызывала энтузиазма. Командора прорвало.
- Что базарить! Работать надо! Скупердяй – на разведку, обнаружить промышленную стаю и доложить. Боцман и я заводим марлевый невод, Лоцман – загонялой будешь.
Не очень быстро, но приказ есть приказ, команда разошлась по своим местам. Два захода принесли несметное количество малька – гольяна. Настроение сразу поднялось. 
- Может быть уху сварим из гольянов. С каждого по капле жира и то уха получится, - предложил Лоцман. 
- Уха будет из рыбы, которую мы поймаем на этого классного малька, –  категорично заявил Скупердяй.
- Иван! Что там у нас с продуктами? – запоздало поинтересовался Командор.
- А ничего! Поймаем – покушаем! Хлеб ещё есть. Не поймаем–чайком обойдёмся. 
Рыбацкая страсть, после этого заявления из искры воспылала ярким пламенем. Лоцман, Боцман и  Скупердяй на большом плоту пошли на промышленный лов окуня, а Командор решил укротить сильного и хитрого хариуса. Клева не было. До рези в глазах, трое заросших полуголодных романтика дальних дорог, следили за своими неподвижными поплавками. В прозрачной тишине тоскливо висели три червяка, не вызывая ни у кого желания позавтракать. Вдруг Лоцман прошипел, проглатывая слюну: «Матрасики! Вот они дорогие!» Стая крупных окуней медленно приближалась к зоне насадок. Рыбаки крепко вцепились в удилища, хищно всматриваясь в долгожданных пришельцев, которые спокойно, не обращая внимания на болтающихся червяков, проследовали дальше, вяло пошивеливая плавниками.
- Проклятье! Сытые гады ! Надо было сразу с малька начинать, - Боцман лихорадочно стал менять насадку. Все последовали его примеру. Потянулись часы ожидания и надежды.
В чём заключается чарующая прелесть рыбалки, которая, как наркотик, заставляет человека преодолевать любые препятствия, переносить любые трудности и неудобства походной жизни, что бы застыть на берегу или в лодке с удочкой в руках? Многие думают, что очарование этого занятия  в общении с природой, в красоте утреннего озера или реки, в первозданной тишине. А как же понять рыбаков, стоящих на городском мосту, в атмосфере автомобильных выхлопов и бесконечного рёва моторов? Или зимняя рыбалка? Скукожившись на многие часы над ледяной лункой, рыбак терпит холод и голод, забывая обо всём на свете. Добыть пропитание? Но ведь наши герои, собираясь в Забайкалье на озеро Фролиху, не были голодными. Как любое яркое явление, рыбалка не имеет однозначного объяснения, но главнейшим фактором этого увлечения является наркотик надежды, которым пропитан весь день, отданный этому делу. Надежда на хорошую погоду, хороший клёв, на хороший улов, который потом нередко раздаётся друзьям, соседям, родственникам, так как рыбак не любит рыбных блюд. Классик сказал кратко и точно: «Главное – процесс!», а в процессе – НАДЕЖДА, счастливое ожидание чуда. Всматриваясь в поплавок, человек надеется, верит, что вот сейчас, сейчас клюнет, возьмёт, схватит, ну если не сейчас, то минут через десять – точно будет хоро-о-ошая поклёвка. Мгновения надежды слагаются в минуты, минуты в длинные часы. Так проходит день, счастливый день надежды, который заканчивается разочарованием, быстро преходящим в уверенность, что в следующий раз обязательно повезёт. Круг замкнулся.
Конечно, наши три героя, продрогшие на плоту, не философствовали о социальной значимости рыбалки, они надеялись обеспечить себе сытный обед и делали для этого всё возможное. Были перепробованы на насадку оводы, мухи гольяны, черви, мушки из собственных волос, но всё было тщетно. У рыбы, вероятно, был разгрузочный, постный день. Постепенно начали клевать… рыбаки – клевать носом. Недосып, тишина и отсутствие клева. Скупердяй, чтобы не заснуть, стал намурлыкивать экспромт: «О, рыбка, клюй тебя, я умоляю. О, рыбка, клюй, тебя прошу. Ты здесь живёшь, я это точно знаю. Разочек клюнь и всё – я ухожу. Но ты молчишь, играя мне на нервах. Ну, для чего такая страсть? Ведь кто-то должен клюнуть первый. Я не могу, могу упасть». Вопреки поэтической рифме, Скупердяй заклевал первым. Встрепенувшись в очередной раз, он взглянул на поплавок и … не нашёл его. Ошарашенно его взор скользил по озёрной ряби. В этот момент леска удочки дёрнулась и натянулась. Рефлекторный подсекающий рывок и удилище сгибается в дугу, а в горле застревает ликующий вопль. Там, ещё в озёрной глубине, через струну натянутой лески, руки почувствовали тяжесть, грозящую сорваться и уйти. Откинувшись назад, упираясь ногами в брёвна плота, Скупердяй, выплеснув в свой организм стакан адреналина, медленно подтягивал рыбину к плоту. 
- Сачок!!! – заорал он так, что его дремавшие друзья, чуть не попадали в воду. 
Боцман, первый очухавшийся от дремоты, схватил сачок и ловко подхватил мелькнувшего над водой окуня. Ну что может сравниться с тем ликованием, которое бушевало в этот момент в душе Скупердяя?!! 
- Грамм 800 будет, - сообщил Боцман, надёжно насаживая рыбу на кукан, -даже одного на уху хватит.
- Почему одного? Сейчас ещё будет, они в одиночку не ходят, - хвастливо заявил Скупердяй.
- Шатун это, - капнул дёгтем в бочку удовольствия Лоцман, мрачно взирая на свой непотопляемый поплавок.
- Хо-ро-ший шатун, - протянул Боцман, меняя протухшего на крючке гольяна на живого.
Событие, как холодный душ, сняло дремоту. Надежда на хороший улов запылала с новой силой. Снасти были проверены, наживка освежена и каждый, с тайной надеждой на свой успех, вновь заворожёно уставился на свой поплавок.   
Прошло полчаса полного покоя.
- Я же говорил – шатун, -  пробурчал Лоцман, смачно сплёвывая в воду.
В этот момент у Скупердяя опять клюнуло. Он, не веря собственному счастью, вскочил, поскользнулся и грохнулся на задницу так, что плот закачался. Разве боль в копчике причина, что бы дать слабину в леске и позволить рыбе уйти с крючка? Отнюдь! Лёжа почти на спине, Скупердяй, удерживая леску в натяге, задавленно прохрипел:
- Помогите, черт… сачок!
Лоцман перехватил из его рук удилище, грозящее переломиться на вершине дуги, и стал уверенно подводить рыбу к плоту. Скупердяй вскочил, схватил сачок и стал наизготовку. Неожиданно леску повело по кругу.
- Слабину не давай, порвёт, - переступая с ноги на ногу от напряжения, прошептал Скупердяй.
- Сынок! Не учи маму рожать, никуда он от нас не денется, мы его тихонечко, тихонечко… Гад, сильный, крупняк, однако! Так… всё… пошёл… сачок, - сдавленно бросил Лоцман, забыв, что Скупердяй уже минуту стоит с сачком, как тореадор со шпагой. 
Крупный окунь, ведомый опытной рукой Лоцмана, взмыл в воздух и тут же сорвался с крючка. В рыбьем мозгу, вероятно, мелькнула надежда на благополучный исход сражения. Упасть окунь собирался в родные озёрные воды, но точный бросок сачка, на предельно вытянутой руке Скупердяя, лишил его всяких иллюзий. Через мгновение рыба была на плоту.
-	Чуть не ушёл, мерзавец. Молоток, ловко ты его, прямо на лету.
-	Я даже сам не понял, как это всё получилось.
-	Зачем ты его из воды-то выдернул, подводил бы, ближе, - беззлобно сказал Боцман, любовно поглаживая полосатика.
-	Да! Один шатун – это шатун, два шатуна – это уже начало клёва, - философствовал Лоцман, придя в себя от недавнего напряжения.
Второй окунь составил компанию первому на кукане, где они могли обсудить свою незавидную судьбу. Рыбаки разобрали свои снасти и вновь флюиды уже не надежды, а почти уверенности, затуманили их мозговые горизонты. Погода разгулялась. Было тепло, лёгкий ветерок рябил водную гладь, которая иногда имитировала поклёвку, вызывая ложные всплески страстей. Окружающие озеро сопки придавали местности торжественную загадочность. Из-за полуострова доносился равномерный шум порожистого истока. Там начинала свой путь дочь Фролихи – река, которая, взрослея и обретая постепенно силу, несла свои воды к могучему, мудрому, седому Байкалу. Она стремилась к нему, что бы упасть в его объятия, слиться с его загадочной чистотой, раствориться в нём без остатка, найдя в этом своё предназначение. Где-то там, на порожках Командор пытался поймать хариуса. Всплески окуней на кукане ласкали слух, обещая сытный обед и поощрение командора, но они не могли заглушить нарастающую тревогу.
- Где же твой клёв, Философ? Шатун, не шатун… Две рыбки на троих, разве это рыбалка? – подкалывал  друга Боцман.
- Будет, обязательно будет, - не сдавался Лоцман, - всё для этого есть: время, погода, мальки, разведчики, которых мы выдернули… Ждать надо.
Время пошло к обеду. Больше всех это волновало Скупердяя, так как он был в этот день дежурный и ответственность за обед лежала на нём.
- Мужики! Ещё часик посидим и пора свёртываться. Мне уху варить надо.
- Не ски ногами, успеем… Все вместе быстренько приготовим.
Через полчаса Боцман приласкал слух своих друзей проклятьями и отборной неформальной лексикой, которая предназначалась сорвавшемуся с крючка крупному линьку. Не успел Боцман сменить насадку, как Лоцман завопил: «Сачок!»
Словно передразнивая Лоцмана, - «Сачок!» – заорал Скупердяй. Тут же клюнуло и у Боцмана. Сачок был один. На плоту началась симфония с переплясом. Всё слилось и перемешалось. Восторги радости пересекались с бранью по поводу сорвавшейся рыбины, лески запутывались, крючки обрывались. Никто не хотел терять ни минуты долгожданного жора. Быстрый ремонт и скорей наживку в воду. Крупная стая окуней, казалось, решила довести рыбаков до исступления. Поклёвки следовали одна за другой. Сачок не успевал подхватывать добычу и сходы, почти с математической точностью, чередовались с успехом. Боцман уже не насаживал рыбу на кукан, а ударом головы о бревно, обездвиживал её и бросал на плот. Лоцман забыл о поплавке и следил за поведением рыбы прямо в прозрачной воде, выбирая момент для подсечки. У Скупердяя от перевозбуждения пересохло во рту, но попить было некогда. Азарт и страсть бушевали на плоту. Горящие глаза, лихорадочно-торопливые движения, пересохшие губы, мелко подрагивающие руки, выдавали предельно высокое душевное напряжение всех участников этой эпопеи. Всё оборвалось так же внезапно, как и началось.
- Вот это да!!! – только и смог произнести Скупердяй, впервые попавший на настоящий рыбий жор.
- Так, кто тут сомневался о предстоящем клёве, кому попу будем драть?
- После всего этого, я согласен, - отозвался Боцман подставляя Лоцману свой тощий зад.
- Ладно,   мы сегодня добрые – амнистия. Живи и помни – не надо маму учить рожать.
Скупердяй подсчитал улов. 
- Двадцать четыре окуня от 200 до 800 грамм и четыре крупных линька. Мужики, это же нам до конца похода хватит! Да здравствует сытая жизнь! Ещё Командор что-то принесёт, Юнга обязательно щучку или две притаранит, живём, ядрёна вошь! Всё, с завтрашнего дня встаём на «промышленный» лов. Будем заготавливать рыбу для дома.
- Иван! Не раскатывай губу. Не каждый день выпадает такая удача. Но сегодня мы честно заработали по порцайке ликёра. Как считаешь?
- С удовольствием не возражаю и выдаю премиальную, из заначки  банку сгущёнки.
На обед была тройная уха, жареная щука – кто сколько съесть сможет, крепкий чай со сгущённым молоком, и порцайка. Рыба посуху не ходит.
Иван Иванович с наслаждением купался в воспоминаниях. Вспомнил Фролиху и словно вновь побывал на берегу этого прекрасного таёжного озера. Даже дышать стало легче. Он прислушался к себе и с радостью отметил, что чувствует себя лучше, не то чтоб хорошо, но лучше. 
……………………………………
Прошла неделя. Григорий с Николаем готовились к выписке. Артура Феоктистовича прооперировали и он с гордостью демонстрировал свои камни из желчного пузыря. Петра Филипповича выписали домой по его категорическому требованию, что было связано с приездом сына из армии на побывку. О пожаре постепенно стали забывать. Самочувствие Ивана Ивановича с каждым днём улучшалось. С пневмонией, как показал последний рентген, он справился. Швы заживали. Желудок работал нормально. Тело выздоравливало, а душа болела с каждым днём всё больше и больше. Оля регулярно передавала передачи с бравыми записками, но в палату не приходила. Он даже пытался её подкараулить, но безуспешно. Домашний телефон не работал, о чём Оля сообщила в записке – какой-то ремонт на телефонной станции. В эту версию Иван Иванович не очень верил. Он чувствовал вокруг себя искусственный информационный вакуум. Позвонил Геннадию – ответила жена и каким-то деревянным голосом сообщила, что Геннадий в командировке. Надежда была на Григория, из которого он вытянул заверение, что после выписки он сходит к Ольге и к Генке, всё разузнает и расскажет Ивану Ивановичу. Кроме того, все врачи ждали анализ, и всё время на него ссылались. На любой вопрос о выписке, работе и режиме они отвечали однозначно: «Дождёмся анализа  и тогда обсудим все ваши проблемы». Сегодня анализ, наконец-то должен, быть готовым. Иван Иванович накануне даже спал плохо. Снились какие-то кошмары. С огромным нетерпеньем он ждал утреннего обхода. Привёл себя в порядок, не жалея французской туалетной воды.
- Напестонился, как на свидание. Что ты в самом деле, всё будет о’кэй! Придёт твой анализ, никуда не денется и к Ольге я схожу, потом вместе посмеёмся над твоими фантазиями.
Иван Иванович не успел ответить Григорию. Утреннюю тишину отделения прорезал испуганный крик.
- Сестра! Кто-нибудь! Скорее! Скорее!
В коридоре забегали. Григорий вскочил с постели быстрее всех, выхватил что-то из-под матраса и исчез, не закрыв за собой дверь. Промелькнула сестра с флаконом в руках и капельницей. Прогромыхал наркозный аппарат, который, почти бегом, толкал молодой человек. Всё затихло.
- С кем-то очень плохо, - Артур Феоктистович приподнялся в постели, пытаясь через дверь расширить сектор обзора.
- Я сбегаю, посмотрю, - нерешительно предложил Николай.
- Сиди! – оборвал его Иван Иванович, - что это, цирк что ли? Зеваки при этом только мешают.
Минут через двадцать вернулся Григорий. Он медленно подошёл к своей кровати, сел, невидящим взором осмотрелся и вдруг, сгорбившись, закрыл лицо руками. В палате все переглянулись. Григорий молчал.
- Гриша! – решился Иван Иванович, - что там случилось?
- Божья кара!
- Что?!!
- Настоящая божья кара, - он открыл лицо и все увидели, как оно изменилось. Вместо застывшей маски это было лицо человека, выигравшего по трамвайному билету автомобиль, как минимум «Волгу».
- Малыш врезал!
- Кто? – переспросил Николай.
- Бандит из люкса, которого охраняли. 
- Как же это? Говорили, что поправляется!
- Господь не позволил! Этот гад пошёл в туалет, упал и всё… Понимаешь, Ванюша, что это значит? Всё! Конец с ним, всё кончено! Господи, ты справедлив! Там реанимацию затеяли по полной программе, к счастью, безуспешно. Говорят, главный сосуд в лёгких закупорился.
Григорий быстро подошёл к двери, выглянул в коридор, осмотрелся и запер дверь ножкой стула. Все с удивлением смотрели на его действия.
- Что смотрите? Праздновать будем! Двадцать минут назад на земном шаре одним подонком стало меньше. Этот нелюдь не имел права жить. Иван может подтвердить. Обход, в связи с этими событиями, будет часа через два, так что предлагаю выпить за помин души, чтоб и там его черти хорошенько поджарили. У меня есть!
 Григорий вытащил из тумбочки маленькую плоскую бутылочку коньяка и поднял её над головой.
- Григорий! Вы с ума сошли! – Артур Феоктистович аж покрылся красными пятнами от возмущения.
- Так! Одним стало меньше! Кто ещё возражает?
- Таких больше нет, - радостно сообщил Николай.
- Тогда по глоточку. Чтоб такие гады сдохли все до одного, - он сделал большой глоток и передал бутылку Ивану Ивановичу, который до сих пор не очень понимал, что он может подтвердить из слов Григория.
- Все до одного, - автоматически повторил он и глотнул коньяку.
Николай взял бутылочку, внимательно её изучил.
- Ого! Настоящий армянский. Артур Феоктистович, может… ага? Вместо фруктового сока, он же вам уже осточертел. Прогадаете. 
Ответа не последовало.
- Ну, что же, за любовь.
- Чего? 
- За любовь ко всему человечеству, которое недавно освободилось, как говорят старшие товарищи, от мерзкого типа. А не верить им у меня нет оснований, - Николай сделал два хороших глотка. 
- Молодец Колян, хорошо сказал.
 Только Григорий успел убрать коньяк, как кто-то дёрнул за дверь. Николай юркнул к ней, убрал стул и почти запрыгнул на постель. В дверь негромко постучали.
- Да, да войдите!
Дверь медленно открылась и в палату вошёл мужчина, в котором Иван Иванович мгновенно узнал Геннадия.
- Геннаш! Наконец-то! Здорово! Проходи!
- Здравствуй Иван! Здравствуйте! – он прошёл, сел на край кровати и пристально посмотрел на Ивана Ивановича. Помолчали.
 - Ты хорошо смотришься, - он принюхался, - О! Привычкам не изменяешь, ты всегда любил хороший парфюм!
- Ну, рассказывай, как там на воле? У Ольги был?
- Может, прогуляемся? Поговорим.
- Обход должен быть, анализ сегодня принесут, давай здесь поговорим. Не смущайся, мы здесь все свои, мы уже всё друг о друге знаем. Куда ездил, хорошая командировка?
Геннадий тяжело вздохнул, отвёл взгляд и тихо произнёс:
- Никуда я не ездил.
- Как? А жена сказала, я же звонил.
- Это я ей велел сказать. Вань! Я тебе должен всё объяснить, - он замялся.
- Ну не ездил, так не ездил! Ты что переживаешь? Хочешь объяснить, что долго не приходил, не бери в голову. Я же понимаю, суета, проблемы! 
- Я приходил почти каждый день.
- Ни чего не понимаю! Куда приходил? Я же тебя не видел.
- Передачи приносил, - выдохнул Геннадий и опустил голову.
Наступила длинная пауза. Иван Иванович ошалело переваривал услышанное, а Геннадий понял, что пути назад уже нет, придётся до конца рассказать. От этой мысли у него холодело в животе.
- А почему сама Оля не могла? С ней плохо? Ну что ты молчишь? 
- Слушай Иван! Ты сильный мужик…
- Геннаш, хватит! Не тяни кота за хвост. Выкладывай всё на чистоту, а то мнёшься, как кисейная барышня после брачной ночи. Где Ольга?
- Её нет!
- Что?!! – Иван Иванович на мгновение зажмурился, - инфаркт? Она в больнице? Или…                                                                                                                       -Она в Австралии!
Откинувшись на подушки, Иван Иванович хохотал облегчённым освежающим смехом, умываясь лёгкими слезами.
- В Австралии… Ха-ха, ой не могу… Конспираторы хреновы…
- Иван! Подожди! Я хочу сказать… Ну, перестань, ты ничего не понял.
- Понял! Понял! Ты из какого детектива этот номер дёрнул? Заранее написать записки… И Оля хороша! Не могла сказать прямо – хочу к дочери, вдруг он осёкся. Она что, письмо получила?
Геннадий побледнел.
- Получила,  - почти прошептал он.
Грудь Ивана Ивановича сжало в железные тиски. Предчувствие беды навалилось на него огромной тяжестью.
- Ну и что? – с трудом продохнул он.
- Иван! Оля полетела …
- Что в письме? Она рассказала?
Дальше тянуть было невозможно. Ему стало страшно и обидно.
- За что такая участь? Почему он должен сообщить другу эту страшную новость? Но если ты настоящий друг, то разве  не ты должен быть с ним рядом в эту жуткую минуту.? Стыдись! Тебе тяжело, а каково будет ему сейчас? – эти мысли мгновенно промелькнули в голове Геннадия.
- Оля полетела на похороны, - сказал и весь сжался, словно ожидая удара.
- По-хо-ро-ны, - медленно протянул Иван, - а кто умер?
- Дочь, - выдохнул Геннадий, накрывая своей ладонью его руку.
Глаза Ивана замерли, остекленели. Его лицо приобрело цвет тусклого мрамора. Не моргая, он смотрел на друга пустыми глазами идиота. Пауза затянулась. Кладбищенская тишина заполнила палату. Казалось, что в ней никого нет. Даже человеческого дыхания не было слышно.
- Ваня, - тихонько позвал Григорий, - я понимаю, что любые слова… 
Иван вдруг, одним рывком вскочил с постели, схватил Геннадия за грудки, так что пуговицы брызнули в разные стороны, и начал его трясти, что было силы.
- И ты молчал! – хрипел Иван, - ты мой… Ольга – баба, пожалела меня, но ты-то, как ты мог?!! Почему сразу не сообщил? Друг называется!!! Ты же крёстным ей был!
Он отпустил Геннадия, сгорбился, издал какой-то горловой звук и рухнул на постель, уткнувшись лицом в подушку. Он не плакал. Заледенел. Перед его внутренним взором проносились картины жизни дочери. Плавать он её научил в ванной, ещё до того как она ходить начала, купал только сам, засыпала она только на его руках… Учёба… Свадьба… Внук… На плече он почувствовал руку друга. Дёрнулся.
- Полежи… Полежи… Я здесь.
Подошёл Григорий и присел с другой стороны. В руках у него была та же самая бутылочка коньяка. Он молча вложил её в руку Ивану. Тот поднялся, сел и посмотрел на всех, перекошенным от внутренней боли лицом.
-	Выпей, Иван! По себе знаю – надо… Иначе можно не выдержать.
Иван Иванович сделал три больших глотка и закашлялся. 
- Рассказывай! 
- Алёна попала в автокатастрофу…Была в тяжёлом состоянии.             Муж написал… А потом пришла телеграмма с вызовом. Ну, меня Оля и уговорила… Ты же сам был тогда… 
-	Когда похороны? 
-	Вчера были, Оля вот телеграмму прислала, - Геннадий достал из внутреннего кармана листочек. 
-	Читай.
-	«Успела. Встретили. За всё спасибо. О вылете сообщу. Ивану ни слова. Оля.»
-	Как она сама-то, у неё же сердце.
-	Держится, с ней моя Катюха несколько дней была.
-	А деньги? 
-	Взяла ссуду в банке под залог машины.
В палату заглянула медсестра.
- Посетители, заканчивайте, сейчас будет обход заведующего отделением, 
быстренько, быстренько, - и исчезла.
	Иван взял из рук Геннадия телеграмму.
	- Ну, Иван! Держись. Надо жить… Может быть, ещё внук вернётся. Теперь я тебя в курсе держать буду.
	Они обнялись и  Геннадий, не оборачиваясь, быстро вышел из палаты. 
Все молча устроились. Напряжённая гнетущая тишина заполнила всё пространство. Минут через пятнадцать Михаил Борисович и Юрий Львович пришли на обход. Оба были непривычно хмурыми. К Ивану Ивановичу они подошли в последнюю очередь.
-	Ну, Иван Иванович, как себя чувствуете?
Иван пожал плечами и буркнул: «Нормально».
-	Так!.. Иван Иванович, - Михаил Борисович выдержал паузу, - пришёл 
ваш анализ, к сожалению, он нас ничем не обрадовал. Язва в желудке не хорошая…
-	Михаил Борисович, - вдруг подал голос Григорий, - можно вас на минутку! 
- Подождите, - с нескрываемым раздражением бросил зав. отделением.
- Григорий, не возникай, я в порядке… Я не понял, Михаил Борисович, что значит «нехорошая», а разве хорошие язвы бывают?
-	Понимаете, Иван Иванович… У язвы двенадцатиперстной кишки свои 
осложнения, у язвы желудка – другие. Вам, как говорится, крупно не повезло: осложнились обе язвы. Дырку в двенадцатиперстной кишке Юрий Львович хорошо ушил и вы поправляетесь, а вот язву желудка надо убирать.
	Иван Иванович посмотрел на Юрия Львовича, тот кивнул головой.
	- Да, Иван Иванович, резекцию желудка надо делать и чем быстрее, тем лучше. 
	- Понял… Я всё понял… Будем делать, но только через несколько месяцев. Сейчас не могу.
	Доктора переглянулись.
	- Дело в том, Иван Иванович, что операцию надо делать в другой больнице.
	- Это почему? Я лично хочу, чтобы меня Юрий Львович оперировал. Он же теперь мой живот хорошо знает.
	- Мы вас хотим перевезти в специализированное отделение к хирургам, которые специализируются на таких язвах.
	- Это где?
-	В онкодиспансере.
Потолок кругами пошёл на Ивана Ивановича. Он облизнул пересохшие
губы.
-	У меня рак что ли? - Михаил Борисович молча кивнул головой.
Дальнейшие события снежным комом завертели Ивана Ивановича и приходится только удивляться, откуда в человеке берутся силы, чтобы выдержать такие удары судьбы. Был затяжной приступ стенокардии, с подозрением на инфаркт миокарда, опять реанимационное отделение, потом перевод в онкологию. К счастью, там диагноз рака не подтвердился, но до этого Ивану Ивановичу предстояло ещё раз пройти все круги ада.

						Январь – Август 2000г. Челябинск.

Оглавление 
                                                                                                  Стр.
1. Чёрная суббота                                                                    4 - 8
2. Скорая помощь                                                                   9 -16
3. Приёмное отделение                                                         17 - 44
4.Реанимационное отделение                                               45 - 110 
5. Хирургическое отделение                                                111 - 145
6. Операционная                                                                   146 - 154 
7. Пожар                                                                                155 - 189
8.Все круги ада                                                                     190 - 232