Виктор Соколов
БЕЛЫЙ КОНЬ НА ЗЕЛЁНОЙ ТРАВЕ (Из жизни обыкновенных людей)
Вместо мемуаров
Посвящается маме,
Екатерине Николаевне Соколовой (Чугаевой) - человеку большой доброты, необыкновенного трудолюбия и терпения.
Екатерина Николаевна Соколова (Чугаева) 1908 - 2001 г. Белгород-Днестровский 2007 год
Об авторе
Соколов Виктор Михайлович родился 9 мая 1938 год на Урале в городе Копейске Челябинской области. Закончил неполную среднюю школу и вечерний горный техникум. Ещё в молодости поставил перед собой несколько целей. Получить высшее гуманитарное образование. Стать, если не писателем, то хотя бы профессиональным журналистом. Переехать на постоянное жительство к тёплому морю. Хотя бы на склоне лет отыскать ту, которую так беззаветно любил в годы ранней юности. Мечталось и хоть немного пожить в таком далёком и загадочном двадцать первом веке.
Имеет два высших образования - филологическое и журналистское. Пять лет работал в газете "Копейский рабочий", тридцать три года в "Советском Приднестровье". Одиннадцать из них - редактором. Достигнув Божьей милостью и другие цели, оказался в двадцать первом веке.
А что дальше? Жизнь без мечты, без цели - бессмысленна и ужасно скучна. Решил написать книгу, а может, даже и не одну. Сел за пишущую машинку. Работа не прекратилась и тогда, когда после двух неудачных операций на глазах Виктор был лишен зрения. Последние главы книги написаны под диктовку. Все хлопоты секретаря-машинистки, корректора, а в конце концов и менеджера по изданию книги взвалила на себя жена и большой друг автора всё та же неугомонная Галка Гончар - Галина Васильевна Аюпова. За что автор ей безмерно благодарен.
Девизом супругов стало: "Будем жить!", "С нами Бог".
Автор также сердечно благодарен Василию Федоровичу Тарчинцу. Он взял на себя оформление книги и техническую редактуру текста.
ОГЛАВЛЕНИЕ
От автора 4 
1. Проводы 5 
2. Белый конь на зелёной траве 16 
3. Не по любви 20 
4. Время скитаний 34 
5. Мехоношины 42 
6. Александра 48 
7. Не прощу 52 
8. Бедовый ребёнок 59 
9. Надо выжить 63 
10. Хлеб 66 
11. Шура 75 
13. Чайки далекого моря 87 
14. Принцесса двора 94 
15. Отец и дочь 97 
16. Она 101 
17. Ильмены 112 
18. Последнее свидание 118 
19. Разрыв 129 
21. Возвращение 141 
22. Абрек 150 
23. Первая высота 155 
24. За школьным порогом 164 
25. Неожиданные перемены 174 
26. Досуги 191 
27. Первое назначение 201 
28. Вторая высота 206 
29. Школа журналистского мастерства 211 
30. Женя 219 31. Капрабовы дети 224 
32. Толя 229 
33. Квартирный вопрос 235 
34. На новом месте 240 
35. К теплому морю 245 
36. Встреча без свидания 253 
37. Город, который меня пленил 255 
38. Странное послание 259 
39. "Я ухожу" 262 
40. 36 лет спустя 265
От автора
Мемуары - удел людей необыкновенных, знаменитых. Их жизнь - пример служения своему государству а то и всему человечеству. Но поверь, дорогой читатель, жизнь обыкновенных людей не менее драматична и поучительна,
Совершенно справедливо заметил М.Ю. Лермонтов: "История души человеческой, хотя бы и самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полез нее истории целого народа.".
Когда я только замышлял эту книгу, то горько сожалел о том, что после моих родственников не осталось никаких письменных следов. Разве что письма материи - Екатерины Николаевны Соколовой (Чугаевой), которой и посвящается эта книга.
По судьбе любого, даже самого обыкновенного человека прослеживаются черты прошедших эпох.
Большую часть своей жизни я не вёл дневников. Много лет меня преследовали угрызения совести за свою лень. Сколько интересных встреч, событий канули в небытие. И ещё одна мысль не даёт мне покоя. Чувствую, знаю, что когда-нибудь в нашем соколовском роду появится человек одарённый и любознательный, которому захочется узнать: чем жили, что думали и как страдали его далёкие предки. Слушая скупые рассказы своей матери Екатерины Николаевны Соколовой (Чугаевой) о моих дедах и прадедах, я всегда сожалел о том, что никто из них, прирождённых землепашцев, не оставил по себе никаких письменных памятников. Безвозвратно утрачена история целого рода, судьба которого столько же занимательна, как и драматична.
Кому-то надо начинать. И верю, что эта книга найдёт отклик и продолжение в деятельности наших внуков и правнуков.
1. Проводы
Должно быть, случилось это в жаркий июльский полдень. С утра было тихо, знойно и томно. Всё предвещало грозу. И вот, когда солнце как бы пронзало своими лучами землю в упор, разразилась громогласная, скоротечная с обильным дождём гроза. В какие-нибудь минуты двор был сплошь покрыт водой и она мутным потоком ринулась в наши сени. В этом ничего не было неожиданного. Домишко наш из-за экономии строительных материалов и ради тепла в долгие уральские зимы наполовину "сидел" в земле. Нижняя часть окон была устроена на уровне земли, А чтобы попасть в сени, надо было на несколько ступенек спуститься вниз. И вот по этим земляным ступенькам стекала вода, заполняя комнату, которая одновременно была горницей, кухней и спальней.
Не знаю, чем в эти минуты была занята мама, но я воспользовался свободой и каким-то образом выбрался наружу. Именно с этой самой минуты совершенно отчётливо осознаю своё пребывание в этом мире. Ясно вижу лужайку возле нашей хибарки. Она вся затоплена дождевой водой, из которой торчат лишь самые высокие стебельки трав. Неожиданно поляна озаряется ярким светом. Меня охватывает необыкновенный восторг. Я ползу по луже и отчаянно шлёпаю ладошками по тёплой воде. Разноцветные, просвеченные неистовым июльским солнцем брызги, самоцветами разлетаются в разные стороны.
За этим занятием и находит меня мама. Наверное мой восторг передаётся и ей. Мама шаловливо опрокидывает меня на спину. Теперь я вижу над собой безбрежное голубое небо, смеющееся лицо матери и необыкновенно яркое солнце. Вот так и запечатлелось в моей памяти лицо матери, осиянное солнцем и светлой улыбкой.
Во всю оставшуюся жизнь я редко видел его таким. Разве только тогда, когда уже будучи взрослым женатым человеком, я неожиданно наведывался в родительский дом. И тогда, будто пламенным июльским солнцем, озарялось лицо мамы. Она снова была молодой и счастливой. Во всё остальное время печать задумчивой озабоченности или неизбывной скорби, (когда один за другим умерли два сына, мои старший и младший братья Толя и Володя) не покидали выражения дорогого мне лица.
Удивительно, но никого другого из нашей семьи (ни старшей сестры и брата, ни отца) я как бы и не знал в то время. Отец появился в моей памяти позже. И это тоже связано с нерядовым житейским событием.
То, о чём собираюсь рассказать, приходится на конец лета сорок первого года. Именно в ту пору стали забирать в армию чуть ли не поголовно всех уральских мужиков. Оставляли только тех, на кого распространялась, так называемая бронь, и без кого невозможно было обойтись на оборонных заводах. Заводы эти в великом множестве переселялись из европейской части Союза на Урал и за Урал. Производство снарядов и других боевых припасов нередко начиналось под открытым небом. Цеха появлялись позже
Пришла повестка из горвоенкомата и в наш дом. Отец от природы был близорук, в армии сроду не служил. Ему шёл уже тридцать четвёртый год, и отец был уверен, что его-то уж никак не призовут, как тогда говорили, на действительную службу. Тем неожиданнее была повестка о явке на призывной пункт. Отца брали три или четыре раза со всеми, полагающимися для солдата атрибутами: кружкой, ложкой, сухарями и табаком. Вместе с другими новобранцами его увозили в Челябинск областной центр, но через день-другой к великой радости матери и других родственников, он неожиданно являлся домой.
А до того произошли следующие события. В сенях громко звякнула щеколда. Послышался чей-то неясный, точно стонущий голос. Дверь широко растворилась и на пороге со съехавшим на затылок платком и растрёпанными волосами возникла отцова тётка Авдотья Ивановна. В семье все, от мала до велика, а её запросто называли тётя Дуня.
- Господи! Горе-то како-о-о! - громко запричитала гостья. - А они сидят и ничего не знают. - Ты чё, крёсна? Или с Яковом чё? - меняясь в лице встревожился отец.
- Война-а-а, германец на нас идёт.
Авдотья Ивановна нащупала край передника и уткнулась в него мокрым лицом.
- Бегите к Губановым. У них там радио всё передаёт. Я только что оттуда
Тётя Дуня беспомощно осела на скамью, что во все времена стояла у порога для коротких госте .
- А мы скоро корову купим, - с сияющим лицом доложил я тёте Дуне. - Каждый день будем молочко пить.
Но она не услышала моих слов. Гостья отрешённо смотрела куда-то мимо меня, нервно комкая концы платка. Отец молча поднялся из-за стола, пошарил рукой на полатях в том месте, где обычно лежала кепка, но та где-то запропастилась. За ним встала и мама. Бестолково засуетилась. То она снимала с крючка кухонное полотенце (рукотёрку), то снова вешала его обратно.
- Миша, Катя! Да бегите же, - опомнилась тётя Дуня и первой выметнулась в тёмные сени.
У двора Губановых окаменело застыла толпа обитателей улицы Бойко. На подоконнике настежь распахнутого окна стоял необыкновенно красивый ящик. Из него, как мне показалось, несся сердитый голос какого-то невидимого дяденьки. Кроме этого голоса не было слышно больше ни единого звука. Почему-то запомнилось, точно так же тихо было во дворе наших соседей Литвиновых, когда из дома выносили дядю Федю, пастуха, убитого "громом".
Я не помнил почти ни единого слова из того, что доносилось из нарядного ящика, но какой-то безотчетный страх охватил меня. Я молча потянул маму за подол, давая понять, что лучше уйти отсюда. Но она на ощупь нашла мою стриженую голову и крепко прижала к себе.
Ближе всех к окну стоял дядя Яков - муж тёти Дуни. Время от времени он поднимал вверх заскорузлый палец (результат многолетней работы на лесоповале где-то на Уральском Севере) и молча со знанием оглядывался на толпу. Он как будто пытался помочь ей вникнуть в значение того, о чём говорил диктор. Иногда так же молча тряс широкой, расчёсанной на две стороны бородой и зло сплёвывал себе под ноги. Это передавалось, возбуждало мужиков, и те тянулись за кисетами, наскоро сворачивали самокрутки и жадно затягивались махорочным дымом. Женщины прикладывали к глазам платки, тихо шмыгали носа ми. Мы, ребята, не признававшие никаких запретов на шалости, тоже присмирели. Как только радио замолчало, дядя Яков повернулся к толпе.
- Слыхали, мужики? - будто кроме мужиков вокруг никого не было, - снова, значит, как какой бандит. Без объявления! И-эх! Мало мы дубасили германца в империалистическую войну, и-эх, мало!
Много лет спустя я с замиранием сердца буду слушать рассказы деда Якова. Оказывается в составе русских экспедиционных войск по союзническому договору ему в своё время довелось побывать в Европе. Там пришлось ему, как он говорил, грудь на грудь биться с германцем. Обстоятельство, что старик бывал аж в самой Франции и повидал немало других стран, снискало ему среди других жителей улицы огромный авторитет. Поди-ка, поищи ещё где такого!
Подкупало в нём ещё и то, что Яков Фёдорович без особого хвастовства умел в картинках рассказывать про жизнь в "Европах". Даже на море бывал. Потому что из Франции корпус возвращался в Россию через Одессу. Ему верили. Вот и теперь собравшиеся было расходиться по домам люди с любопытством, а кто-то и с наивной и необъяснимой себе самому надеждой, слушали речи старика.
- Я так думаю, мужики. Тем, кто помоложе, да покрепче, надо готовиться на войну. Когда супостат лезет в твой дом, дубась его чем ни попадя. Дубась всем миром!
Старик горестно опустил голову.
- А меня с моей волшебной ногой теперь не призовут, да и годики мои.
Яков Фёдорович с презрением хлопнул себя по правой ноге, которая совсем не сгибалась в колене и при ходьбе её надо было толкать вперёд, словно дышло. Осталась память от работы на Севере, где тогда ещё молодой мужик Яков Коновалов валил лес, вместе с другими врагами народа. Расходились молча. Торопливо и все сразу, будто оставили дома какие-то неотложные дела и которые сейчас же надо завершить. Но, придя в хату, отец и мать ни к чему не прикоснулись. Посреди комнаты так и стоял неубранный обеденный стол. В открытых сенях никого не страшась, деловито что-то поклёвывали куры.
- Что будет-то теперь, отец? - нарушила молчание мама.
Тот долго пыхтел самокруткой прежде чем ответить.
- Что будет, что будет? Может не надолго хватит его, немца-то. Вон финская война как быстро закончилась, - без обычной своей уверенности и, как бы успокаивая мать и самого себя, отозвался отец.
До вечера день прошёл без всяких дел и в тревоге. А на утро к нам в окошко постучался взъерошенный, со следами бессонной ночи на лице, парень.
- Вы будете Соколов Михаил Максимович? - строго обратился он к отцу.
- Он будет, - подтвердил отец, говоря будто о другом человеке.
- Распишитесь вот тута, - парень протянул отцу невзрачную мятую бумагу, ткнул пальцем в то место, где следовало учинить подпись. Терпеливо дождался, пока отец найдёт огрызок своего плотницкого карандаша и поставит на бумажке незамысловатую закорючку. - Сегодня же на призывной пункт. Знаете где? - и, не дожидаясь ответа, посыльный стремительно шагнул через порог. Мама, как только увидела в дверях незнакомого человека, сразу поняла, какая беда постучалась ранним утром в наш дом. За ночь вчерашняя тревога немного притупилась, и мама уже была готова поверить в то, что война эта не надолго, и пока решат, призывать или не призывать детных мужиков, она и кончится.
Слово "война" для мамы обретало зримый образ дедушки Михаила Андреевича. Ей было лет десять, когда через Красноярку (родину моих родителей) проходили колчаковцы. Они согнали всех деревенских мужиков с лошадьми и подводами. Из крестьянских запасов выгребли овёс и пшеницу и загрузили ими телеги. Белое воинство под натиском красной революционной армии отступало вглубь Сибири.
Михаил Андреевич, как и другие лошадные крестьяне, вёл в поводу пару своих лучших коней, с трудом тащивших тяжело груженую телегу. Сзади, проседая и кренясь на ухабах, тащились повозки других мужиков. Миновав деревенскую поскотину (изгородь, отделяющая село от выпасного луга), обоз вслед за отрядом колчаковцев стал углубляться в лес. С обозом остался один офицер в лохматой бараньей папахе, каких сроду не носили в здешних местах, краснорожий, с отвисшими щеками и мясистым, будто дробью побитым, носом. Сзади и где то по бокам поблескивали примкнутыми штыками пешие конвоиры.
Сердце Михаила Андреевича рвалось на части от обиды и несправедливости. Чугаевская порода отличалась своей добротой, покладистостью, но совершенно не умела делать чего-либо по принуждению.
Итак, Михаил Андреевич сразу же воспротивился тому, что его и односельчан насильно заставляют выполнять противное собственному разумению дело. Сперва он притормаживал своих лошадей, поскольку шёл впереди обоза. Надо было выиграть время, чтобы отряд оторвался подальше. Потом остановился, обернулся на напиравшие сзади подводы.
- Мужики! - крикнул он несильным, но уверенным голосом. - Это как же? Свой же хлеб, своими конями да как воры куда-то везём?
Голос Чугаева прерывался. Он в жизнь лишнего слова не говаривал, а тут целую речь надо держать. Проглотив слюну, он продолжал:
- Мужики! Не простят нам люди этого. Их хлеб везём неведомо куда. Не простят. Поворачивай коней! - И сам, резко рванув поводья, поставил воз поперёк дороги.
Обоз остановился. Михаил Андреевич с полуразворота попятил коней назад чтобы выправить телегу против хода обоза. Не видел он, как при этом ястребом уже несся к нему краснорожий офицер. Подскакав, с маху, как, наверное не раз это делал на учениях, рубя "лозу" и в боевых стычках, рубанул бунтаря сверху вниз. Клинок врубился до половины груди, а конец его, ещё не потерявший силы, застрял в оглобле телеги. Никто не услышал ни стона, ни Крика Михаила Андреевича. Он умер мгновенно.
Офицер, распалённый атакой", окинул замерший, будто в оцепенении обоз, налитыми кровью глазами: Пар-руб-лю-ю-ю!
Всё произошло так быстро и неожиданно, что свидетели гибели Михаила Чугаева не могли точно объяснить родственникам, да и самим себе подробности последних минут моего прадеда по материнской линии.
- Он на нас, ровно, слово какое напустил, - вспоминали потом мужики. Стоим, слушаем его и шагу ступить не можем. Правду говорил. А тут эта сволочь краснорожая. Не успели опомниться, а Андреич-то уже на земле лежит и весь исходит кровью. Ладно, головы не лишился. А казак этот, пужало чёртово, саблей машет, коня на дыбу, всех, кричит, в капусту порублю. А мы опять же стоим и не можем с места стронуться. Потом уж дальше поехали, делать нечего.
Видно, судьбе не было угодно, чтобы продолжалась несправедливость, против которой восстал Михаил Чугаев. Шедший по пятам беляков конный партизанский отряд настиг обоз. Это произошло спустя каких-нибудь пол часа после гибели Михаила Андреевича.
Обоз повернул назад. На передней подводе везли окровавленное тело Чугаева. Кони пугливо косились на подводу, выворачивая свои чуткие ноздри. По лоснящимся лошадиным крупам и холкам, будто предутренний ветерок по тихой заводи, пробегала дрожь. Телегу поставили во дворе хозяина. По какому-то случаю именно в этот момент там оказалась мама (с её слов и написано всё это). Увидев окровавленное тело любимого дедушки, она на какое-то время лишилась сознания. Тело перенесли в горницу. Обмыли, обрядили во всё новое. Вскоре на широком столе, за которым обычно собиралась за трапезой многочисленная семья Чугаевых, установили гроб. Целый день в горнице мельтешил народ, лиц которых мама уже не различала. Очнулась уже на кладбище. Красноярцы устроили его на высоком месте среди раскидистых вековых берёз. Началось прощание с покойным. Кто-то осторожно подтолкнул Катю: "Простись с дедушкой-то". И только теперь, припав к изголовью Михаила Андреевича, она поняла: больше его уже никогда не будет.
- Деда-а-а-а! - нарушил кладбищенскую тишину голос ребёнка. Девочку подхватило сразу несколько рук. Кто-то оправлял платишко. кто поглаживал голову, вытирали заплаканное лицо, Их было много, казалось, чужих рук.
- Деда-а-а-а.
* * *
Отец скоро вернулся с призывного пункта. Возбуждённый и будто даже повеселевший.
- Не горюй мать, встретив подавленный и вопрошающий взгляд мамы, попытался он бодриться. - Видела бы сколько миру идёт на войну. У военкомата народу - туча. Неужто такой силой не одолеем? Отец заметил, что его слова мало успокоили маму и, сменив тон, попросил:
- Что ж, готовь дорожную котомку. Завтра велели с утра быть на станции.
Мама, ещё с утра настроившаяся на самый худой исход, никак не могла взять в толк, что самое худшее должно наступить уже завтра.
- Да ты, небось, ослышался, - без всякой надежды воспротивилась она. Как же это завтра? Надо же родню собрать. Проводить по-людски.
- Завтра! - уже начиная злиться, прервал отец, - не моя на то воля.
К вечеру в тесную нашу избенку собрались родственники и земляки по деревенской ещё жизни моих родителей. Пришли Коноваловы - тётя Дуся и дед Яков, двоюродные сестры отца - Настенька и Стюра, жена родного маминого брата тетя Нюся. Её муж, дядя Петя был призван ещё в сороковом году. В первые же дни войны был взят в плен. В концлагере невысокого, крепкого паренька присмотрел немецкий фермер и взял его к себе в работники. Так и выжил дядя Петя. В сорок пятом году вернулся в Россию, но не домой, а в Сибирь с обвинением: "Почему сдался в плен?"
Зашли по случаю соседи и земляки: Алексей Лаптев с моложавой и острой на язык женой Анфисой. Последним переступил порог друг отца, тоже когда-то живший в Красноярке, Максим Абраменко - гармонист, желанный гость на всех торжествах и вечеринках. Никто из гостей ни словом не обмолвился о причине нежданно-негаданной встречи. Женщины все стремились хоть чем-то подсобить маме. Мужики, скучившись во дворе, немилосердно дымили самокрутками, пытались обсудить, какой нынче покос выдался, другие хозяйственные дела, но разговор не складывался.
Прибытие гармониста несколько разрядило обстановку. К нему сразу протянулось несколько кисетов с табаком. Каждый предлагал свой табачок, не скупясь расхваливая достоинство того или иного зелья. Максим поставил гармонь на подоконник, провёл расческой, скорее для форсу, по смолисто-чёрному чубу, падавшему на самые брови и только потом присоединился к курящим.
Начали приглашать к столу. Гости не сразу подчинились просьбе, продолжали топтаться, всем своим видом показывая, что вовсе не ради застолья пришли, есть что-то поважнее. Причина же была в другом: у людей круга моих родителей считалось верхом неприличия садиться за стол по первой же просьбе. Их обязательно надо было "поуговаривать".
Но постепенно, подталкивая друг друга, гости заняли места. Руки, тоже по какому-то неписанному этикету, надо было держать под столом, будто никто и не собирался отведать поставленных на стол яств. Все сидели молча, потупившись, пряча руки под скатертью.
- Ну чё, мать, не подчуешь гостей-то? Не на поминки собрались, - нарушил затянувшееся молчание отец.
- И верно, поддержал дед Яков. - По делу пришли. Я тут промеж вас самый старый, мне и слово держать. А скажу я так. Нам с германцем не впервой воевать. Кто всегда битый был? Германец! Правду сказать, пакостный он, не приведи Бог. Когда ему силёнок не хватает, починает газы пускать. Ну так теперь на всякий газ, слышал, есть противогаз. Политика! - подняв свой заскорузлый палец, закончил оратор, явно удовлетворённый своей речью. Не спеша выпили по две граненых стопки, изрядно закусили. Расслабились. И, видно, так уж устроена натура русского человека, что, как его ни гнети, она найдёт себе спасительную отдушину в буйстве ли, в вихревой пляске или задушевной до слёз пронимающей песне.
Алексей Лаптев тронул Абраменко за плечо:
- Ты чё, Максим, гармонь-то только показать принёс? Давай нашу уличную. Не позабыл?
Кто-то передал гармонь Максиму. Тот ловко нахлестнул ремень на правое плечо, рукавом смахнул с мехов пыль и, уронив свой роскошный чуб на гармонь, рванул весёлый, переливчатый наигрыш, под который наверное, не одно поколение красноярцев веселилось, объяснялось в любви, женилось, расставалось. Лаптев, славившийся среди земляков умением исполнять шутливые частушки, схватил такт и начал с вызовом.
Скоро, скоро нас забреют,
Скоро, скоро повезут.
Шинельки серые наденут,
По винтовочке дадут.
Лаптев спел ещё пару куплетов. Никто не поддержал. Веселье не ладилось.
- Ты бы, Максимушка какую проголосную сыграл, - предложил дед Яков, - не до шуток нынче.
Абраменко с пониманием мотнул чубом. Знаем, мол, какая сегодня нужна песня, и плавно, с чувством повёл: "Скакал казак через долину."
В тот вечер открылся для меня чарующий, заставляющий забыть обо всём на свете, мир застольных песен. Да были это вовсе и не песни, а баллады со своими героями, сюжетом, моралью. Как много их знали наши родители, на несколько голосов умели их исполнять.
Гости, выпив ещё, похрустели малосольными огурцами. На столе появилось что-то горячее. Никто не прикоснулся. Снова воцарилось молчание. А когда оно стало невыносимо тяготить, Максим, как бы извиняясь, обратился к отцу:
- Ну что, Миша, давай твою, что ли?
- Давай, Макся, споём, всё веселее станет.
И отец завёл свою, и ему дружно подпела вся компания. Помнятся только отдельные слова той песни.
Отец мой был природный пахарь,
А я работал вместе с ним.
Отца убили в первой схватке.
Дальше могу только пересказать смысл песни. Её герою, после того, как убили родителя, природного пахаря, пришлось бежать. С сестрой они пытались скрыться в лодке. "Но вдруг кусты зашевелились - раздался выстрел роковой. Сестра из лодочки упала, а я остался сиротой."
Из всего хора я слышал только голос матери. Она пела высоким, пронзительным голосом, от которого звенело в ушах. Мне же он казался самым красивым. Вино и "жалобные" песни размягчили души. Женщины прикладывали к глазам уголки платков, мужики отворачивали глаза друг от друга, тянулись за кисетами. Почти все они - земляки, уроженцы деревни Красноярки Курганской области, потерявшие своих родителей "с первой схватки". Как "кулаки" они были вывезены на север Тюменской области, где след их навсегда затерялся. Исполняя песню, видимо, все они возвращались в своё недавнее прошлое и с новой силой осознавали тщетность возвращения к прежней жизни, в свою деревню, к своей земле, к тому привычному, милому сердцу образу жизни природного пахаря.
- За что?! - грохнул по столу Алексей Лаптев, родители которого так же были раскулачены, изгнаны из собственного дома и лишены всяких прав и средств к существованию.
- Ну ладно, Лёша, - потянулись к Лаптеву мужские руки. Че теперь? Плетью обуха не перешибёшь. Давай твои колхозные.
У Алексея был обширный репертуар, как он сам выражался, колхозных частушек. Он охотно принял предложение Максима.
- Начинай!
Гармонист сделал проигрыш, немного замедлил мелодию, глянул на Лаптева. Тот только успел хватануть воздуха и повёл:
Раньше были кулаки -
Ели шаньги, пироги.
А теперь саветска власть -
Не наелся, да вылась.
Дальше пошло по заведённому. Лаптев мимикой и жестами изображал то, о чём пел.
В колхозе премию давали,
Удивлялись старики:
Патефон глухому дали,
А безногому - коньки.
Эх! Колхознички!
В три сабана пашут.
Остальные мужики
Цыганочку пляшут.
В воображении Лаптева "колхознички" сплошь были людьми неумелыми, глупыми, бесхозяйственными. Теперь только удивляться приходится, как с теми частушками не "загремел" Алексей в ГУЛАГ.
Припевки Лаптева как-то не веселили. Кто-то предложил спеть "Казака". Без этой песни не обходилось ни одно застолье, а потому её сразу дружно подхватили. Пели слаженно, увлечённо.
Кольцо казачка подарила-а-а-а,
Когда казак шёл во поход.
Она дарила-говорила,
Что через год буду твоя-а-а.
Отец встретился взглядам с глазами матери, покрутил над столом пальцем на котором тускло поблескивало серебряное венчальное колечко. Хотел сделать это шаловливо, весело, но мама, видимо, не поняла его. Её высокий голос вдруг как-бы выпал из общего хора. Это все заметили, песня прервалась.
Мужики, выпив ещё по одной, полезли к отцу со всякими добрыми словам которые бы ни при каких других обстоятельствах никогда не сказали бы. Слова были в общем-то нескладные, непривычные,.
- Ну ты, если что пиши, - приставал Лаптев.- Мы никак на одной улице выросли. И отцы наши были друзья не разлей вода.
Отцовы сестры Настенька и Стюра, мужья которых были призваны раньше, наказывали непременно отписать, если где-нибудь на войне встретит их мужей Якова и Фёдора.
- Если германец станет газ пущать, - подавал советы из своего угла никого уже не слышавший дед Яков, зарывайся в землю или беги навстречу ветру.
Мама совсем потерялась в этой суете. Время от времени она брала со стола что-нибудь повкуснее и совала за занавеску, отгораживающую русскую печь от остальной части комнаты, откуда мы со старшим братом наблюдали за всем происходящим в горнице.
Было уже поздно, гости собрались расходиться, да заерепенился Алексей Лаптев.
- Давай, Катерина, посошок. Не на день мужика провожаешь. Стренемся ли ещё?
Кто-то цикнул на Алексея: "Тебе бы только посошок. Ишь, праздник какой. Посошок однако нашёлся. Мама хотела было оставить немного вина на утро, на "похмелку". До того ли будет утром, подумала и предложила гостям выпить "подорожную". Чарки подняли без всяких тостов. Выпили молча. Сразу будто все протрезвели. Никто не прикоснулся к закускам и только будто теперь поняли, по какому поводу собрались.
Мама, как ни крепилась весь вечер, не могла выдержать гнетущей, разрывающей души паузы и разрыдалась в голос. Тётя Дуня, весь вечер не отходила от мамы, Она обняла её за плечи и прижала к себе.
- Ну вот и ладно. Вот и ладно, - ласково ворковала она, - разве можно эстось слёз в себе держать, Пореви, голубушка, пореви. А Бог-то, он ведь с нами. Неужто допустит, чтоб с кормильцем семьи беда случилась? Не бывать такому. Повоюет наш сокол, да и вернётся. Вон мой-то все Европы да моря прошёл и никуда не делся. Вон сидит живёхонек.
Тётя Дуня вдруг живо подхватилась с места.
- А вот мы сейчас Витю спросим. Он ведь ангель, гольную правду скажет. Существовало поверье, будто ребёнок, подобно ангелу небесному, способен говорить только правду, о чём его ни спроси.
Бабка стащила меня с печи, откуда мы с Толей с затаённым дыханием наблюдали происходящую внизу толчею, с замиранием сердца слушали переливчатые, ни с чем не сравнимые звуки русской гармоники. Тётя Дуня поставила меня на табурет так, чтобы всем было видно и слышно.
- Скажи, Витенька, придёт папка с войны?
В избе воцарилась мёртвая тишина и взоры всех собравшихся устремились на меня. - Придёт! - вовсе не задумываясь, ответил я.
Видно, все ждали от меня такого ответа. Застолье мгновенно ожило, люди заулыбались, потянулись к недопитым чаркам.
- Ну вот, слышал Миша? - кричал через стол Алексей Лаптев. - Да ведь он ещё безгрешный ангел и врать совсем не умеет.
Бросились разливать оставшееся вино. Максим Абраменко, оставив гармонь, нетвёрдо шагнул ко мне, расцеловал в губы и ловко, так, что я даже не успел опомнится, влил мне в рот оставшуюся на донышке рюмки водку. Вонючая жидкость обожгла губы, язык, глотку и тлеющим горячим угольком упала куда-то внутрь. Но странно, у меня почему-то это не вызвало отвращения. Я даже не попытался выплюнуть зелье.
Теперь все наперебой потянулись ко мне. Каждый лично хотел убедиться, не ошибся ли я. Все, перебивая друг друга, спрашивали:
- Витя, придёт папка?
- Придёт, - задорно отвечал я. Видимо уже начало сказываться действие спиртного. Всё, что происходило вокруг меня, я принял за игру. Она меня возбуждала. Каждый старался одобрительно потрепать меня по стриженой голове. Другие целовали, прижимали к груди. Раскрасневшийся, поверивший, что этой весёлой игрой я руковожу сам, едва успевал раздавать налево и направо: "Придёт! Придёт!"
Расходились гости весело, подбадривали отца, как бы поздравляя его уже с благополучным возвращением.
На другой день, когда было ещё совсем темно, нас с Толей разбудили.
- Вставайте, ребятёшки, - тихо говорила мама, - попрощайтесь с отцом-то. Глаза её были мокрые и вокруг них ясно обозначились тёмные круги. Видно, она совсем не спала эту ночь. Отец и Валентина, как старшая из детей и считавшая себя совсем уже взрослой девушкой, сидели за столом и тихо о чём-то говорили. Валя плакала, не поднимая лица от стола. Едва я спустился с печки, отец подхватил меня ещё сонного, прижал к колючей щеке (странно, но и сейчас, спустя десятилетия, моя память способна воспроизвести прикосновение отцовой щеки). Отец подбрасывает меня к потолку.
- Вот ты у меня какой ворожей, оказывается. Значит, придёт папка с войны?
- Придёт заученно твержу я.
Отец уже был одет. На скамейке стоял небольшой холщовый мешочек с веревочными тесёмками. Мама помогла приладить котомку за спиной отца, перекрестила. Отец ещё раз всех нас перецеловал. На минуту присели перед дорогой.
- Ну, пора, - глухо произнёс отец, - поднимаясь. И они шагнули с мамой через порог. Как пусто сразу стало в избе. Хотелось закричать, заплакать.
- Ну чё, ребятёшки, - подражая матери, окликнула нас Валентина. Полезайте на печь, рано ещё. А я тут приберусь.
2. Белый конь на зелёной траве
Красноярский мужик Николай Михайлович Чугаев возвращался из татар. Поездки к татарам, или как говорили жители Красноярки, в "татары" обычно совершались ранним летом, незадолго до сенокоса. Верстах двадцати от Красноярки, там, где зауральские леса всё больше уступают место степным просторам, издавна жили татары. И хотя они давно осели в деревнях, мало кто из местных жителей занимался хлебопашеством. Земли же было много. И когда приближалось сенокосное время татары охотно сдавали в аренду часть своих угодий русским поселенцам из других деревень.
Чугаев был доволен поездкой. Это угадывалось по тому, как беззлобно и даже весело он понукал лошадь, шутил с дочерью, которую впервые взял в такую дальнюю поездку.
- Слышала как Азямка-то сказал, - обратился он к дочери. - Дескать если его сына Ганета да тебя сосватать, то и мы с Азямом роднёй будем.
На смуглых щеках Катерины проступил румянец.
- Мало ли что скажет татарин, да ещё когда столько самогону выпьет, - не сразу нашлась с ответом девушка.
- Так я и согласился отдать тебя в какой-то аул, - усмехнулся Николай Михайлович.
Чугаев был знаком с Азямом много лет. Арендовал у него сенокосные угодья. Земли вокруг Красноярки сплошь были распаханы, а у Чугаева на дворе кроме коровы да тёлки, ещё два десятка овец, пара лошадей, вот и приходилось подыскивать сенокосы на стороне.
Каждую весну, собираясь в поездку в татары, Николай Михайлович готовил подарки Азяму и его семье. Клал в телегу двух-трёх связанных баранов, мешок муки, тулуп для Азяма или дублёный полушубок для его жены, баранью шапку для Ганета. В берестяной туес, наполовину заполненный соломой или отрубями, ставил большую бутыль самогона, прихватывал чего-нибудь из закуски и отправлялся в дорогу.
Так было и на этот раз. Перед самым отъездом к отцу подошла старшая из дочерей Катерина.
- Возьми и меня с собой, тятенька?
Николай Михайлович, будто не слышал, продолжал возиться с упряжью, устраивая её так, чтобы и коню было удобно и ездоку безопасно пускаться в неближний путь. "Тоскует должно быть, без матери, - пожалел он в душе дочь.
- А, тятенька? - ещё раз напомнила о себе Катерина.
- Ну собирайся, Бог с тобой.
Будучи от природы человеком покладистым, добродушным Николай Михайлович легко согласился с дочерью. "Заодно, - размышлял он, - может удастся что-нибудь выведать у Катерины. Уж больно задумчивая ходит в последнее время. Несёт с речки воду, полет гряды в огороде - всё глаза в землю. Отца сторонится. Может прознала про наш с Максимом Ивановичем разговор, - спохватился Чугаев.
Эти мысли не давали ему покоя всю дорогу до татарской деревни, и только встреча с Азямовым семейством развеяли их.
Как-то ранней весной наведался к Чугаевым Максим Соколов. Жили-то в одном переулке. Зашёл словно по делу. В этот день исполнилось ровно сорок дней, как Чугаев похоронил свою жену. Весь день в дом заходили люди "помянуть Анну Павловну и пожелать ей царствия небесного". Гости разговаривали тихо и ни к кому конкретно не обращали свои слова, а будто вслух вспоминали, какой домовитой и работящей была покойница,
- Лучше-то её, поди, в деревне никто и не ткал, - говорила полная, вся в чёрном женщина, прихлёбывая чай из блюдца.
- А как станет пироги печь, каких только не напридумывает, - так же ни к кому не адресуясь, продолжала возившаяся у русской печи другая женщина быстрая в движениях и разговоре. Она приходилась дальней родственницей покойной и по случаю была тоже в чёрном платке.
До мельчайших подробностей вспомнили, как быстро-то "сгорела" Павловна. В ноябре полоскала бельё в проруби на Миассе, сильно застудилась, А через каких-нибудь два месяца семья уже прощалась с покойной.
Зашёл помянуть Анну Павловну и Соколов. Чугаев повёл его в светлую горницу через кухню, где знакомые и незнакомые бабы пили чай, мыли посуду, тихонько ругали и шлёпали непослушных детей, кого-то встречали и провожали одновременно.
На приглашение хозяина раздеться Соколов снял только рукавицы и шапку, однако от стакана самогона-первача отказываться не стал. Громко похрустел ядрёным, крепко посоленным огурцом, повздыхал, и, видно, не зная о чём говорить в подобном случае, обмолвился о погоде.
- Снегу нынче невпроворот, Бог даст, с хлебом будем.
И уж совсем собравшись уходить, посочувствовал Чугаеву:
- А ты шибко-то не горюй. Кому-то, видно, надо умирать, а кому жизнь новую давать.
Чугаев, готовясь проводить гостя, стоял у стола, рассматривая, как у того с носка валенка скатываются на половики прозрачные бусинки растаявшего снега.
- Шёл двором,- продолжал Соколов, - видел Катерину. Ладная-то какая выросла. Невеста уже? Вот о чём думать-то надо теперь, а ты - горевать. И знай, соседушко, мой Мишка на неё глаза пялит. Жди, сватов зашлём! - громко сказал Соколов,- разом сбросив печать приличия и широко улыбнувшись.
Обо всём этом и припомнилось Чугаеву, когда они с Катериной возвращались домой.
Лес, по которому катились дрожки, стал отступать от дороги, впереди показался широкий просвет. И в этом окне, обрамлённом буйно цветущей черёмухой, открылась такая неоглядная даль, что Катерина, сидевшая за отцовской спиной, невольно привстала. Лицо её выражало удивление.
Дорога полого спускалась в долину. Где-то впереди, версты за две, угадывалась река. Воды не было видно. Миасс бежал в крутых берегах, но голубоватая, едва приметная глазу дымка неровной полосой пересекающая долину, обозначала путь реки. На противоположном её берегу в громадных купах тополей и вязов пряталась деревня. Её пока не было видно. Только среди зелёного раздолья, от которого невольно захватывало дух, белым конём на зелёном лугу виднелась белокаменная в одну колокольню церковь. Конь этот высоко поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то, да так и застыл.
- Тятенька, посмотри, красота-то какая, - очнулась наконец Катерина. А церковь совсем на нашего Серка похожа. Правда?
- Похожа, - согласился Николай Михайлович,- слегка натягивая вожжи и смиряя резвость коня.
- Божья лепота, - тихо произнёс Николай Михайлович. Он снял шапку и трижды перекрестился на церковь.
- Деды и прадеды наши выстроили храм. И вся деревня Красноярка - их рук дело. А что после нас останется? Вон какое время-то пошло. Слыхал будто по всей Сибири крестьян начали разорять. Значит, и до нас доберутся.
Видно чувствовал Николай Михайлович, что не долго оставалось ему крестьянствовать на своей земле. Пройдёт всего несколько лет и придёт в Красноярку, как и в другие окрестные сёла, неслыханное разорение.
Спустя четверть века, когда будучи подростком, я окажусь в этих краях, то буду также очарован этой сказочной картиной с видом на белую церковь в буйных зарослях вековых деревьев. С оравой моих новых деревенских друзей мы, если не резвились в серых струях Миасса, то устраивали игрища в церковном дворе, Тогда ещё сохранилась часть каменной ограды с остатками узорных кованых решеток. На дворе было устроено нечто подобное волейбольной площадки. Между двух столбов натянута обыкновенная проволока, заменявшая сетку. Через неё мы и посылали мяч друг другу, разбившись на две равные группы. Естественно, никаких правил мы не знали, а потому и на площадке часто вспыхивали горячие споры. Нередко они заканчивались потасовками.
Тогда игра расстраивалась, но мы тут же находили новые, не менее увлекательные забавы. Особо запомнились тайные посещения храма. Двери церкви всегда были закрыты. Внутри её хранилось колхозное зерно. Но какие замки могут удержать сорванцов? Над высокой, окованной железом церковной дверью зияло небольшое овальное оконце. В нём уже не было ни рамы, ни решёток. Мы брали длинный и не очень толстый ствол и один его конец приставляли к оконцу. Для тех, кому хватало ловкости и смелости, не стоило особого труда добраться по этому столбу до оконного проёма. А дальше - ещё проще. Нужно было перемахнуть на узкую деревянную лестницу, которая вела наверх колокольни. Ступени и перила были настолько ветхи, что в любое мгновение могли обрушиться вниз. Но разве это могло нас остановить? Мы поднимались на самый верх колокольни. Под самым потолком ещё сохранились массивные дубовые брусья. За них-то и крепились когда-то колокола. В начале тридцатых годов безбожные красноярские мужики под ропот многочисленной толпы сбросили звоны на землю. Церковь закрыли.
С высоты птичьего полёта во все стороны открывался захватывающий вид. Вот и теперь, спустя более полувека, мне стоит только закрыть глаза и я снова вижу широкую речную долину, на противоположном склоне которой, светлым пятнышком на широком зелёном лугу мелькнёт белый конь, Яркая незабываемая картинка моего детства.
3. Не по любви
Серко чувствовал близость дома и никак не хотел укорачивать шаг. Он нервно мотал головой, пытаясь избавиться от железа удил. Косил недобрым глазом на хозяина.
- Ишь чего захотел, - негромко, но с истовым возмущением произнёс Чугаев.
- Ты чего, тятенька?
- Да это, я так, - уклонился от ответа Николай Михайлович.
Как многие молчаливые люди он иногда рассуждал сам с собою вслух. Сейчас ему вспомнился разговор с Максимом Соколовым. На масленицу Чугаев запряг своего любимого Серка, белого, в редких серых яблоках иноходца. На верхней улице, где проходили катания и где каждый норовил удивить других резвостью своих лошадей, красивой упряжью или кошовкой, соседи встретились. Максим, как увидел Серка, так и начал приступать к Чугаеву.
- Продай коня, сосед, Я его коренником запрягу - хорошая будет тройка.
- Не для того покупал, чтобы продавать, - недовольно отрезал Николай. Он у меня всего один выездной-то конь, а у тебя вон их сколько.
Но Соколов будто и не слышал соседа.
- Хочешь деньгами возьми, хочешь хлебом. А то забери жнейку. Без машины-то трудно с хлебом управляться. А я себе ещё одну из городу привезу. Теперь, брат, без сеялок-веялок не обойтись. Сказывают, новая власть не велит нанимать работников. Сразу тебя кулаком объявят, да ещё и разорят. Так берёшь машину?
- На кой ляд мне твоя жнейка, не так уж много у меня хлеба, как-нибудь управимся, - уже выходя из терпения и как всегда в таких случаях слегка заикаясь отмахнулся Чугаев.
Этот давний разговор и сейчас вызвал негодование у Николая Михайловича.
- Ишь чего захотел,- снова повторил он.- Всё ему мало!
Дрожки уже бежали вдоль реки, к тому месту где берег был не так крут, и река, освободившись от тесноты, разливалась широким плёсом. Здесь и переправлялись деревенские мужики бродом.
С противоположного берега такие знакомые и понятные сельскому жителю доносились звонкие шлепки деревянных вальков по мокрому полотну. Красноярские бабы зиму и лето полоскали бельё в реке. Только Катерина не любила этих шлепков. Они всякий раз напоминали ей о матери, которая вот так же полоскала бельё в проруби, застудилась, и через несколько месяцев её не стало.
Увидев переправляющуюся телегу, бабы разогнули спины, и, глядя из-под руки, наперебой стали гадать, кто же это едет. Подолы их широких домотканых юбок были подоткнуты за пояс, обнажая белые, почти никогда не видевшие солнца, икры. Серко уверенно, по какому-то известному ему ориентиру, пересёк реку так, что телегу даже ни разу не залило водой. Вот и берег.
Со сватами Соколовы и впрямь не замешкались. В декабре 1926 года Катерине исполнилось восемнадцать. Тут же сваты и нагрянули. Умение засватать хорошую невесту в деревне возводилось едва ли не в ранг искусства. Недаром на всю Красноярку числилось всего-то две или три свахи. Одна из них - тётка моего отца Степанида. Она и взяла в свои руки все руководство сватовством, а позже и подготовкой к свадьбе. Голос у Степаниды приятный, без умолку льётся, как ручеёк. Начала она сразу с порога.
- Здравствуй дорогой соседушко, Николай Михайлович, здравствуй любезная соседушка Екатерина Николаевна, здравствуй.
Степанида поочерёдно поздоровалась со всеми домочадцам, величая по отчеству даже детей. При этом она каждому кланялась до самого пола. Потом отбила поклоны всем четырём углам горницы, где свершалось действо, помолилась иконам в переднем углу, сотворя шёпотом известную только ей молитву. В это время мой отец и его отец Максим Иванович, сняв шапки, продолжали стоять у порога.
- Вот проходили мы по вашему двору, продолжала Степанида, - да приметили больно уж ладную, да справную тёлочку. А у нас бычок есть такой же ладный да справный. Подумали мы - вот пара была бы какая хорошая. Долго ещё продолжался монолог Степаниды Ивановны с разными намёками, да восхвалениями, пока не очнулся Николай Михайлович. Он уже и забыл о том разговоре с Соколовым и его обещание прислать сватов.
- Да вы проходите, дорогие гостеньки, в ногах правды нет. Садитесь.
Гости прошли к столу. Николай Михайлович велел принести чаю и кое-чего покрепче, закусок. В начавшейся суете Катя незаметно выскочила в другую комнату. И сколько за ней не посылали, она наотрез отказалась выйти. "Стыдится девка", - решили гости и перестали настаивать на её присутствии.
А меж тем разговор в горнице становился всё живее, громче. Катя уже отчётливо слышала голос своего отца. Николай Михайлович отличался необыкновенной молчаливостью. Иногда за несколько дней от него и слова не слышали. Домашние знали такую его особенность и воспринимали молчание главы семейства совершенно спокойно. Только изредка выпив, Николай Михайлович вдруг обретал дар речи, да такой, что его трудно было переговорить. Вот и сейчас из горницы доносился только голос отца, будто никого там больше не было. В такие минуты Николай Михайлович мог и прикрикнуть на кого. Но и в этом домашние не усматривали никакой беды. Стоило к нему подойти даже в самый разгар застолья и сказать: "Время, Николай Михайлович" - и он тут же покорно скрещивал свои сильные, натруженные руки на груди и позволял связать их ниточкой. "Связанный" таким образом Николай Михайлович довольно твёрдой походкой направлялся к своей кровати, ложился и мгновенно засыпал.
Катя едва дождалась утра, чтобы переговорить с тятенькой. Михаил Соколов ей не нравился, хотя в деревне был едва ли не первым парнем. По праздникам наряжался в чёрную тройку тонкого сукна, атласную рубаху, блестящие штиблеты. К тому же хоть и мало-мальски, играл на гармошке. Не одна красноярская девица хотела бы видеть его женихом.
Е два заслышав шаги отца, прошедшего в горницу, Катя метнулась следом за ним.
- Тятенька, не отдавай меня за Мишку Соколова!
Николай Михайлович прошёл к столу, где уже парил самовар, перекрестился на красный угол, не торопясь налил чаю.
- Сказывают Соколовым не сноха нужна, а работница за скотиной ходить. Слёзы полились из глаз девушки.
- Тятенька, отдай меня за Гришу Соколова! Богом прошу!
Отец привычно молчал.
- Тятенька! В семье Соколовых выпить любят. Станет и Мишка пить и меня бить. Разве тебе меня не жаль?
Катя приблизилась к столу, встала на колени.
- Мишка уже теперь по бабам ходит, какой же он будет муж? А Гриша в рот вина не берёт, работящий, заботливый. Отдай меня за Гришу!
- Слово сказано, Катерина. - наконец промолвил Николай Максимович. Целую неделю больше от него никто не услышал ни слова.
Гриша, услышав о том, что Катя засватана, не на шутку затосковал. Он перестал ходить на вечёрки. Целыми вечерами сидел дома, ни с кем не разговаривал и беспрерывно вздыхал, словно на грудь ему положили тяжёлый камень. Он то молча сидел в полутёмном уголке, то принимался быстрыми шагами мерить горницу. Отец его Алексей Порфирьевич сразу сообразил в чем причина такого поведения сына.
- Ну, будет тебе Григорий метаться-то. Подумай ты сам, разве ровня ты Мишке-то. У тебя вон даже одежонки справной нет. Не получается пока из тебя жениха. Кому мы бедные нужны. Богатые они богатых и присматривают. Одумайся парень.
Скоро вся деревня знала о состоявшемся сватовстве и, как водится, на все лады обсуждали достоинства и недостатки будущих супругов, сравнивали хозяйства решивших породниться семей, строили самые неожиданные прогнозы на предмет будущей жизни молодых. и с нетерпением ждали свадьбы. "Уж Максим-то Иванович завернет пир, - судачили, - он нигде последним-то не бывал". С особым энтузиазмом строились догадки "Сколько же Николай Михайлович даст приданого за Катерину". Гадали на какой день назначена свадьба и кто будет приглашён.
Доносились все эти разговоры и до Григория, и он решился на последний шаг. Написал короткую записку (теперь невесту из дому никуда не отпускали) и передал её через младшую сестру Катерины - Татьяну. Записка всего в несколько слов: "Катя, давай убежим. Если согласна, я всё приготовлю. Гриша"
Улучшив момент, когда отец чистил коней, и как ей показалось, был в хорошем расположении духа, Катя вошла в конюшню. На этот раз она не плакала, ни о чём не просила, просто встала в стороне с надеждой, что отец сам продолжит прошлый разговор. Николай Михайлович спокойно продолжал работать металлическим скребком, изредка подбадривая своих любимцев Серка и Буяна ласковым похлопыванием по гладкой холке, щекотал за ушами или мял в руке нежную лошадиную губу. Молчанка длилась уже с полчаса. Вот уж отец положил на привычное место щётку, засыпал коням овса и собрался уходить. Катя решительно, чего бы никогда не посмела сделать в другое время, встала на его пути.
- Тятенька, я убегу, если вы меня отдадите за Мишку!
Николай Михайлович продолжал молчать, но конюшню покидать не спешил.
Тятенька!.
- Стой, Катерина, - прервал Николай Михайлович порыв дочери, - Думаешь меня шибко радует твоя свадьба? Так ведь вся деревня засмеёт нас, если мы откажем Соколовым. А для Максима Ивановича это станет большим позором. Все подумают побрезговали мы Соколовыми.
Для Николая Максимовича сказанная "речь" по длительности была выше всяких его пределов. Он долго молчал. Потом, будто собравшись с силами и найдя, наконец, нужные слова, молвил:
- Ради матери твоей скажу тебе, доченька, беги из дома. Я тебя не выдам. А от слова своего я отступить не могу.
Он быстро вышел из конюшни. Кате показалось, что отец незаметно отёр слёзы.
* * *
Теперь уже никто не объяснит, почему не состоялся задуманный побег. Казалось бы, все препятствия на его пути были устранены. Катя тотчас написала ответную записку и тем же путём переправила её Григорию, но никаких вестей больше от него не получила. Уже позже она узнала, что родители Григория от греха подальше, отправили его в Копейск на заработки. На утро к Чугаевым пожаловала сваха Степанида. Она ни на шаг не отступала от Катерины, ласково напевая ей, какая чудная жизнь ждёт девушку в семье Соколовых. И одета-то она будет "не чета другим бабам", и накормлена сладко. Послушать Степаниду так лучшего жениха, чем Михаил, вообще не сыскать ни в Красноярске, ни в соседних деревнях. В таких беседах прошло несколько дней. Степанида решительно настаивала сыграть свадьбу не позднее святок (между Рождеством и Крещением). Николай Михайлович отмалчивался, и это воспринималось, как его согласие на предложение сватов.
Катя вся извелась от неведения, что же предпримет Григорий. От него по-прежнему не было никакого знака. И свадьба состоялась. Это было в январе 1927 года. Венчались в церкви. В той самой, которая с противоположного берега Миасса кажется застывшей на мгновение белой лошадью на безбрежном зелёном лугу. При этой церкви Катя в 1916 году закончила единственный в своей жизни школьный класс. Должно быть хорошо учили в то время. Мама всю жизнь была большой любительницей чтения. Читала без разбору всё подряд - книги, газеты, журналы и близко к сердцу принимала всё, о чём читала и считала всё это совершеннейшей правдой. "Раз в книге прописано, как может быть неправдой?" И писала она довольно бойко почерком, понятным немногим. Письма её коротки, просты и ясны. Она писала мне их непременно сама до восьмидесятилетнего возраста. Потом стала плохо видеть.
После венчания была грандиозная свадьба. Пир шёл три дня и три ночи. Это не преувеличение и не затасканный штамп. Соколовы поили и кормили всех без разбора. Одних уже растаскивали по домам, другие, опохмелялись после вчерашнего, третьи только приступали к питию и трапезе. Максим Иванович велел запрячь лучших своих коней в лёгкие санки и катать детей по деревне. Но взрослые и сами были не прочь предаться таким забавам. Известный на всю деревню Максим Абраменко не выпускал в эти дни из рук гармонь. От усталости и выпитого голова его буквально лежала на мехах гармошки, но натренированные пальцы механически бегали по пуговицам.
* * *
Отшумела свадьба, прошли святки. Начались однообразные деревенские будни. Со всем своим хозяйством Соколовы управлялись сами. Это было некое подобие небольшой коммуны, где каждый знал своё дело и обязанности. Во главе артели стоял сам Максим Иванович и его вторая жена Ефимья Кузьминична (первую супругу Максим Ивановича постигла та же судьба, что и мамину мать Анну Павловну. Она простудилась полоща бельё на Миассе в студёную пору и умерла, видимо от скоротечной чахотки). Затем шли рядовые члены коммуны старший брат отца Яков Максимович и его жена Настенька (так звали её все родственники до самой смерти), - отец, мама, дядя. Только на уборку и обмолот хлеба приглашались люди со стороны. Чаще это были родственники или ближние соседи.
Никаким особым богатством семья не располагала, помимо того, что было необходимо для ведения хозяйства, как сказал бы экономист, для его воспроизводства (машины, инвентарь, земля), добротный дом с конюшней, скотным двором, амбаром, ригой, куда свозились снопы скошенных злаков, а потом обмолачивались. Дом построен в 19 веке дедом отца, стало быть, моим прадедом. Надеюсь, он постоит и в XXI веке. Стоит он на прочном каменном полуподвале. Верхний этаж срублен из кондовых бревен. В последний раз я видел отчий дом в 1980 году, В нём располагалось какое-то местное деревенское учреждение. Удастся ли мне ещё когда-нибудь перешагнуть порог жилища, где протекла жизнь не одного поколения, где шумели весёлые застолья, и лились слёзы моей матери, которая в первый же год своего замужества была жестокое обижена своим непутёвым супругом. И хотя последние годы супружеской жизни они будут жить порознь, мать придёт закрыть очи отца. Он умер в 59 лет от рака. Она долго ещё будет ухаживать за одинокой, больше никем не посещаемой могилой на Копейском кладбище.
Деревня той, ещё доколхозной поры, жила размеренной жизнью, основанной, на законах, установленных, казалось бы, раз и навсегда. В определённое время проводились все сельскохозяйственные и другие домашние работы, в свои дни отмечались все праздники. Отводилось время для свадеб, для сватаний и просто для приятного времяпровождения молодёжи. Её досуг тоже был ограничен определёнными рамками и правилами. Как только заканчивались полевые работы и были сделаны зимние запасы для семьи и домашнего скота, начиналась пора деревенских вечёрок. Молодые люди, скажем, с одной улицы, договаривались в каком доме они могут собираться сегодня вечером. Молва эта скорее телефона облетала все дворы, где подрастали женихи и невесты. К вечеру изба хорошо протапливалась, зажигались керосиновые лампы. Собираясь на вечёрки, девушки обязательно прихватывали с собой какое-нибудь рукоделие: пряли, шили, вышивали, вязали. Польза в этом была двойная: и дело делалось, и тут же можно было продемонстрировать парням своё мастерство. Ведь именно на вечёрках присматривались друг к другу будущие супруги. У парней же цель была иная: присмотреть себе зазнобушку и любыми знаками да намёками дать ей понять, что именно она - дама его сердца. Способов подачи таких "сигналов" существовало множество. Один просто присаживался на скамеечку рядом с рукодельницей, вздыхал да робко поглядывал на её проворные руки. Другой норовил сесть потеснее, затевал разговор, угощал орешками, а то и конфетами. Третий прогуливался по избе, вклинивался в любой разговор, острил, заодно демонстрировал свою ладную фигуру или новую рубаху. Словом, у каждого парня был свой манёвр, свои хитрости.
Ну не всё же работать на вечёрках. Обычно на них приглашались гармонисты. Веселье начиналось с танцев. Красноярская молодёжь, со слов мамы, знала кадрили, польки, краковяк, другие танцы. Но особое веселье вспыхивало тогда, когда гармонист начинал играть плясовую мелодию (её почему-то называли "улочка"). Вот тут уж можно было почти в открытую и объясниться, и пожуриться, и выразить любые свои чувства, потому что под эту мелодию исполнялись частушки.
Вот выскакивает в круг молодка, выждав такт, начинает:
Милый мой, а я твоя,
Замёрзла я, согрей меня.
Замёрзла не согреюся,
Люблю, да не надеюся.
Слова обращены одному из участников вечеринки, и все знают к кому. Парень делает вывод, что он или робко, или недостаточно ясно дал понять девушке о своих чувствах. Теперь она сама приглашает его быть поактивнее.
Ягодиночка на льдиночке,
А я на берегу.
Перебрось, милый, тесиночку,
К тебе перебегу.
Ну, это уже откровенное объяснение: "Я готова за тобой хоть куда".
Другая девушка, на которую, как ей кажется, парни не обращают внимания, прошла круг со своей частушкой.
Купи, батюшка, румян,
Буду я румяниться:
Моё бледное лицо
Никому не нравится.
Парни уже иначе присматриваются к певунье: "А ведь ничего девка-то, как это раньше-то не заметил".
Иной раз какая-нибудь девушка весь вечер поёт "объяснительные" частушки, а парень, которому они адресованы, и ухом не ведёт. Тогда, потеряв всякую надежду на внимание, она прямо спрашивает у милёнка:
Неужели ты не вспомнишь
В поле аленький цветок?
Неужели ты забудешь
Меня, миленький дружок?
И уж если и на этот вопрос девушка не получала ответа в виде частушки к или какого-то знака внимания, то выходила из круга, садилась за своё рукоделие или вообще удалялась с вечёрки.
У ребят был свой репертуар. В частушках парни стремились показать себя смелыми, задиристыми, совсем взрослыми мужиками, за которыми можно жить, как за каменной стеной.
Нам хотели запретить
По этой улице ходить.
Серый камень мы пробьём -
По этой улице пройдём!
Мы с матаней в бане мылись,
Сажа капала на нас.
Поцелуй меня, матаня
Может быть, в последний раз.
Вы любите, девки, нас -
Мы ребята - ёжики,
Если кто обидит вас,
Мы покажем ножики.
На одной из таких вечёрок мама и познакомилась с Гришей Соколовым. В Красноярске несколько семей имели эту фамилию, не будучи родственниками. Гриша не пел разбойных частушек, но в танцах всегда старался быть поближе к Катерине, провожал её домой. Им было хорошо вместе, но о сватовстве пока разговора не было. Кате ещё и восемнадцати не исполнилось. Не торопились Гриша с Катей со свадьбой. Позже Катерине придётся раскаиваться в этом всю е свою долгую жизнь.
Неожиданные нагрянувшие события, перечеркнули всю её судьбу.
О Михаиле Соколове ещё до женитьбы шла слава гулящего мужика. Любил выпить, приволокнуться за юбкой и вообще мало стеснял себя правилами высокой морали. Мне больно писать такое о своём родителе, но я располагаю не просто чьими-то рассказами о нём, а фактами. Не прошло и года после свадьбы, как Михаил начал вечерами один уходить из дому и проводить время с такими же как он молодыми мужиками. Родители мало придавали этому значения. В один из зимних вечеров 1927 года отец, его закадычный друг Алексей Бобнев, ещё двое ж дружков (все они уже были женаты) вдруг явились на вечёрку, хотя не могли не знать, что по неписанному закону женатые мужики никак не могли участвовать в развлечениях молодёжи. На грех на той вечёрке и в тот же час оказалась Нюрка Пушкарёва, известная всей деревне как девушка, которую в определённой ситуации не надо было долго уговаривать. Когда кто-то из пришедших мужиков пригласил её выйти на улицу, Нюрка без возражений выполнила его просьбу. Закоперщиком в этой истории был Алексей Бобнев. Следом вышли другие женатики. С шутками да прибаутками весёлая компания направилась к Миассу, вдоль берега которого стояло множество никогда не запиравшихся бань.
Ранним утром следующего дня к Соколовым неожиданно наведалась (раньше сроду не бывала) ещё одна деревенская достопримечательность - Агафья Бушуева, которая знала буквально всю подноготную о каждой семье и о каждом человеке в отдельности. Всезнающий детектив словно сквозь бревенчатые стены умела всё видеть.
- Твой-то дома? - с порога обратилась Агафья к Катерине.
- Дома. Спит вон.
- Вот-вот. Вчера ночью набулгачился, так теперь ему долго отсыпаться-то надо. Поздно явился ночесь?
- Поздно.
- Ну и чё говорил? Где был, с кем время проводил?
- Да я уж спала, когда он пришёл. Разделся, да и тоже спать.
- Кобелина этакий. Ты хоть знашь, чё он утварил?
- Нет. Что же? - тётя Даша? Говори, коль начала.
- Твой да Лёнька Бобнев, Стёпка Пашков, да Мишка Панарин помочь устроили Нюрке Пушкарёвой. Затащили в бобневскую баню, да и насмеялись над девкой. Кобели проклятые. Хоть и она давно не девушка, так то уж её забота, а они-то жён своих имеют. Ты-то, гляжу, на сносях. Когда родить-то собираешься?
Ничего не ускользнёт от Агафьи. Мама действительно была на последнем месяце беременности. Ровно через год после свадьбы, в январе 1928 года родится моя старшая сестра Валентина.
- Ты давай-ка пробери своего хорошенько, а я к Ене Бобневой побегу, поди не знает, чем мужик-то её заниматся по ночам.
На этот раз Бушуеха (так по уличному звали Агафью в деревне) ничего не приврала. Сказала чистую правду.
Может показаться странным, но я узнал об этой, как сказали теперь бы, криминальной истории, лишь в 1987 году. И рассказал её мне. первый секретарь Белгород-Днестровского городского комитета партии Николай Петрович Филоненко.
* * *
А было это так. В 1987 году кому-то пришла в голову мысль выдвинуть меня на должность редактора белгород-днестровской газеты после неожиданного ухода с этого поста зубра редакторского ремесла Александра Алексеевича Орлова. После ухода Орлова разгорелись бурные страсти вокруг назначения нового шефа газеты. Бурлил редакционный коллектив, то и дело собирались собрания. Как водится в таких случаях, возникли группировки. Каждая выдвигала свою кандидатуру. Вопрос о том кому быть редактором обсуждался в партийном руководстве на городском и областном уровне. Дебаты затянулись на полгода. Всё это время я исполнял обязанности редактора. Суть проблемы, видимо, заключалась в том, что мой предшественник Александр Орлов пользовался авторитетом не только в Одесской области, но и в республике.
Высокий, прямой, с неизменной белоснежной повязкой, наискось перехватывающей высокий лоб справа налево. В годы войны - боевой офицер, командир танка. В мирное время - не менее боевой редактор и умелый организатор газетного дела. Несомненно, стопроцентной замены Орлова тогда не было. Четверть века руководил он газетой. Без него, пожалуй, не проходил ни один съезд журналистов Украины. Вот его надо было заменить, если не равным ему специалистом, то хотя бы близким по духу и компетенции журналистом.
В разгар этих баталий вокруг редакторского кресла и пригласил меня первый секретарь горкома партии Николай Филоненко.
- Как же вы нас подвели, Виктор Михайлович,- Со свойственной ему мягкостью и тактом начал беседу секретарь.
- В чём же, Николай Петрович?
- Почему вы, заполняя анкету, скрыли судимость своего отца?
- Но отец никогда не привлекался к суду, В тридцатом году его родители и он сам с, моей матерью были раскулачены. Их в спешном порядке погрузили в товарные вагоны и вывезли в Тюменскую область. Никакого суда тогда не было
- Да, действительно, тогда суда не было, - согласился Филоненко. Суд был раньше, в 1927 году. И судили вашего отца не как кулака, а за групповое изнасилование.
Наверное, тогда я потерял дар речи. Об этой истории в нашей семье никто и никогда не говорил, и для меня сообщение секретаря было шокирующей неожиданностью. Я даже подумал, что, видимо, нужен серьёзный предлог, чтобы не допустить моего назначения на редакторскую должность.
Не буду лукавить, перспектива стать редактором газеты вполне устраивала меня. У меня было своё видение городской или районной газеты, её место в общественной жизни региона. Я был и остаюсь убеждённым сторонником мнения, что газета, впрочем, как и другие средства информации, должна быть оппонентом официальным властям. Не оппозиционером, а именно оппонентом, который бы на равных с официальной властью мог влиять на события внутренней жизни региона. Но поскольку дело принимало такой оборот, моя совесть подсказывала мне достойный выход из создавшейся ситуации. И я подал заявление о своём отказе.
- Боюсь, что поздно.- Секретарь встал и прошёлся вдоль стола. Видимо, моя реакция на его сообщение бала не той, на которую он рассчитывал.
- На днях вам надлежит ехать в областной комитет партии для собеседований Вы - номенклатура обкома. Ему и решать - быть вам редактором или нет.
Действительно, через несколько дней я получил приглашение прибыть в областной комитет партии на собеседование. Я сдержал своё слово и написал заявление на имя первого секретаря и бюро горкома не рассматривать мою кандидатуру на должность редактора. Подобное заявление я вёз теперь и в областной комитет партии. Сергей Никифорович Бойченко, курировавший тогда работу средств информации, уже поджидал меня.
- Ну как дела, Соколов? - приветствовал он меня.
Я без утайки коротко передал ему наш разговор с Филоненко и сообщил, что подал заявление и на имя секретаря областного комитета.
- Что ты наделал? - Возмутился Сергей Никифорович. - Мы столько работали с твоей кандидатурой и вдруг! Где это заявление?
- В приёмной у секретаря.
- Ты представляешь, что произойдёт, если оно попадёт на стол Максименко? Разгневается. Вся объективка на тебя готова, вот-вот утверждение, а ты с заявлением.
Сергей Никифорович тут же исчез из кабинета, а через минуту явился, держа в руке моё заявление,
- Твоё счастье, успел перехватить. Порви его тут же при мне, - решительно распорядился Бойченко.
Через час я уже сидел в просторном кабинете третьего секретаря обкома партии Максименко. Правду говорят, чем выше чин, тем лояльнее и предупредительнее относится он к людям, стоящих на более низких ступенях. Секретарь вежливо осведомился о моём здоровье, мельком поинтересовался, как идут дела в газете, каковы планы. Спросил о самочувствии Орлова, неприминув заметить, какой это был опытный редактор и тем давая понять, какая ответственность теперь ложится на меня. Разговор занял всего несколько минут.
- Ждите, мы вас пригласим на бюро обкома для утверждения, - протягивая на прощание руку, сообщил секретарь. - И всего вам доброго!
- Спасибо!
Через короткое время я предстал перед строгими очами бюро областного комитета партии. Среди них оказалось много знакомых, Я встретился с суровым взглядом редактора областной газеты Юлия Мазура - одного из главных коммунистических идеологов области. Пройдёт всего несколько лет и Мазур, сменив название газеты, начнёт с остервенелой ненавистью обгаживать всё коммунистическое и советское.
Процедура утверждения была ещё проще и короче, чем все предыдущие прощупывания, как будущего редактора.
Вот так событие, произошедшее ровно шестьдесят лет назад, за одиннадцать лет до моего рождения в далёкой зауральской деревне, аукнулось на моей личной судьбе. И не только моей. Попади моё заявление на стол секретарю обкому, я не был бы утверждён редактором одной из наиболее авторитетных и тиражных газет области. Реализует его весь коллектив. Окажись на моём месте другой человек, вполне вероятно, что и курс газеты был бы иным. Значит, газета как-то иначе бы вписывалась в общественную жизнь региона. Значит, какие-то события могли не состояться, а свершились бы другие. Вот и не верь после всего этого в Провидения.
* * *
Нюрка Пушкарёва вернулась домой под утро. Для матери её, Варвары Агеевой, такое было не в диковинку. Нюрка росла без отца, рано отбилась от рук. Но сегодня дочь была на себя не похожа. Она едва переставляла ноги. Платок сполз с головы и всклоченные волосы закрывали лицо. У неё даже не хватило сил подняться на полати и она безвольно плюхнулась на ближайшую скамейку. Нюрка всё без утайки рассказала матери то ли для того, чтобы себя оправдать, толи для отместки тем, которые так не-хорошо с нею обошлись. Она ведь только Лёньке Бобневу дала согласие.
Утром о случившемся знала вся улица. Нашлись доброхоты, поехали в Щучье, в районный отдел милиции, а к вечеру явились и два милиционера, Собрав всех четырёх "озорников", которые никак не могли взять в толк, в чём провинились, и посадив мужиков в сани, милиционеры отбыли в районный центр.
Не больше, чем через неделю состоялся суд. Мужики в один голос твердили, будто всё было по согласию. Нюрка показывала, что по согласию было только с Лёнькой Бобневым, любит, мол, его. Но, поскольку никаких свидетелей того, что случилось в бане, не было, суд оказался в затруднении. Кончилось тем, что Алексея Бобнева оправдали, а остальных приговорили к трём годам лишения свободы,
В те январские дни 1928 года, когда мама со дня на день ждала ребёнка, отец шёл этапом куда-то в глубь сибирской земли.
* * *
Седьмого января на Рождество Христово мама родила девочку. Роды принимала золовка Степанида. Девочку назвали Валентиной. В горький час и на горькую долю появилась она на свет. Сколько помню, вся её жизнь - сплошные проблемы.
Незаметно пролетело два года. Отец только раз сообщил о себе в письме, что отбывает срок в Надежденске на лесозаготовках. Больше от него не было ни каких вестей. А между тем события в деревне приобретали всё более угрожающий и трагический характер. Шла коллективизация частной собственности. И не только на землю. На колхозный двор свозилась вся хозяйская утварь разоренных семей, угонялся скот, забирали птицу, а хозяев, в чём были, садили на дровни и везли в Щучье. Оттуда они пропадали неведомо куда. Вот тогда-то и посоветовал Максим Иванович старшему сыну Якову запрячь двух лучших коней и подаваться на Челябинские угольные копи. Под видом того, будто повёз хлеб на продажу, Яков со своей красавицей женой Настенькой, прихватив более ценные вещи, покинул деревню. Тем и спаслись.
На другой же день на просторное подворье Соколовых пожаловал Митька Бушуев. Лодырь и завистник в прошлые времена, теперь он ходил в начальниках.
- Здорово, Максим Иванович! - весело и развязно приветствовал он хозяина.
- Здравствуй, коль с добром,
- С добром, с добром, соседушко, на курорт сейчас вас повезём.
Митьку сопровождали два милиционера и ещё двое незнакомых мужиков. Он что-то сказал милиционерам и те направились к конюшне. Один из штатских раскрыл пухлую книгу, которую до того держал подмышкой, достал карандаш.
- Опись имущества станем делать, Максим Иванович,- скаля в довольной улыбке желтые прокуренные зубы, пояснил Бушуев.
- Не дам! - Максим Иванович преградил дорогу милиционерам. - Не вами нажито. Не дам!
Он схватил подвернувшийся под руку колун и угрожающе поднял вверх.
- Ах, ты ещё пугаешь, кулацка морда, - лицо Митьки перекосилось от нескрываемой злобы. - Связать!
Один из милиционеров ловко подсёк Максиму Ивановичу ноги и тот, роняя колун, ткнулся лицом в утоптанный и унавоженный снег двора.
- А вы все одевайтесь,- бросил Митька через плечо выскочившим во двор домочадцам. Сюда вы больше не вернётесь.
Прав был Бушуев. Никогда больше никому из семьи Соколовых не откроет гостеприимные и хлебосольные двери отчий дом. Сначала в нем расположится сельсовет, потом правление только что созданного колхоза, потом ещё какие-то местные конторы.
Мамина свекровь пала на колени перед Бушуевым.
- Не губи семью, Митенька. Куда же это мы из своего дома?
- Не горюй, бабка, места в Сибири всем достанет, - огрызнулся Бушуев.
- Да какая же это.
- Заткнись, кулацкое отребье! - Митька пнул лежачего Максима Ивановича куда-то под живот. Тот скорчился от боли. С ним стало плохо. Не обращая внимания на разыгравшуюся во дворе сцену, мужики в гражданском деловито заносили в свою книгу поголовно весь скот. Потом пошли по амбарам. Заканчивалась опись имущества уже в доме. В конец озверевший Митька разрешил взять из вещей только верхнюю одежду. Всё остальное переходило в собственность колхоза.
- Ты можешь взять одно одеяло для ребёнка, - великодушно разрешил он маме
Максим Иванович едва пришёл в себя. Наблюдая происходящее, он только стонал. Время от времени дед закрывал глаза, потом снова открывал их: "Уж не во сне ли всё это?" Громко голосили женщины. Испуганно жались к печи дети Максима Ивановича от второго брака - Петя и Костик. Какие надежды возлагал на них Максим Иванович! Ребята уже многое могли делать по хозяйству. Одиннадцатилетний Петрушка уже мог водить в поводу лошадь, запряжённую в борону, умел управлять сенокосилкой, ловко запрягал и распрягал коней, да мало ли ещё чего. Костику только пошёл восьмой год, но и он без дела не сидит. Пасти скотину - главная его обязанность, во всём старается подражать старшему брату.
Всю семью посадили на розвальни. Максима Ивановича так и повезли связанного, разрешили только набросить ему на плечи овчинный полушубок, да шапку надеть. В Щучье приехали затемно. Долго кружили по селу, пока не остановились у большого рубленого в один этаж здания. Окна его не светились, хотя в соседних домах уже по ночному мерцали огоньки керосиновых ламп. Здание оказалось школой. Туда и погнали семью. Максима Ивановича пришлось вести под руки. Его развязали и теперь он не отнимал руки от левой груди, глухо стонал.
- Господи, чем же это мы прогневали тебя? - Причитала его жена.
В одной из классных комнат, куда поместили прибывших, уже расположилось несколько семей. Это было не трудно заметить, поскольку люди самых разных в возрастов от младенцев до глубоких стариков, держались отдельными кучками. Здесь было теплее, сквозь треснувшую дверцу печи просматривались сполохи огня.
Валя только что переболела корью. Была очень слаба, часто мочилась, а перепеленать было не во что. Какие-то сердобольные женщины отдали маме свои нижние платки, оставшись в вязаных шалях.
Утром на железнодорожную станцию подали порожний товарный состав. Вагоны, предназначенные для перевозки скота, должны были стать на несколько дней жилищем обречённых на голод и холод людей.
4. Время скитаний
Из Щучьего печальный поезд с "кулацкими" семьями двинул через Челябинск и Свердловск на Тюмень. Были в нём не только красноярцы, но и крестьяне из соседних деревень - Куликово, Косулино, Белоярки. В вагонах, предназначенных для перевозки скота в зимнее время и, наверное, потому называемых "телятниками", царил невообразимый холод. Эшелон двигался медленно, подолгу стоял в тупиках и на запасных путях и тогда переселенцам разрешалось ходить на станцию за кипятком. Наверное, только это обстоятельство и спасло многих от неминуемой гибели.
Екатерина Соколова (Чугаева). Начало 30-х годов.
Мама догадалась взять из дому большую бутылку с молоком для маленькой Вали и теперь при каждом удобном случае наполняла её кипятком, которого хватало и попоить и семью, и согреть зябнущие ножонки малышки.
В походах за кипятком мама заметила, что она не одна в эшелоне с малышом на руках. Были и другие женщины. С одной из них она познакомилась у крана, где разливали кипяток. Женщина оказалась из соседней деревни Косулино, назвалась Марьей. Ее малышу, как и Вале, было два годика. Мальчик беспрерывно задыхался и Мария буквально согревала его теплом своего тела.
Через несколько дней нечеловечески трудного пути прибыли в Тюмень. Гадали, что же будет дальше? Мужчины от кого-то проведали, что дальнейший путь переселенцев лежит на север, в направлении города Тобольска. А поскольку железной дороги в Тобольск нет, перевезут их в санях. Новость вызвала панику среди обездоленных путешественников. Зима хоть и была на исходе, однако морозы стояли лютые. Пробовали протестовать, сделать исключение хотя бы женщинам с малыми детьми. Но протеста никто не услышал. Конвоиры отмахивались тем, что на то есть распоряжение начальства, Начальство же ни разу не предстало перед измученными дорогой и неизвестностью людьми. Послушные долгу и закону, они ещё вчера жили размеренной, здоровой деревенской жизнью. Много работали, рождали и воспитывали детей, ходили в церковь, умели и попраздновать.
Ранним утром к железнодорожному составу подали несколько десятков конных подвод. Погрузились, и обоз тронулся в путь.
В шестидесятых годах мне целых шесть лет довелось учиться в Тюменском педагогическом институте. В то время я уже знал о том, что долгий путь скитаний моих родителей начался с тюменской земли. Немного изучив город, я решил проследить путь, по которому отправились мои родственники в 1930 году. Для четырёх из них: деда, бабушки и малолетних детей Пети и Кости, путь этот стал последним. Следы их затерялись в безбрежных таёжных пространствах к северу от Тобольска.
Так вот, желая хотя бы мысленно прикоснуться к судьбам дорогих мне людей, однажды я пришёл на тюменский железнодорожный вокзал. В шестидесятых он хранил облик тридцатилетней давности - одноэтажное кирпичное здание с претензией на оригинальность архитектуры. Тесная привокзальная площадь. Чтобы попасть к началу Тобольского тракта, надо было проехать от вокзала деревянный мост, перекинутый через довольно глубокий овраг, бывший некогда руслом одного из притоков Туры, на берегах которого и была основана крепость Тюмень. Далее путь шёл по нешироким улицам, застроенным в основном деревянными зданиями. Меня поразили красота и изящество наличников окон, вырезанных из дерева.
Розы, дубовые листья, затейливые узоры нигде не повторялись. Ни до, ни после я нигде не видел таких наличников.
И вот мимо такой красоты, которая, несомненно, должна была обозначать благополучие обитателей домов с резными наличниками, проезжал обоз с переселенцами.
* * *
Ну вот уже Тюмень осталась позади. По обе стороны дороги простиралась немереная никакими верстами тайга. Ехали несколько дней. В сёлах останавливались только с наступлением темноты, чтобы покормить лошадей и дать им отдохнуть. Жители деревень неохотно пускали на ночлег переселенцев, но с ними никто особо и не считался. Конвоиры действовали именем советской власти.
В Тобольске всех разместили в длинном бараке с двухъярусными нарами и двумя большими печами в торцевых частях здания. На следующий день началась "сортировка" людей. Только единицам молодых женщин с грудными детьми было позволено до весны пожить на месте, но не в самом городе, а в окрестных деревнях. Остальных повезли дальше на север, включая и детей. Маме было позволено поселиться в татарской деревне недалеко от Тобольска. Со слезами она расставалась со свёкром и свекровью и с их детьми восьми и одиннадцати лет - Петей и Костей. Это было их последнее расставание. След, увезённых на Север переселенцев, навсегда затерялся во времени и пространстве. Все мои попытки проследить судьбу своих родственников ни к чему не привели. Предположительно все они перемёрзли в первую же зиму.
Много лет спустя мне довелось познакомиться с человеком, которого репрессировали в четырнадцатилетнем возрасте. Вина его состояла в том, что он был сыном раскулаченного бессарабского крестьянина. Он отбывал своё наказание где-то на севере Тюменской области на лесоповале. Так вот он рассказывал, что лесозаготовители не раз натыкались в дикой тайге на давно заброшенные бараки. Когда и кто в них жил и почему они были оставлены, навсегда останется тайной. Предполагаю, что где-то в северной глухомани в таком же вот бараке оборвалась жизнь моего дедушки Максима, бабушки Ефимии и их малолетних деток Пети и Кости.
* * *
Екатерина обошла уже несколько изб пригородной татарской деревни. Их обитатели, главным образом татары, и слушать не хотели, чтобы пустить женщину да ещё с грудным ребёнком под свой кров. Уже ближе к вечеру остановилась у невзрачной избёнки на краю деревни. В заснеженном дворе хозяин набрасывал на сани навоз.
- Добрый человек, - тихо обратилась к нему Катерина, - Христа ради, пусти переночевать. Дочка у меня совсем замёрзает.
- Много вас нынче ходит, - не отрываясь от дела отозвался хозяин.
Женщина не уходила. Беззлобный тон мужика, орудовавшего вилами, видимо, вселял надежду. А то, что он отказывает, так это скорее для порядка. В самом деле в Тобольск едва ли не каждый день доставлялись всё новые и новые партии раскулаченных.
- А что делать умеешь, выдержав паузу, неожиданно поинтересовался мужчина.
- Всё умею, хозяин, - сразу оживилась Катерина. - За скотиной ходить, стирать, готовить, дрова колоть. С детства приучены.
Ладно уж. Баба у меня захворала. По дому управляться некому, - согласился хозяин. - Только, слышь, за работу у меня нечем платить. Харчами буду рассчитываться.
Прошли в избу. Катерина сразу отметила её запущенность. Здесь давно не белили печь, не скоблили пол, не мыли окон.
- Вот помощницу привёл, - неизвестно к кому обращаясь, представил Катерину хозяин.
- Да ей самой помогать надо, - донеслось откуда-то сверху.
Только теперь Катерина заметила на печи пожилую женщину, которая с любопытством рассматривала "помощницу". Хрупкая, небольшого росточка Катерина, видно, не внушала доверия, как работница.
- Я всё по дому могу делать. В крестьянстве выросла, - снова напомнила о своих достоинствах Катерина.
Вечером за ужином Иван Игнатьевич Шубин подробно расспрашивал Катерину, кто она, откуда и как оказалась в Тобольске. Он искренне посочувствовал. О себе же сообщил коротко, что они со своей женой Варварой живут вдвоём. Она давно и, должно быть, безнадёжно болеет. Последнее время даже с печи не встает. Порешили на том, что квартирантка будет выполнять всю домашнюю работу, а за это она и её маленькая дочка будут всегда накормлены. Лучшего Катерина и не ожидала и благодарила Бога, что он послал ей такого доброго человека.
* * *
В сплошных домашних делах прошла зима. Мама, как только устроилась домработницей, написала письмо в Красноярку своему отцу Николаю Михайловичу Чугаеву. Вскоре и ответ пришёл. Отец писал, что его хотя и разорили, высылать из деревни не стали, разрешили жить в собственном доме. Сообщал и о том, что мой отец Михаил Соколов бежал из мест заключения, но как только появился в Красноярке, его сразу обнаружили и препроводили к месту отбывания, наказания. "Весной, если буду жив, - писал далее Николай Михайлович, - приеду в Тобольск повидаться."
Весной, как только вскрылся Тобол и Иртыш, раскулаченных начали доставлять в Тобольск и далее на Север пароходами. Катерина узнала, когда прибывают суда и постоянно ходила на пристань, где к каждому приходу судна собирались толпы народа. Здесь нередко случались самые неожиданные встречи земляков и родственников. Тех, кто уже обосновался в Тобольске или его окрестностях, с теми, кого везли дальше на север. Пережила такую чудесную встречу и Катерина.
Был уже конец мая, когда пришёл очередной пароход. Катерина с малюткой-дочерью оказалась в толпе встречающих и просто любопытствующих людей, и вдруг она слышит до боли знакомый голос. Мужчина спрашивал у толпы, не знает ли кто, где проживает его дочь Катерина с маленьким ребёнком,
- Тя-а-а-тенька-а-а! Только и могла крикнуть Катерина, - И тут же оказалась в крепких объятиях Николая Михайловича. Но ещё больше поразило то, что вместе с тятенькой приехал и муж Катерины. Михаилу Соколову снова удалось бежать прямо с этапа и теперь, будто стремясь загладить свою вину перед молодой женой, решил похитить и её, чтобы скрыться от преследований.
Уже на квартире у Щубиных долго обсуждали план побега,
- Билеты на пароход у нас куплены заранее. - Говорил отец. - Часа за два до отхода я как отец с Валей на руках вроде погулять пойду. Тятя возьмёт твой узелок и тоже уйдёт. Ты выйдешь из дому с пустыми руками. Мало ли куда пошла. Встречаемся у пристани.
Всё так и происходило. Не знаю уж, как удалось отцу договориться с кем-то из пароходной команды, что всех троих беспрепятственно, без предъявления каких-либо документов пропустили на судно. Более того, маму с Валей заложили мешками так, что обнаружить её было просто невозможно. Предосторожность не была излишней. Все знали, что тобольский комендант имел обыкновение лично проверять все уходящие на юг пароходы, вылавливая таким образом потенциальных беглецов. На этот раз комендант не нашёл ничего подозрительного, и в установленное время пароход дал отвальный гудок.
В то время родной брат моего деда Леонтий Чугаев, бежав из Красноярки, устроился на Алтае в каком-то зерносовхозе. Писал в деревню, что там есть работа и можно устроиться с жильём. Туда-то и направились беглецы сразу же. как только сошли на пристань в Тюмени. А потом было семь лет беспрерывных скитаний по Сибири, Казахстану, Башкирии. Отец, наученный опытом, боялся подолгу оставаться на одном месте. В 1937 году мои родители, уже с двумя детьми - Валей и Толей оказались в Копейске, где купили полуземлянку в одну комнату и под дерновой крышей на окраине города, называемой Бойковой заимкой. Здесь я и родился 9 мая 1938 года.
Картинка из детства
Многие картинки из жизни на Бойковой заимке помнятся с удивительными подробностями. Вот одна из них. Ясным июньским утром отец вошёл в сарайчик, что лепился к тесным сенцам нашей хатёнки, пошарил рукой где-то под застрехой и вынул на свет небольшой продолговатый свёрток, густо обросший жирной паутиной и пылью. Только в тех местах, которых коснулись пальцы, глянцево поблескивала бумага.
Отец осторожно, словно боясь разбить завёрнутое в бумагу, распеленал сверток и извлек из него косу. От долгого бездействия металл потемнел, однако ржавчине не поддался. Лишь кое-где пятнами запекшейся крови багровели её следы. Отец стёр их ветошкой, осторожно клюнул по лезвию прокуренным до желтизны ногтем. Коса отозвалась чистым, тягучим звуком. Я с любопытством уставился на отца.
- Папка, что это у тебя так поёт?
- Коса, сынок,
- А почему она поёт?
- Радуется, стало быть, что вспомнили про неё, что на покос скоро поедет.
- На какой покос?
- Ну, стало быть, травку косить, коровку кормить.
- Какую коровку?
- Ну, которая молочко даёт, чтобы малых деток кормить.
Вскоре отец устаёт отвечать на мои бесконечные вопросы. Он возвратился в сарай, выволок из тёмного угла большой берёзовый чурбан с приделанной к нему крохотной наковаленкой.
- Беги к матери, пусть молоток даст. Папка, мол, косу отбивать будет.
- Как отбивать?
- Ты сначала принеси, потом сам увидишь.
Я в минуту исполнил просьбу отца, потому что и без мамы знал, где лежит у отца инструмент, с загоревшимися глазёнками уселся тут же в дверном проёме сарая: предстояло что-то необычное, чего мне ещё не доводилось видеть.
Отец, не суетясь, вынес чурбак поменьше, поставил его рядом с первым вроде табуретки, сел плотно и удобно обхватил коленями чурбан с наковаленкой и, будто забавляясь, начал частыми и резкими ударами стучать по наковальне, а точнее по лезвию косы. Весёлый звон понёсся через двор, сплошь заросший какой-то низкорослой и плотной травой, через огород на пруд, на берегу которого стояла наша избёнка.
Отец совсем низко склонился над наковаленкой, он близоруко щурил глаза и чему-то улыбался. Мне тоже было необыкновенно весело от этих звуков, радостного настроения отца. Я его ещё никогда не видел таким весёлым и озорным.
- Ты так играешь? - Не удержался я от очередного вопроса.
- Играю, - согласился отец. - Пойди и ты поиграй.
Мне быстро наскучило однообразное занятие отца и я шмыгнул в огород. Там было много интересного. На грядках росла всякая травка, из которой позже появлялись маленькие, покрытые пушком огурчики, сладкие, хрустящие стручки гороха, будто в зелёных футлярчиках, выстланных внутри пушистой "ватой" поспевали бобы. На огороде всё лето порхали бабочки, стрекозы. Вот только жаль, что здесь не разрешалось гоняться за ними, чтобы не потоптать грядки.
Самое интересное ожидало меня в конце огорода. Там начинался, буйно заросший осокой и рогозой, пруд. Среди зарослей кое-где темнели блюдца чистой воды. К одному из них был проложен дощатый мостик. Я ложился животом на прогретые летним солнцем доски и подолгу мог наблюдать за тем, что происходило в воде.
Под мостиком было мелко, и солнечные лучи без труда достигали дна, преломляясь, играли под водой золотыми бликами. Я зачарованно смотрю на эту игру света, на странные существа, которые снуют в воде. Вот, извиваясь, проплыла маленькая черная змейка. От сестры я уже узнаю, что это пиявка и её следует бояться, потому что, если её прилепить к ноге или животу, она начнёт пить кровь. Красными искорками сновали в разные стороны какие-то маленькие мошки. А иногда, если лежать очень тихо, под мостиком проносилась стайка мелких рыбёшек.
Весной, когда пруд очищался ото льда, на его поверхности начиналась дивная игра солнечных бликов. На улице в такую пору было ещё холодно и сыро, поэтому я мог наблюдать за всем происходящим на пруду только из окна. Иногда там садились птицы или проплывала лодка, но больше всего меня всё-таки занимала игра солнечных зайчиков на воде. Это было так красиво и празднично.
- Что это такое? - спрашивал я у мамы.
- Должно быть, золотые рыбки играют, - серьёзно отвечала мама.
И вот теперь, лёжа на мосточке, наблюдая суетящихся внизу рыбок, я искал среди них золотую. Временами, отвлекшись от воды, я снова вслушивался в звуки, доносившиеся со двора и моё сердце сжималось от счастья: "Как хорошо папка играет молотком". Но вот уже моё внимание переносится на другое, не менее значительное событие: по пруду медленно плывёт небольшая с низкими бортами лодка. Когда гребец опускал вёсла в воду, вокруг начинали играть стаи "золотых рыбок",
- Дяденька-а-а! - Озорно кричу я. - Поймай мне золотую рыбку-у-у!
Я даже удивился своей смелости. А ещё больше тому, что дяденька пообещал мне это сделать:
- Сейчас попробую-ю-ю! - Прокричал он в ответ.
Человек в лодке оставил вёсла, взял сачок и начал усердно загребать им воду.
- Пойма-а-ал? - То и дело справлялся я.
- Не-е-е-т, - отзывался рыбак, - почему-то не ловится. Поймаю в другой раз
- Ладно-о-о! - Великодушно соглашался я и был совершенно уверен, что уж на следующий-то раз дяденька поймает для меня золотую рыбку.
* * *
Михаил с наслаждением занимался ставшим уже забываться делом. Под точными ударами молотка коса постепенно расклёпывалась до толщины жала бритвы. Этого он сейчас добивался. Не заметил, как за забором выросла голова соседа и земляка Егора Плетнёва.
- На покос знать-то собрался, Миша, шумишь на всю заимку, - дал о себе знать Плетнёв. Но ответа не получил и, уже сердясь, спросил погромче:
- Кошку что ли сеном-то кормить станешь?
Михаил только обменялся взглядом с соседом, но ответом не удостоил.
Дал понять, что всё слышал, но отвечать на глупые вопросы не желает, и ещё ниже склонил над наковальней свой рыжеватый, немного вьющийся чуб. Плетнев ещё постоял с минуту, погонял самокрутку из одного уголка своего волосатого рта в другой и так же тихо, как появился, исчез.
Плетнёв задел Михаила за самое больное. Несколько лет назад после долгих скитаний по Сибири, Казахстану и Уралу они с мамой и уже двумя малыми детьми наконец бросили якорь на земле Челябинских угольных копей - ныне город Копейск. В первую очередь мечтали купить какую-нибудь избёнку, а за ней - корову. "Ну какой ты хозяин, если у тебя на дворе даже коровы нет", - размышлял Михаил Максимович. В свою деревенскую бытность у Соколовых было в достатке земли, всякой живности несчётно.
- Когда я вышла к Соколовым в дом, - много позже рассказывала мне мама, - они были зажиточными. Только коров держали восемь голов, много лошадей. А уж овечек и птицы, даже и не скажу, сколько было, у них. Имели свои машины: молотилки, сеялки, косилки. Всю домашнюю работу выполняли своими силами, только на молотьбу хлеба нанимали несколько работников. Щедро платили им хлебом, питались с ними за одним столом. А если им была нужна помощь машинами, то и в этом не отказывали. Отцов отец, Максим Иванович, сам управлял машинами. Работать он умел. Выходил обычно босиком, распояской, ловко брался за любое дело, подбадривал других.
Теперь лишённый всего этого хозяйства, Михаил испытывал жгучее неудовлетворение. Свою работу на конном дворе одной из торговых организаций города, хотя и любил, но считал забавой. Отработал каких-то восемь часов, зима ли, лето - и все дела. Первые годы мотались по частным квартирам, там без своего хоть маломальского хозяйства было ещё тошнее. Теперь вот хоть забор подправит, двор подметёт, крышу подновит - всё дела какие-то. А Бог даст, может и корову удастся купить. Но мечтам отца не дано было осуществиться. Началась война.
5. Мехоношины
Род Мехоношиных исконно Уральского происхождения. Семья же, о которой мы собираемся рассказать, происходит из селения Качкар Челябинской области.
В конце 20-х, в начале 30-х годов, когда по всей России покатилось опустошающее колесо раскулачивания, сотни тысяч крестьян были вынуждены сниматься с родных мест и искать для себя новой доли. Не обошла беда стороной и крепкого кочкарского крестьянина Романа Мехоношина. Старшие сыновья, которые уже обзавелись своими семьями, разбрелись кто куда.
Павел Романович, в семье которого было шестеро детей, решил поискать счастье на Челябинских копях (в Копейске). Знающие люди сказывали, что на тамошние угольные шахты берут народ без разбора. Погрузив всё самое необходимое на крестьянскую телегу, семья отправилась на копи. Но, правда говорят беда не приходит одна. Мало того, что родовое гнездо Мехоношиных было разорено Советами, им ещё раз было суждено пережить невозвратные потери. В пути под городом Миасс при переправе по ещё неокрепшему льду пруда, повозка с домашними пожитками с лошадью вместе ушла под воду.
Павел Романович и его супруга Степанида Фёдоровна успели только ребятишек спасти от неминуемой гибели. Поняв, что никто им уже не поможет, побрели бедняги на железнодорожную станцию в надежде уехать на копи с какой-нибудь оказией.
Через двое суток они вместе с другими искателями лучшей доли оказались на копях. На этот раз Павлу Романовичу повезло больше. Его сразу же взяли на шахту 7 8 горнорабочим забоя. Вчерашний хлебопашец быстро освоил горняцкое ремесло и вскоре был замечен шахтным начальством, как старательный и покладистый рабочий. Может быть, именно поэтому в скором времени семье Мехоношиных предоставили комнату в казённом доме по улице Кузнецова.
В семье Павла и Степаниды было около десяти душ. Одни рано умерли, а шестеро детей выжили. Старшим был Николай за ним шёл Иван, а старшей из дочерей была Александра. Следом за ней появились Анна, Мария, Раиса.
Всю эту ораву надо было прокормить, одеть и Мехоношин старший трудился изо всех сил. Это было замечено шахтным начальством. Редко, кто мог за смену нарубить в тесном забое больше, чем Мехоношин. На своей шахте 7 8 стал как бы продолжателем дела знаменитого донецкого шахтёра Алексея Стаханова. Тот умудрился за смену выдать на гора более ста тонн угля. Такого рекорда страна ещё не знала. На всех угледобывающих и других промышленных предприятиях развернулось мощное стахановское движение. Его последователей и стали называть стахановцами. Они были настоящими героями трудового фронта. В этом ряду славных тружеников был и Павел Мехоношин,
До недавнего времени в краеведческом музее города Копейска хранился (а может быть и теперь хранится) стахановский билет Павла Мехоношина. Как награду за героический труд получил Павел просторную и благоустроенную, по тем временам, квартиру по улице Сутягина, 6. Она состояла из двух помещений по 32 кв. метра в одном из которых находилась огромная русская печь. Для постоянного поддержания тепла в доме была сложена круглая голландская печь. В доме было шесть таких квартир. Каждая имела отдельный вход, просторный коридор с кладовой и туалетом. А во дворе для всяких хозяйственных нужд были построены сараи с сеновалами. Тут же был и небольшой земельный участок.
Супруги Мехоношины по первости держали даже корову. Так что овощами и молоком семья обеспечивала себя сама.
Свою копеечку в семью приносила и супруга Павла Романовича - Степанида. Она не брезговала никакой работой: стирала людям бельё, досматривала за чужими детьми, работала техничкой в магазине. Так вот и подняли всех шестерых и вывели в люди.
О старших детях Мехоношиных - Николае и Иване сохранились отрывочные сведения. Николай в конце 40-х годов принимал участие в событиях на озере Хасан. Первого пороху политрук Мехоношин понюхал в стычке с японскими самураями. Известно, что не очень удачно складывалась его семейная жизнь.
В молодости он полюбил дочь одного богатого непмана. Молодые вскоре поженились, но счастье длилось недолго. Политруку Красной армии негоже было даже заводить знакомство с "буржуями".
В части, где он служил, вопрос был поставлен ребром: или выложить на стол партийный билет и лишиться службы, или. Николай, ради "мировой победы коммунизма" пожертвовал личным счастьем. Позже он женился на простой бедной девушке Клаве из рабочей семьи. Все годы его нелёгкой военной службы Клавдия находилась с ним, разделяя неуют и тесноту казарм и военных городков. А когда началась Великая Отечественная война, Николай ушёл на фронт в первые её дни. Израненный и контуженный, но живой в конце войны он вернулся в родительский дом, где его ожидала верная его жена и подруга Клавдия Фёдоровна.
Фронтовому политруку предложили место в городском комитете партии, где он долгие годы работал лектором. И тут же рядом с ним, так же на партийной работе трудилась и Клавдия Фёдоровна. Она умерла в начале 60-х годов. Не долго её пережил и Николай Павлович.
Ещё меньше известно о судьбе Ивана. Он так же с первых дней войны был призван в армию и с тех пор от него не поступило никакой весточки. Только позже пришла из военкомата официальная бумага о том, что боец Иван Павлович Мехоношин пропал без вести. Его жена Наталья осталась с двумя детьми - Ольгой и Германом. Они благополучно дожили до пенсии.
* * *
В один из воскресных дней, когда большая семья Мехоношиных собралась за обеденным столом, глава её Павел Романович пустился в рассуждения.
- Вот скоро на пенсию пойду, - начал он. - На днях подходил представитель шахткома и сказал: - Готовься. скоро провожать тебя будем на заслуженный отдых, как настоящего стахановца.
- Ну вот уйду я с шахты и никто о Мехоношиных там и не вспомнит. Ваньку и Кольку в шахту пирогом не заманишь, они на заводе нужнее. Уголёк рубить и без грамоты можно, а на заводе нужны ребята головастые. Пусть там и работают, я разве против. Выходит, Александра, тебе продолжать моё шахтёрское дело.
- Ты что, тятя, - живо отозвалась старшая дочь. На шахте так страшно. Да и какой из меня шахтёр.
- Да ты погоди со своими страшилками-то. В забой тебя никто не возьмёт больно маленькая. А вот в шахтной столовой я тебе уже присмотрел место. Будешь работать в буфете. Я это уже обговорил с заведующей столовой. Грамоты тебе хватает.
Вот так старшая из дочерей Мехоношиных оказалась на той же самой шахте, в которой, почитай, всю жизнь и здоровье отдал её отец.
Работа не сильно тяготила Сашу. В рабочее время редко кто заходил в буфет. Правда, в обеденный перерыв у прилавка было людно. Кто запасался куревом, другие, особенно после получки, покупали гостинцев для детей.
Среди постоянных посетителей буфета Саша приметила высокого черноглазого чубастого парня. Обычно он покупал небольшой кулёчек конфет и почти никогда не заговаривал с буфетчицей. Но когда говорил, то было сразу понятно, что он не из здешних. От подружек по работе Саша узнала, что парень приехал с Украины и работает на шахте по электрочасти. Узнала она, что зовут его Василий.
Как-то Василий подошёл и попросил взвесить кулёчек конфет, какие повкуснее.
- Наверное, гостинчик своим деткам?
- Нет, - смутился юноша. - Я не женат. Вечером люблю попить чай с конфетами.
- Такой видный и не женат? - усмехнулась Саша и сама удивилась своей смелости.
- Да не нашлась ещё такая дивчина, которая бы заворожила меня.
- Это какая же такая?
- Ну вот как ты, - смущённо произнёс юноша. Да ты, наверное, замужем?
- Ой, я пока и не думала об этом.
- А если подумать? - вдруг осмелел парень. Вот возьму и напрошусь проводить тебя с работы. Кстати, когда ты заканчиваешь работу?
- Когда как.
- Ну так я к часикам семи и подойду, - не отставал юноша. Так что не прощаюсь. С этими словами парень направился к выходу из столовой.
Саша только теперь поняла, что это начало желанного знакомства. Она с нетерпением ждала окончания рабочего дня. И, хотя, уже примерно как час, никто не заглядывал в буфет, она не уходила. Вот тогда-то и появился в дверях Василий. Он уже успел переодеться в чистый костюм и был при галстуке. Он попросил Сашу взвесить самых дорогих конфет. А когда она ему протянула кулёчек, он отстранил его рукой и сказал: - Это тебе на дорожку. Ведь, наверное идти-то далеко?
- Не близко. Считай до самого центра города,
Саша поблагодарила юношу: - Ой, зачем такие дорогие конфеты?
- От всего сердца, - шутливо ответил Вася. А я уже знаю, как вас зовут.
- Как же?
- Сашенька.
- Ой, а меня ещё никто так не называл.
- Разреши, я буду называть тебя именно так.
До города путь был неблизким. Какое-то время шли молча, но Саша исправила эту неловкость и спросила:
- Говорят, вы приехали с Украины, это очень далеко?
- Трое суток поездом.
Они вышли с шахтного двора. Вечерело, хотя на дворе была уже ранняя весна. Саша говорит:
- Вы иногда как-то чудно говорите. Хлеб называете - хлиб, а сахар - цукор, конфетки - цукерки.
- Так они называются по-украински,
- А как по-украински - луна?
Над шахтным терриконом, всё более набирая свет, поднималась ущербная луна.
- Это - мисяць.
- А небо?
- Нибо.
- Вот как просто. Нужно букву - е, поменять на - и, и вот и будет по-украински.
- Ну, не совсем так просто.
- Вот, что у тебя на голове?
- Косынка.
- А по-украински - хустка.
- Или, что вот на тебя надето?
- Платье.
- А по-нашему - сукня.
- Совсем даже не похоже, - рассмеялась Саша.
Так они шли, весело болтая. Василий всё это время держался чуть в стороне. Но, когда они вышли в открытое поле, он приблизился и осторожно взял девушку за локоть.
- Сашенька, давай на ты.
- Ну, вы такой. - начала было Саша.
- Какой такой?
- Ну, культурный, при галстуке, в общем не как другие парни.
- Одежда ещё ни о чём не говорит. А чем лучше те другие парни?
К концу пути они и не заметили, как перешли на ты. На улице Сутягина они остановились против одноэтажного шестиквартирного дома,
- Ну вот, мы и пришли, - повернулась лицом к провожатому Саша. - Мне пора домой.
- Может ещё погуляем или хотя бы постоим здесь?
- Нет, нет, - решительно запротестовала девушка. - Тятя у меня очень строгий. Если приду поздно - попадёт.
- А кто твой батька?
- А ты разве не знаешь? Павел Мехоношин.
- Мехоношин? - поднял густые брови Василий. Он же на шахте известный человек. Его часто на собраниях выбирают в президиум. Значит ты - Сашенька Мехоношина?
- Мехоношина, - отвечала она.
- А твоя фамилия?
- Мои деды и батьки были Гончары. Значит и я Гончар.
Василий было попытался приобнять девушку, но она ловко вывернулась и смеясь побежала к крыльцу своего дома.
Саша хоть и старалась прийти домой вовремя, но всё же чуточку задержалась.
- Что-то ты, Александра запаздываешь? - Встретил её вопросом отец.
- Да тут. замялась девушка.
- Ну говори - что тут?
- Тятя, меня провожал один парень, - решительно призналась Саша
- Наш шахтный или какой со стороны?
- Наш, тятя. Может ты его и даже знаешь. Такой высокий, красивый.
- Зовут-то как твоего красавца?
- Василий Гончар,
- Ну-у-у, - протянул Павел Романович. Как не знать? Механик участка ВШТ. Большой начальник.
- Ой, а он мне об этом ничего не говорил.
- Вот и хорошо, значит не брехун. Другие сначала о себе сказки рассказывают, а уж потом пристают. Скромный значит, - заключил отец, - самостоятельный.
Этой ночью Саша долга не могла уснуть. Перед ней, как наяву стояли большие чёрные глаза Василия и смоляные брови.
- Такой большой начальник, и что же это он нашёл во мне? - не давала покоя мысль. Может, просто решил позабавиться? Нет уж. Со мной такой номер не пройдёт.
6. Александра
Прошло, наверное, уже больше года, как молодые люди узнали друг друга. Не было вечера, чтобы Василий не проводил Сашу домой. Один только раз, когда на шахте стряслась большая беда - в забое отрезало большую группу горняков. Василий не смог проводить Щуру. На шахте был объявлен аврал. Со всего угольного бассейна съехались горноспасатели. Вызволить шахтёров кратчайшим путем оказалось невозможно, Кровля обрушилась на большом отрезке лавы. Разборка завала заняла бы не одни сутки. Было принято решение пробурить скважину с поверхности земли и через него обеспечить пострадавших всем необходимым. В те дни Василий дневал и ночевал на шахте и только изредка забегал в буфет, чтобы наскоро перекусить. Саше показалось, что он осунулся и будто ещё сильнее потемнел. С Божьей помощью на третьи сутки удалось вызволить горняков из плена. Некоторые из них едва держались на ногах, а других выносили на руках. Среди пострадавших оказался и Павел Романович. Его в самом начале аварии придавило стойкой. И только каким-то чудом товарищам удалось вызволить Механошина и вытащить в безопасное место. Сам Павел Романович двигаться не мог. У него была сломана нога. После завала он долго лечился, а потом его проводили на пенсию. А память о тех злополучных днях жила до последних дней горняка. Он хромал до конца своей жизни.
В один из дождливых вечеров Саша и Василий возвращались с работы вместе. Когда подошли к дому на Сутягина, дождь уже хлестал, как из ведра. Василий уже совсем было собрался уходить домой, но Щура удержала его.
- Куда же ты в такой-то ливень? Идем постоим возле нашего сарая, может и дождь кончится.
С одной стороны стенка сарая была совершенно сухая, дождь туда не попадал. Там и приютились влюблённые.
Неведомо, по каким уж таким неотложным делам, пошёл в сарай Павел Романович.
- Это что же тут у меня за сторожа стоят? - наигранно удивился Мехоношин. - Моё добро караулите? О! Да никак Александра?
- А это кто с тобой?
Василий сделал шаг вперёд навстречу Павлу Романовичу.
- Узнаёте?
- Ну как не узнать, Василий Максимович. Очень даже приятно. Проходите в дом, гостем будете. Чего под дождём-то мокнуть,
В тот вечер Василий Гончар впервые переступил порог своей будущей квартиры.
К ночи дождь разошёлся пуще того и как не пытался уйти Василий домой, Мехоношин стоял на своём.
- В этакую непогодь хозяин собаку во двор не выгонит, а тебе, почитай семь вёрст киселя хлебать, пустырями да разрезами. Теперь там так развезло, что и ползком не пролезешь.
Саша не знала куда девать себя от смущения и ушла в другую комнату. А мужчины остались в кухне. Павел Романович велел раздуть самовар. Вскоре на столе появились чашки, вазочки с печеньем и конфетами, земляничное варенье. К столу присели Степанида Фёдоровна и Саша. Младшие сестрёнки остались во второй половине и иногда с любопытством подглядывали из-за дверных штор. А кто посмелее находили какое-то заделие, чтобы прошмыгнуть через кухню в сени, кося глазами в сторону гостя. Чаепитие шло молча и это ещё больше угнетало Сашу. От неловкости она не знала куда деваться. Да и Василий только и делал, что помешивал ложечкой чай, ни к чему не прикасался.
- Ну, - нарушил молчание хозяин застолья, - у нас так чай не пьют. Неси-ка Степанида свою стряпню. Степанида Фёдоровна с готовностью выскочила из-за стола, будто только и ждала того. Благо сегодня до свету протопила русскую печь, будто ждала гостей. По части стряпни Степанида была большой искусницей. Тесто у неё всегда выходило лёгкое, воздушное, потому и разные постряпушки: шанежки, пирожки, ватрушки получались на славу. Хозяйка положила на поднос самые пышные, румяные выпечки.
- Давай, Василий, нажимай, небось давно домашнего не ел, - пригласил гостя Павел Романович. - Всё по столовым да по буфетам, а там какая еда? Набьёшь полное брюхо, а сытости никакой.
Видно было, что гость с великим удовольствием принялся за домашнее угощение. А Саша так и не прикоснулась ни к чему. Ей не терпелось выскочить из-за стола и убежать в горницу, где её с нетерпением ожидали все три сестрички.
Павел Романович давно заметил нетерпение старшей дочери:
- Ну пойди уж, Шура. Вижу тебе совсем уж не до чая.
Сославшись на какие-то неотложные дела, покинула застолье и Степанида Фёдоровна.
- Ну и мне пора, - привстал было гость.
Нет-нет, Василий Максимович, - поднял руку Мехоношин. Думаю нам самое время обговорить кое-какие дела.
- Да я и сам собирался, Павел Романович, подойти с разговором. Василий, конечно, догадывался о каких делах собирался поговорить Мехоношин.
- Ну вот и хорошо подбодрил его хозяин застолья. Но прежде Вася, хочу спросить тебя кое о чём. Можно я вас буду называть просто Василий?
- Конечно-конечно, Павел Романович.
- Так вот, Василий. Серьёзно ли у вас с Щурой? Ты - начальник, а она всего-то буфетчица.
- Для меня это не имеет никакого значения.
- Ну-ну, сам был молодым. Для меня тоже тогда только одно имело значение.
Василий густо покраснел.
- Мои планы куда серьёзнее, Павел Романович. Мне Саша давно уже нравится. Да и она ко мне будто не равнодушна.
- Стало быть, дело к свадьбе идёт?
- Хочу просить вашего со Степанидой Фёдоровной разрешения.
- Ну а Щура-то как?
- За неё решать не могу. Но, кажется, и она ко мне тянется.
- Это уже другой разговор. Если это действительно так, то с дочкой я сам поговорю. Как бы подвёл итог беседы Павел Романович. - А в общежитие я тебя сегодня не пущу. Вон как барабанит по окнам. Изба у нас большая и тебе места хватит.
- Ты бы, Вася, что-нибудь рассказал о себе, о своих родителях, где работал до нашей шахты.
- Вообще-то много и рассказывать нечего. Весь наш род Гончаров, как я слышал, жил в селе Верхняя Сыроватка.
- Верхняя Сыроватка? - переспросил Павел Романович и, поморщив лоб, добавил: - Не слыхал про такую деревню. В каких это краях будет?
- На Украине, в Сумской области.
- Вон как, из тёплых краёв выходит.
- Не то, чтобы теплых, а разная фрукта у нас растёт.
- Кто же теперь остался в деревне?
- Мамо и тато. А с ними мой старший брат Михаил.
- А что же тебя-то потянуло в наши неприветные края?
- Длинная история, Павел Романович.
- А нам куда торопиться-то. Покалякаем, самовар ещё не остыл.
- Мои батьки Максим Петрович и Галина Васильевна с малых лет крестьянствовали, а потом на земле стало работать невмоготу. Налоги задавили, да и саму землю стали отбирать. Вот я тогда и подался на заработки в Донбасс. Там, рассказывали знающие люди, хорошо платили и жильё какое-нибудь давали. Только меня не приняли, не было 18 лет. Чтобы не возвращаться в семью ни с чем, с такими же, как я ребятами, поехали в Мариуполь, там легче было устроиться на завод.
- Выходит, заводской парень?
- Отработал там три года, а потом призвали в армию. Служил в Монголии, в политотделе кавалерийского полка. Но не долго. Вскоре послали учиться на радиста. Всего же в армии прослужил три с половиной года. Там же познакомился с политруком Яшуковым Андреем Михайловичем. Он был родом из Копейска и, когда пришла пора демобилизоваться, пригласил меня на шахты. Правда сначала пришлось работать горноспасателем. Но вскоре по решению парткома горноспасательной части меня перевели на работу электриком. Так я и оказался на шахте 7 8. И опять же по рекомендации партийной организации шахты меня выдвинули на должность механика участка ВШТ (внутришахтного транспорта).
- Партийный значит. Это хорошо, Василий. Порядки у вас строгие, никакой баловства не позволите. Выходит, живёшь в общежитии, питаешься в столовой, стираешь на себя сам. Не дело это. Я тебе своё слово сказал, а с Александрой решайте сами, хватит вам прятаться под сараем. Женитесь и живите на здоровье.
7. Не прощу
Счастливей пары, казалось, на свете не бывает. Из дома на работу и с работы домой Александра и Василий ходили только вместе. Да и на дню не один раз он забегал к ней в буфет повидаться и тайком поцеловать. На шахте это, конечно все видели. Кто-то искренне радовался за них, но находились и завистники, вернее завистница - Тоня Мыльникова, работница бухгалтерии. С первых дней, как только появился Гончар на шахте, она начала присматриваться к нему. Он сильно отличался от местных парней: и высоким ростом и какой-то нездешней красотой. Чёрный, как смоль чуб и брови, а под ними такие же тёмные с широким распахом глаза. Отличался он и своим говорком, вставляя в речь вроде бы и русские, но не совсем понятные слова. Вежливый, обходительный, да дурных слов от него никто не слышал, и что уж совсем выделяло Гончара из общей массы - он не пил и не курил.
Семейному счастью молодых Гончаров, казалось, конца не будет. Около года спустя после свадьбы в семье прибыло. Появилась на свет дочурка. Её нарекли Лидией. Теперь Александра всё время находилась дома. Василий напрочь запретил ей выходить на работу, пока не подрастёт дочурка. Ещё через год Саша вновь забеременела. Теперь и вовсе было не до работы, хотя она очень скучала по шахте, по подругам, многочисленным знакомым.
Как-то ранней осенью она не выдержала и пошла на шахту. Благо для этого была подходящая причина: надо было получить декретные.
- О! Кто к нам пришёл! - На весь вестибюль закричала Валя Мырцева. Это она сменила Александру за буфетной стойкой.
Она принялась целовать и тискать подругу.
- Ну, давай рассказывай!
- Тише ты Валюха. Что ты меня так мнёшь. Я ведь не простая.
- Что же ты Саша, матерью героиней хочешь стать?
- Героиней не героиней, но второго ребёнка надо. Вася хочет мальчика. Говорит надо, чтобы род Гончаров не прерывался.
- А ты знаешь, подруженька. - Она вдруг поперхнулась и даже изменилась в лице.
- Что знаешь? - насторожилась Саша.
- Да это я так. Хотела сказать, что нам в буфет дают ещё одну работницу.
- Валюха, ты что-то не то хотела сказать. Уж заикнулась, так договаривай.
- Не знаю, как и сказать. А может об этом и вовсе говорить не надо. От недоброго предчувствия сердце Саши тревожно сжалось.
- Нет уж, Валюшка, ты всё-таки договаривай. Не от тебя, так от других я всё узнаю.
- Это правда, вся шахта говорит о том, что Тонька Мыльникова ухлестывает за твоим Василием. Готова ему на шею повеситься.
- А он-то что? - опустошённо выдохнула Александра.
- Да он будто её не замечает на людях-то. Да слышала недавно от бухгалтерских, будто он кулёчек конфет ей подсунул. Да мало ли, что наговорят.
- О чём ещё тут вся шахта знает?
- Да что ты, подружка, разволновалась-то так. На тебе прямо лица нет. ты что не знаешь, поговорить-то, особенно наш брат, очень любит. Да больше-то судачат не по делу, а из зависти. Опять же по слухам, будто он провожал Тоньку-то.
Не помня себя, Александра вышла из буфета. "Кулёчки, провожанья" - колотилась мысль, с этого всё и начинается. "Нет, Васенька, со мной такие игрушки не пройдут".
Будто в полубреду она добралась до дому. Едва переступив порог, подхватила на руки Лидочку и залилась слезами.
- Сиротиночка ты моя!
- Ты что? - проворно не по годам выскочила из кухни Степанида Фёдоровна. Эт-то что запричитала, доченька? С Василием что?
- С Василием, - оборвала её Саша. С вашим любимым ненаглядным зятьком.
- Да говори ты толком, на шахте что?
- На шахте, на шахте, - смахивая слёзы, сердито подтвердила Александра.
- Придавило?
- Нет, маменька, он придавил.
- Ну что ты несешь-то, скажи толком.
- Толком? С Тонькой Мыльниковой спутался ваш зятёк и вся шахта об этом знает. Только я, дурочка, целыми днями его из окошка выглядываю, да что повкуснее готовлю. Мол, сейчас наш родимый папочка придёт. Мы его встречать будем и кормить.
Степанида Фёдоровна обессилено опустилась на край кровати:
- Да мало ли что люди болтают. Ты сама-то хоть что-нибудь видела? Или с Василием разговаривала об этом?
Александра освободилась от цепких рук дочурки, решительно поднялась и нервно заходила по комнате.
- Не видела, мама. Но чует мое сердце всё так и есть. Я же с самого начала корила себя, дескать не пара я ему, но, правду говорят, что сердцу не прикажешь. А разговор у меня с Василием будет коротким: Собирай чемодан и вон из нашей семьи.
- Да ты что Александра несёшь-то, - всплеснула руками Степанида Фёдоровна, - мало ли что скажут? Завидуют вам. Вы ведь, как два неразлучных голубка. Завидуют, вот и сплетничают. А мы с дедом Василия из дома не отпустим.
- А вот это уже не вам решать, мама.
В тот злополучный вечер, а было это накануне 21-й годовщины Октябрьской революции, Василий пришёл с работы очень поздно. За те часы Александра буквально извелась Она то и дело подступала к родителям со словами:
- Ну вот, видите? Где он теперь? Не знаете? Зато я точно знаю, Тоньку провожает.
В один из таких допросов дверь отворилась и в кухню вошёл Василий. Не раздеваясь он сел на табурет, что стоял у самого входа.
- На 104-м горизонте вагонетки забурились, - устало выдохнул он, Пришлось самому спускаться в шахту.
- Обошлось? - тревожно спросил Павел Романович.
- На этот раз никого не зацепило.
- Значит, вагонетки у вас забурились? - резко вступила в разговор Александра. Сам-то ты, где забурился? Опять Тоньку провожал, конфетами угощал?
Василий весь переменился в лице.
- Щура, ты что такое говоришь?
- Говорю что знаю.
- Что ты знаешь?
- Про ваши шашни с Мыльниковой, Скажешь не угощал её конфетами? Не провожал домой?
- А. Вот ты о чём, - усмехнулся Василий. - Ну проводил один раз, просто по пути было. Она же вот тут рядом живёт по Борьбе.
- Ну вот, ты уже и знаешь, где она живёт. А ещё расскажи, чем же она тебя приворожила?
- Сашенька, да ты серьёзно, что ли?
- Ну вот что, Васенька, хватит нам разговоры говорить. Твой чемоданчик я уже собрала. Забирай и уходи из нашего дома туда, где тебе интересней. Саша вытолкнула в кухню чемодан с пожитками Василия и опрометью бросилась в горницу.
- Не прощу, никогда не прощу. Не хочу быть посмешищем и мишенью для пересудов. Убирайся сейчас же.
Видя смятение Александры, младшие сестры обступили её и залились слезами. Они принялись уговаривать её не прогонять Василия, убеждали какой он хороший и, что всё о нём наговорили зря по зависти и злобе.
Павел Романович, до сего времени не принимавший участия в ссоре дочери с зятем, наконец, не выдержал.
- Цыц вы, - громко прикрикнул он на дочерей. Что вы как по покойнику ревёте. Никуда Василий не пойдёт, здесь его дом.
- Нет уж, тятя! - Александра вырвалась из сестринских объятий, метнулась на кухню и, подхватив на ходу чемодан, выбросила его в сени.
- Уходи, чтобы и духу твоего не было.
- Сашенька, - ещё не веря в происходящее, взмолился Василий. - Сашенька, разве плохо мы жили с тобой?
- Теперь заживёшь ещё лучше.
Павел Романович, поняв, что ссора принимает скандальный характер, решительно отстранил дочь и вплотную приблизился к зятю.
- Вася, - тихо проговорил он. Как отец прошу, ты пойди пожалуй, переночуй в общежитии. А утро вечера мудренее. Норов Александры я знаю. Если что вобьёт себе в голову, обухом не вышибешь. Пойди, Вася, а утром вертайся. Сегодня с ней говорить, только нервы трепать. Завтра праздник, посидим за столом, может и на парад сходите.
Ноябрьский вечер недолог. Когда Василий вышел на улицу Ленина, в окнах уже горели огни, город готовился к празднику. На здании Треста "Копейскуголь", дворца культуры угольщиков развивались красные флаги, пестрели лозунги и плакаты: "Труд в СССР - дело чести, доблести и геройства", и "Славные советские шахтёры ежедневно увеличивайте добычу угля!", "Пятилетку в четыре года". Размером в два этажа, подсвеченный гирляндой электрических лампочек красовался портрет Сталина. Отец народов был изображён сидящим за письменные столом своего кабинета. В левой руке он держал свою неизменную трубку. Глаза вождя лучились какой-то задумчивой добротой.
- Обо всех нас думает, - с умилением подумал Василий, и ему сегодняшняя семейная ссора показалась такой мелочной и незначительной. Он и теперь ещё не верил, что у них с Александрой произойдёт разрыв.
- Вот завтра раненько перед демонстрацией предстану перед ней. Вместе и пойдём на праздник.
В общежитие Василий пришёл к ночи. Ребята встретили его весёлыми возгласами:
- О! Кто к нам пришёл! Давно не заглядывал, как женился. Ну давай, Вася, за стол, мы только собрались поднять стаканы за нашу родимую Октябрьскую.
Гончар не заставил себя долго упрашивать, прошёл к столу и, когда провозгласили тост, решительно взял граненый стакан и, может быть впервые в жизни, залпом опорожнил его до дна. Горячая истома разлилась по всему телу. Он видел, как в его стакан подливают ещё, но лёгкая тошнота уже подступала к горлу.
- Не могу, ребята. Пустите лучше переночевать.
- Ну падай вон на любую кровать, потом разберёмся, - предложил кто-то из сидевших за столом.
Едва коснувшись неразобранной постели, Василий тут же уснул. Очнулся он только утром и зразу не мог понять, где находится. Приглушённые мужские голоса, запах табачного дыма.
"- Максимыча-то поди пора будить" - услышал он знакомый голос электрика Пашкова со своего участка. Ему-то уж точно надо на демонстрацию идти.
Василий открыл глаза. Он лежал навзничь на чьей-то жёсткой кровати и одетый. Голова была тяжёлой и ужасно хотелось пить. Ему мгновенно представилась картина вчерашней ссоры. Он же рано до демонстрации собирался пойти к Мехоношиным и серьёзно объясниться с Сашей и тестем. Но часы уже показывали без четверти девять.
- Опоздал, - с ужасом подумал Василий. - Меня, конечно же, там ждали, а я, выходит, не захотел с ними увидеться.
На девять часов был назначен сбор всех участников демонстрации у шахтоуправления.
- Не хватало, чтоб я ещё и туда опоздал.
Он пружинисто поднялся с кровати и, не отвечая на вопросы и шутки ребят поспешил к умывальнику. Открыв кран, он с жадностью напился воды и подставил голову под струю. Холодный "душ" немного взбодрил Гончара. Он досуха вытерся чьим-то полотенцем и только тогда вернулся в комнату.
- Максимыч, прими соточку. Похмелье, как рукой снимет. Сегодня не грех и с утра немного выпить за такой праздник. Мы тоже идём на демонстрацию. Давай одевайся, да потеплей, зима уже на дворе.
Василий только сейчас глянул в окно. Крыши домов, склоны карьеров и террикоников - всё было покрыто первым девственно-белым снегом.
У шахтоуправления уже толпились люди. Все весело переговаривались. Кто-то пытался лепить снежки. Из открытой двери управления выносили плакаты, портреты вождей, знамёна.
- Василий Максимович, а я тут сбился, ищу тебя, - подскочил политрук участка Шевелёв. Вот тебе портрет Сергея Мироновича. С ним пойдёшь на демонстрацию.
Гончар уважал Кирова. После трагической гибели Сергея Мироновича в 34-и году о нём в народе ходили легенды, даже песни слагались. На память пришли строки из песни:
В двенадцать часов тёмной ночи
Убили Серёженьку-вождя.
Копайте, копайте могилу
На Красной площади Кремля.
Народ, наверное, никого из вождей не любил больше, чем Кирова. Его широкая улыбка, на чисто русском лице, с гривой густых, зачёсанных назад, волос полюбились людям. Эту песню пели за столом в компаниях. Часто шёпотом передавали друг другу новость будто Киров был убит в коридорах Смольного по приказу самого. Имя вождя не решались произнести даже шёпотом. Шёл 1938 год.
* * *
По своей давней привычке Степанида Фёдоровна ещё до свету растопила русскую печь. К тому времени успело и тесто подойти. Как она любила эти тихие часы, когда все ещё спят крепким предрассветным сном. Осторожно, стараясь не шуметь, она выкладывала пышущее через край огромной корчаги, сдобное тесто. Энергичными движениями и в то же время с какой-то нежностью, она принималась его разминать, обильно посыпая мукой. Она отчётливо представляла - какие выйдут из этого теста румяные и пышные шанежки, пирожки, ватрушки и саечки. Как ни старалась Степанида Фёдоровна не потревожить сон родных, это не удалось. Александра слышала, как мать звякнула печной заслонкой, затрещали в зеве печи разгоравшиеся поленья, но мысли её сейчас были о другом. Она ни чуть не сомневалась в том, что чуть свет Василий появится на пороге их дома и снова начнутся уговоры не рушить семью. Только теперь к этому присоединятся и мать, и все три сестры. Василий как-то сразу пришёлся всему семейству Мехоношиных. Скромный, добропорядочный человек. А как он пел украинские песни!
"- Да будь он хоть золотой, предательства я не прощу. Сама никогда не позволю себе такого, но и другим не прощу" - думала Саша.
Поздний в это время года, осенний рассвет наступил, как показалось Александре, раньше обычного. В окна струился ровный матовый свет, будто через плотные тюлевые занавески. Александра выглянула в окно и ахнула - весь двор, полисадник, крыши домов отсвечивали первозданной белизной первого снега. А на дорожке, что вела от калитки к крыльцу, не отпечаталось ни одного следа.
"- Не пришёл" - ёкнуло сердце. - Ну что ж, может это и к лучшему.
Степанида Фёдоровна уже зазывала дочерей к столу, Александра вошла в кухню. Весь широкий семейный стол был уставлен румяными, аппетитно пахнущими творениями рук Степаниды Фёдоровны. Посреди стола, отражая в своих, медных до блеска начищенных боках чашки и блюдца, пыхтел самовар. В уголке возле окна на своём привычном месте, ссутулившись на раскладном креслице, сидел Павел Романович. Не смотря на праздничный день, он с самого утра занялся починкой валенок. Ими был завален весь угол.
- Ну, дедушка, давай заканчивай. Бросай свою работу, да и за стол, - приветливо пригласила Степанида Фёдоровна. - Пора праздник праздновать.
Павел Романович, наскоро ополоснув руки, переоделся во всё праздничное: малиновую косоворотку с целым рядом отливающихся всеми цветами радуги перламутровых пуговиц и чёрную суконную пару. Прихорашиваясь, вышли к столу сестрички. Иван и Николай обещали прийти после демонстрации. Один стул у стола оставался не занятым. На нём всегда по левую руку от Павла Романовича сидел Василий. Молча уселись, но того праздничного настроения, когда вся семья собиралась за столом, не было. Александра и сестры сидели молча, потупив взор. Помалкивала и Степанида Фёдоровна. Неловкое молчание прервал хозяин дома.
- Ну, что, девушки, будем начинать, - шутливо пригласил он. Вася, должно быть организует колонну своего участка. Начнём без него.
Зять действительно пришёл ближе к обеду. В руках он держал объёмистую сетку, наполненную мандаринами. Этот заморский фрукт непременно появлялся в здешних краях к октябрьским и новогодним праздникам, а потом снова исчезал на целый год. О нём напоминали только лоскутки оранжевых корочек, ярко высвечивающихся на белом снегу. А хозяйки сушили их в печи и добавляли в чай. Горьковатый привкус и мандариновый запах ещё долго напоминали о прошедших праздниках.
Саша даже не вышла к гостю, хотя всё её существо трепетало от одной лишь мысли, что сейчас Василий войдёт в горницу, нежно возьмёт за руки и прижмет к груди. Наверное, он так бы и поступил, но как только он направился в горницу, она решительно встала на пути Василия.
- Я прошу тебя, не приходи сюда больше никогда!
- Сашенька, у нас же дочь и скоро будет ещё один ребёнок.
- Об этом, Васенька, надо было думать раньше. Уходи.
Павел Романович с зятем ещё долго о чём-то толковали на кухне, приглашали и Александру принять участие в разговоре, но она так и не вышла.
Александра ждала второго ребёнка в конце ноября. Но события последних дней ускорили роды. Степанида Фёдоровна, как только начались схватки, увела дочь в городской роддом. Благо он располагался в нескольких сотнях метров от дома. В этот же день, а дело происходило 19 ноября 1938 года родилась девочка. Задолго до её появления Василий предложил, если родится мальчик (ему хотелось именно мальчика), назовём его в честь Гончара старшего - Максимом, а если девочка, назовём её Галей (по имени мамы Василия).
8. Бедовый ребёнок
Роды проходили тяжело и Александра на какое-то время лишилась сознания. Она очнулась от громкого детского плача. Он был где-то совсем рядом. Открыла глаза. У изголовья стояла фельдшер и держала в руках громогласное существо, которое ещё и вдобавок резво сучило ножонками и ручонками.
- Ну, мамочка, не зря ты маялась, милая. Смотри какую крепышку произвела.
- Девочка? - шёпотом спросила Александра и протянула руки к малышке. - Значит Галя, Галина Васильевна. Господи! Да она же вся в Васю. Глазищи вон какие, и волосики уже тёмненькие.
Именно в этот миг в палату вбежала санитарка.
- Новенькая? - обратилась она к Александре. К тебе муж пришёл. Наверное с ночи стоял у роддома. Цветы принёс, - тараторила санитарочка. Где он только такие нашёл в эту пору?
Саша сделала знак рукой, прося замолчать. Нет у меня мужа, так и скажите тому, кто пришёл с цветами.
Санитарка и фельдшер стояли в растерянности.
- Я очень прошу вас, пойдите и скажите этому мужчине, что мы с Галочкой не хотим его видеть.
- Что, так сильно обидел?
- Сильнее не бывает,
Она обессилено опустилась на подушку.
- Ну посмотрела, миленькая, и даже имя уже успела дать. Отдохни немножко. Сейчас мы приведём малышку в порядок и принесём покормить.
Вот так 19 ноября 1938 года в городском родильном доме появилась Галя Гончар. А полугодом раньше в том же доме и, Бог весть, может быть, и из рук той же акушерки приняла на руки малыша Екатерина Соколова, только случилось это в девятый день мая. Я люблю свой день рождения. Девятого мая ежегодно, каким бы не выдался день, хмурым или лучезарным, ликует весь народ и часть этого праздничного тепла и веселья перепадает и мне. И имя выбрали для меня подходящее - Виктор (Победитель). Вот так День Победы и день моего рождения стали для меня самым дорогим и светлым праздником. И кто бы меня в этот день ни поздравлял, первый тост я поднимаю за Великую Победу.
Галя росла живым и подвижным ребёнком. С первых же месяцев она норовила самостоятельно приподняться, вертела головой и страшно не любила, когда её пеленали. А как только она научилась держать головку и сидеть, ей было позволено находиться в одном манеже со старшей сестричкой Лидочкой. И если она видела во рту сестрички пустушку, то норовила её отобрать. Она всё больше становилась похожей на отца. Над большими чёрными глазами обозначились чёрные шнурочки бровей. Кто бы не приходил в дом Мехоношиных, каждый норовил засвидетельствовать, глядя на Галочку: - "Ну вылитая Василий".
Однажды, когда Галю посадили в манежек, она не нашла там своей старшей, так полюбившейся сестрички и принялась плакать. А днём раньше малютку оплакала вся семья и соседи.
Как-то Александра разрешила соседней девочке поиграть с Лидочкой во дворе, а та по неосторожности уронила её. Малютка сильно ударилась, недолго после того поболела и "её унесли на небо ангелы",
В первое же своё лето Галя освоила обширное пространство квартиры заползая под кровати, изучая, казалось бы, недоступные углы. Но самым любимым её занятием было отковыривать от печки кусочки извести. Добытое таким образом "лакомство" тут же отправлялось в рот. Уж как ни замазывали, ни забеливали, ни отгораживали печь, она выжидала моменты, когда все взрослые были заняты своими делами, подползала к печи и лакомилась. Пришлось специально в аптеке покупать недостающую в организме известь. А ещё девочка любила подолгу наблюдать, как работал в своём углу дедушка Павел. На всякий случай он отгородился от остального квартирного пространства небольшим барьерчиком. Оставался только узкий проход, который дедушка для верности закладывал опрокинутым набок табуретом. Гале особенно было любопытно наблюдать, как дедушка, захватив щепотку мелких гвоздиков из небольшого ведёрка, отправлял их в рот. Потом, по мере надобности, доставал их и ловко одним ударом сапожного молотка вгонял в подмётку сапога или ботинка. Ремесло сапожника Мехоношин старший освоил после выхода на пенсию. Узловатые, натруженные руки старого горняка и минуты не могли находиться без дела. Поначалу ремонтировал обувь только для своей семьи, но позже и соседи стали приносить развалившиеся рабочие сапоги и ботинки, выходные туфли детские сандалики. Весь угол за барьерчиком был завален обувью, ожидающей ремонта.
В редкие минуты, когда в кухне никого не было, Галя отодвигала табурет и проникала в святая святых деда Павла, в его мастерскую. Она брала первый попавшийся под руку башмак, натягивала на чугунную лапу, как это делал дедушка. Затем, вооружившись молотком и набрав в рот гвоздей, принималась "ремонтировать" обувь. Но обычно первый же удар молотка приходился по пальчикам и она тут же выдавала свои проказы громким криком.
Как-то за такой работой её неожиданно застала мать. Увидев торчащие изо рта мелкие гвозди, она обомлела хотела было крикнуть, да тут же спохватилась: вдруг ребёнок с испугу проглотит гвозди. Александра осторожно зашла за барьер, села в раскладной стульчик отца и сделала вид, что собирается подбивать обувь. Осторожненько вынула из неловких детских ручек дочурки молоток.
- Галя, мне нужны гвоздики. Дочка не сопротивлялась. Один за другим она отдала свой запас гвоздей маме. С тех пор весь инструмент и гвозди дедушка Павел держал закрытыми.
Подрастая, Галя находила себе другие занятия. Уже, когда бегала на своих резвых ножках по всей квартире и во дворе, пристрастилась она к разным переодеваниям. Бывало возьмёт две пустые катушки от ниток и при помощи бинта привяжет их к пяткам. Получались отменные каблучки. Но этого было мало. Галя однажды видела, как из соседнего дома выводили невесту. На ней было ослепительно белое платье до самых пят, одни только каблучки выглядывали, а с головы невесты на спину спадала пышная, полупрозрачная накидка.
"Подвенечное платье и фату" девочка нашла в мамином комоде. Вместо платья пошла ночная рубашка, которую пришлось изрядно подогнуть сверху и подвязать под мышки. А для фаты годилась марля. Один её край достаточно было закрепить в пяльцах и нахлобучить на голову, длинный конец марли шлейфом волочился сзади "невесты". В таком наряде "невеста" являлась на крыльце. Рядом на скамеечках часто отдыхали или занимались каким-нибудь рукоделием бабушки и молодые женщины. Мгновенно взгляд всех обращался на крыльцо и в адрес "невесты" неслись самые лестные комплименты:
- Это чья же у нас тут появилась невеста? А платье на ней какое! А фата! А гли-ка, бабоньки, а ещё и на высоких каблуках!
А "невеста", задрав нос, гордо проходила мимо восторженных соседей. И надо же было именно в этот миг во дворе оказаться маме. Она возвращалась с работы. Галя неспеша направилась в сторону мамы. Но мама почему-то не выражала восторга при виде дочери. Напротив, схватив дочку за руку, и, подобрав волочащуюся по пыльному двору "фату", потащила её к крыльцу.
- Тебе кто разрешил лазать в комод? - на ходу возмущалась она.
Мама шла так стремительно, что у невесты сразу же сломались каблуки. Деревянные катушки, будто шпоры, больно били юную модницу по пяткам. Затащив Галю домой, мама сразу строго наказала ей никогда больше не трогать вещей из комода.
- Ты видишь, теперь придётся всю марлю стирать, она была у меня совсем новенькая, да и рубашка запачкана. Не смей больше подходить к комоду.
Галю ужасно огорчило строгое мамино предупреждение. В ящиках комода было много таких вещей, из которых можно было сделать любые "модели" и пройтись в них по двору.
- Значит к комоду прикасаться нельзя, - грустно размышляла девочка. - Но мама ничего не сказала про шифоньер. А там тоже много интересных вещей. Один только мамин воротник чего стоит. Из него может получиться прекрасная муфта, - порадовалась своему открытию Галя.
В другой раз, когда девочка осталась одна, она достала "лису" из шкафа.
- Ну зачем маме такой длинный воротник, он всё равно болтается впереди Галя взяла ножницы и отрезала часть меха. Девочка подумала, что если отрезать маленько, то мама вовсе и не заметит, а если и узнает, то не будет ругаться. Вон ещё сколько воротника-то осталось. Она сшила концы отрезанной шкурки и получилась замечательная тёплая муфта. Галя сунула свои кулачки в тёплый мех муфты и покрасовалась перед зеркалом. "Ну совсем, как у тёти Раи". (Это была соседка по дому которая работала в швейной мастерской и одаривала Галю великолепными лоскутками, которые оставались при раскрое ткани). Из них получались прекрасные платья для кукол. Соседские девочки завидовали Гале, просили поделиться с ними лоскутками. Галка, хоть и без особой охоты, делилась с ними.
Как то, когда ей было уже лет шесть, она стремглав влетела в комнату и ещё с порога закричала:
- Мама, ты где меня нашла? Эльвирка говорит, что её нашли в капусте. И меня тоже?
- Горюшко ты моё, - вздохнула мама. Я тебя нашла под копытами лошади.
- Ой, расскажи, мамочка, как это?
- Ну шла я утром раненько на работу, ещё темно было. Вижу навстречу лошадка бежит, да вдруг как остановится, да заржёт. Поглядела я, а у неё под самыми копытами темный комочек шевелится. Подбежала я и ахнула. Оказалось, что это девочка в чёрной шубке лежит на снегу. Вот так я и нашла тебя. Принесла домой, отогрела, искупала и вот теперь ты у меня такая красавица растёшь.
На самом же деле было всё несколько иначе. До работы Александре нужно было завести девочку в детский садик. Тогда он располагался во дворе треста "Копейскуголь". Зимним утром выходила из дому затемно, усаживала ребёнка в саночки и до работы завозила в садик. Зимы в те годы были снежные. Бывало такие сугробы наметёт, ни проехать, ни пройти. Так было и в то утро. Мало того, что снегом всё замело, так было ещё и очень морозно. Поверх шубки мама укутала ребёнка в одеяло, девочка сидела в нём, как в тёплом гнёздышке и продолжала утренний сон. Пробираясь через крутой сугроб, Александра и не почувствовала, когда перевернулись санки и девочка выпала на дорогу. Следом бежала запряжённая в сани лошадь, и когда тёмный комочек оказался перед ней, лошадь встала, как вкопанная. Возница выскочил из саней и сразу понял в чём дело. Под копытами лошадки лежал укутанный ребёнок.
- Эй, мамочка, - крикнул он спешащей впереди женщине. Это ты мальца обронила?
Александра обернулась и с ужасом обнаружила, что тянет санки полозьями вверх, А метров в десяти от них с девочкой на руках стоит не менее перепуганный возчик.
9. Надо выжить
В конце лета сорок первого года отец, кормилец семьи, ушёл на фронт. Для нас наступили тяжёлые времена. Раньше мама нигде не работала, вела домашнее хозяйство. Теперь надо было срочно найти какую-нибудь работу. Помог младший мамин брат Андрей, который родился уже от второго брака маминого отца Николая. Михайловича. Андрейка, в то время ещё не женатый парень, работал в городской больнице возчиком, перевозил на конной повозке разные грузы.
Уже летом сорок первого в город начали в большом количестве поступать раненые с фронтов Великой Отечественной войны. Наиболее благоустроенные школы города были переоборудованы в госпитали. Прибавилось работы и медицинскому персоналу городской больницы, - Вот тогда и предложил Андрейка:
- Давай, лёлька, к нам в прачечную. Там люди сейчас нужны. Хоть немного заработаешь и сытая при больнице будешь. Раненых кормят хорошо, они не всё съедают.
Дядя Андрей называл маму не иначе, как лёлька, что означало - крёстная. Она действительно была его крёстной матерью, Андрея же мы все звали Лика. Это имя в младенчестве он сам дал себе. Когда кто-нибудь спрашивал у маленького Андрейки, как его зовут, малыш отвечал: "Лика", Так и закрепилось за ним это имя. Уже став взрослыми, мы с братом узнали настоящее имя дяди Андрея.
Работы у Лики при больнице было невпроворот. Надо было чуть ли не со всего города свести продукты для больничной столовой и сделать несколько рейсов на кладбище, чтобы доставить туда умерших от ран красноармейцев. А такие поездки случались не раз в день. Лика совершенно освоился с перевозкой такого необычного груза. Воинов без особых почестей и церемоний хоронили в огромной братской могиле. Теперь на том месте возведён мемориал славы. В дни празднования победы там проходят многолюдные митинги. Добрыми словами вспоминают имена героев. Но так бывает лишь один раз в году.
Зная наше бедное положение, Лика собирал со столов недоеденные кусочки хлеба и сушил их. И как только набирался небольшой мешочек, он выкраивал время и между рейсами заскакивал на своей лошадке к нам. Мы с радостным криком набрасывались на дядю. Тот не торопясь развязывал мешочек и совал каждому из нас по горсти изумительно вкусных сухариков. Иногда среди них попадались и белые. Оставшееся в мешочке Лика протягивал матери.
- Припрячь, лёлька, на чёрный день. Война то, похоже, надолго затянется. Не успеваю покойников возить, а раненые всё прибывают и прибывают.
Да, ранеными были переполнены временные госпитали. Женщины, в том числе и наша мама, ходили чуть ли не каждый день в надежде встретить ушедших на фронт мужей, братьев родственников или просто знакомых. Но по какой-то необъяснимой логике советских вождей, раненых, призывавшихся скажем в Сибири, отправляли на излечение в Среднюю Азию. И наоборот. Так что в наших уральских госпиталях почти не было ни уральцев, ни сибиряков.
Маму больше всего тревожило то, что от отца со дня его проводов не было ни одной весточки. Где он? Жив ли? А между тем в город стали приходить похоронки, В них не сообщалось подробностей о том, где и как, при как их обстоятельствах погиб солдат, где нашёл свой последний приют, лишь скупые, казённые слова: "Ваш сын (или муж) пал смертью храбрых, защищая."
Мама целыми днями пропадала в прачечной. Иногда брала с собой и меня. Помню, в первый раз больше всего я поразился огромными ваннами, в которых мыли больных и запаривали бельё для стирки. А ещё меня удивили и напугали несметные полчища огромных чёрных тараканов, которые совершенно не обращали внимания на людей. Если, скажем, мама мыла пол в одном углу прачечной, они преспокойно переползали в другой.
- Ты не бойся их, сынок, тут они совсем домашние, - шутила мама.
И правда, вскоре я так привык к усатым наглецам, что перестал обращать на них внимание. Иногда мама устраивала для меня праздники: наполняла огромную ванну тёплой водой и позволяла мне купаться. Что я только не вытворял: лупил ладошками по воде, кувыркался, затаив дыхание, лежал на дне, пускал пузыри. В моём детском восприятии прочно утвердилась истина: "Вода - это хорошо! Это благо, красота и не разгаданная тайна". И это убеждение я пронёс через всю жизнь. Где бы я ни оказался, прежде всего интересовался, есть ли здесь речка, озеро или какой-то другой водоём. Для меня вода и храмы были первыми достопримечательностями посещаемых мест. Но самой захватывающей была мечта увидеть, море. Впервые я увидел его (это был Каспий) в тридцать три года. Оно буквально покорило меня необозримостью просторов, обилием красок и тем, что в любое время суток море не бывает одинаковым. За игрой волн я мог наблюдать часами.
Позже, когда и уже жил вблизи моря, у меня родились такие строчки:
В жестокий шторм, в безбрежном океане
Хотел бы я последний час прожить,
Не видя чьих-то слёз, не слыша причитаний,
С стихией вольною свой прах соединить.
Выжить в первую военную зиму нам помогло ещё одно обстоятельство. Старшая сестра Валентина, которой едва исполнилось тринадцать лет, поступила на работу в пригородный совхоз. Он занимался выращиванием различных овощей, которыми снабжались госпитали и больницы. Овощами же и платили зарплату рабочим. И вот однажды осенью к нашему домику подкатила телега, доверху нагружённая овощами и картошкой. Это был первый Валин заработок. Мама даже прослезилась:
- Помощница ты моя, - обняла она Валю. - Ну, теперь не пропадём! Сестра была страшно возбуждена и без умолку рассказывала, чего и сколько погружено на телегу, суетилась, подгоняла, чтобы мы быстренько всё разгрузили, потому, что овощи надо завести и другим рабочим и что она снова поедет с подводой уже в качестве грузчицы. Мы весело перетаскали весь воз в сенцы и были награждены огромных размеров морковками, какие сроду не росли в нашем огороде.
Первую военную зиму семья продержалась сравнительно благополучно. Год спустя события примут более драматический характер.
* * *
Шёл уже второй год войны, но от отца по-прежнему не было никаких известий. Я вообще не припомню случая, чтобы отец когда-то что-то писал. Не знаю даже его почерка. Когда ему надо было что-то написать, он обращался ко мне и диктовал текст. Конечно, будучи на фронте, а потом в госпиталях он мог бы попросить кого-нибудь написать хоть несколько строк семье, дать знать о себе. Но тут, видимо, сказывалась природная беспечность отца.
Наступила весна сорок третьего. Семья уже начала подготовку к посевной, а потому была вскрыта зимняя яма, где обычно хранился семенной картофель. Вале было поручено перебрать картошку - какую на посадку, какую на еду. Прихватив старенькое ведро, она направилась к яме и вдруг:
- Ма-а-а-ма! У калитки какой-то солдат стоит!
Обе опрометью бросились за порог, А ещё через минуту в комнату вошёл военный. Валя буквально висела на нём и беспрестанно повторяла: "Папка пришёл! Папка пришёл!" Я не помнил лица своего родителя и теперь с любопытством разглядывал невысокого, заросшего густой рыжей щетиной человека в длинной солдатской шинели и тощим рюкзачком за спиной. Он сразу же шагну ко мне,
- Это что же, Витьша такой уж большой стал? - то ли всерьёз, то ли желая повеселить меня, - удивился он. И тут же подхватил меня на руки и поднял к самому потолку, как когда-то на проводинах.
- Ворожей ты мой! Ты помнишь сказал, что я приду с войны?
- Помню, - Тут я не лукавил. Я сразу вспомнил прощальный вечер перед проводами отца и ту игру, которую со мной затеяли взрослые, наперебой спрашивая, придёт ли папка с войны. Считалось, что младенец, каковым я тогда был, мог сказать только истинную правду.
- Вот я и пришёл! - Отец коснулся меня своей щетинистой щекой, и теперь я окончательно понял - передо мной папка, мой папка.
10. Хлеб
Хлеб в семье был возведён в чин святости. Одним из первых слов, которые постигал новорожденный, было слово "папа". Именно так учили малыша называть хлеб. За всю жизнь я больше нигде не встречал подобного синонима хлебу. Уже теперь, на склоне лет, размышляя откуда повелось такое названий хлебу, склоняюсь к одному: главным хлеборобом, а значит и кормильцем был отец, тятя, папа. От него перешло к хлебу такое название.
Помню, как только семья усаживалась за стол, отец брал в одну руку нож которым резали хлеб и ничего больше, в другую буханку и, прижав её к груди, начинал сверху слой за слоем нарезать крупные ломти хлеба. Каждому домочадцу передавали в руки кусок хлеба. Его должно было хватить до конца трапезы.
И мама, и отец строго наблюдали, как мы, дети, относимся к хлебу. Большим и тут же наказуемым грехом считалось сорить на пол хлебными крошками. Но если у нас мальцов такое всё же случалось, то лучшим извинением за допущенную оплошность было немедленное исправление ошибки. Надо было тут же юркнуть под стол, собрать оброненные крошки в ладошку и перед строгими очами главы семейства отправить их в рот. Тогда отец только хмурил брови, но молчал, явно поощряя сметливость сына, который сумел использовать в дело и малую кроху хлеба. А мать в таких случаях беззлобно выговаривала:
- Ну что, у тебя рот худой? Чего хлебушком-то соришь? Хлеб - это тело Христово.
Считалось за большой грех и кощунство положить на стол буханку хлеба не так, ну, скажем, верхней корочкой вниз или набок.
- Ты что это над хлебушком-то изголяешься? Тебе поглянется, если тебя вниз головой поставить? - Сразу же замечала мама. - Ну-ка положи, как следует!
Мамины уроки остались на всю жизнь. Я и теперь, на седьмом десятке лет не осмелюсь бросить кусочек хлеба в мусорное ведро или на пол.
До войны хлеба хватало всем. И по цене он был доступен даже самому бедному человеку. Но уже в первый год войны голод постучался едва ли не каждый дом. Хлеб стали выдавать, как впрочем и другие продукты, по специальным карточкам. На каждого едока - определённое количество граммов на день. Работающим побольше, иждивенцам и детям поменьше. И, пожалуй, самым большим несчастьем для семьи в то время была потеря карточек. Семья практически лишалась всех средств к существованию. Именно такое несчастье свалилось и на нашу семью не то в первую, не то во вторую военную зиму.
Однажды мама пришла из города вся в слезах. (Мы жили на окраине шахтёрского города Копейска и свою Бойкову заимку городом не считали). Она прямо у порога опустилась на скамейку и запричитала:
- Деточки вы мои горемычные, чем же я вас кормить-то буду? С голоду помирать станем.
Валя, как самая старшая из нас, бросилась к маме, принялась отнимать её руки от лица:
- Мама! Мама! Ты почему плачешь?
Не переставая плакать, мама поведала нам, как утром пошла за хлебом, дождалась своей очереди, а когда сунула руку в карман стёганки, карточек там не оказалось. Тут же в магазине и заголосила, обращаясь к людям, не подобрал ли кто под ногами оброненные ею карточки. Очередь молчала. Только несколько женщин сочувственно перешёптывались между собой. Все знали, что потерянные карточки не восстанавливались.
Без хлеба избёнка наша будто осиротела. Постоянно хотелось есть и ничего кроме хлеба не приходило в мысли. Мама не могла видеть, как день ото дня бледнеют наши лица, угасают глаза, вялыми становятся движения. В дело пошла оставленная на семена картошка. Мама где-то раздобыла немного отрубей и, смешав их с толчёной вместе с кожурой картошкой, наловчилась печь "алябушки". Анатолий, всегда отличавшийся своей переборчивостью в пище, не мог их есть и таял на глазах.
Мама о чём-то подолгу говорили с Валей. Я даже не прислушивался к их беседам. Кроме еды меня больше ничего не интересовало в этой жизни. И вот как-то после очередного такого разговора, с Валей мама обратилась ко мне:
- Сынок, ты пойдёшь завтра за хлебом?
- Пойду. - Сразу же ожил я. А куда?
- В магазин. Христа ради просить.
- А как это Христа ради?
- Я научу тебя. Пойти придётся рано утром, Чтобы тебе не было страшно, с тобой пойдёт Толя. Он тебя и из магазина приведёт.
Утром следующего дня мама подняла нас с Толей до свету. Мы съели по варёной картофелине, быстро оделись и вышли на улицу. Было холодное, ветреное зимнее утро. Мама перекрестила нас и легонько подтолкнула в спину.
- Идите с Богом, - грустно напутствовала она.
Толя шёл чуть впереди, а я всё норовил спрятаться за его спиной от резкого, насквозь пронизывающего ветра. Когда добрались до магазина, уже рассвело. У приземистого камышитового барака, где располагалась булочная, уже толпился народ. Угрюмые, молчаливые люди скучились у входной двери. На козырьке, что нависал над входом, сидели два пацана чуть старше меня. Они были взъерошенные, как околевающие воробьи и неотрывно смотрели в ту сторону, откуда должен был появиться грузовик с большим деревянным коробом с надписью "Хлеб"
- Везут! Везут! - Вдруг ожили пацаны.
Толпа заволновалась. Ещё теснее стали жаться к двери. Машина остановил ась напротив небольшого окошечка. Из кабины выскочил шофёр и его помощник Они быстро, передавая буханки из рук в руки, начали перегружать хлеб из машины в отворённое окошечко. Вот, наконец, короб опорожнился, за дверью послышалось бряцание замка и она отворилась. Толпа, потеряв всякое терпение, валом ринулась в магазин. Мальчишки, сторожившие на козырьке, мешками свалились на головы и плечи рвущихся в дверной проём и въехали в магазин.
Я с таким любопытством наблюдал за всем происходящим, что даже забыл за чем пришёл. Толя напомнил. Когда у входа не осталось ни одного человека, он дёрнул меня за рукав.
- Встань в коридоре, когда люди начнут выходить из магазина с хлебом начинай просить, Не забыл как?
- Нет.
- Ну-ка повтори,
- Тётенька, подайте Христа ради. Мы карточки потеряли. Совсем есть нечего.
- Не так. Проси тонким, жалобным голоском, а то никто и не даст, - напутствовал Толя,
Брат зашёл в магазин, будто он совсем и не знает меня, а я, как и было велено, остался один в холодном продуваемом коридоре. Из магазина начали выходить покупатели. Каждого из них я встречал словами, которым меня научила мама. Но люди будто не слышали. Они быстро проходили мимо, отворачивая глаза. Прошло, наверное, около часа. Я так продрог на сквозняке, что зуб на зуб не попадал, но механически повторял заученные слова, совершенно не надеясь на то, что кто-то сжалится надо мной и поделится своим куском хлеба.
Вот из булочной вышла ещё одна покупательница - худая, темноликая женщина с какими-то остановившимся взглядом и тёмными кругами вокруг глаз. Она сразу же устремила свой взгляд на меня и пока шла через длинный и узкий коридор неотрывно, не мигая смотрела на меня.
- Подайте Христа ради.
Женщина поравнялась со мной и вдруг. О, чудо! Весь хлеб, который она несла, протянула мне. Молча и всё с теми же недвижными глазами она направилась к выходу. Впервые за много дней я держал в руках ХЛЕБ. ОН был ещё теплым и необыкновенно пахучим. Я стоял в оцепенении и никак не мог сообразить, что делать с таким богатством. В таком состоянии и застал меня Толя, который уже потерял всякую надежду на успех нашего предприятия и даже не наведывался в коридор. Увидев меня с целой буханкой хлеба в руках, он воровато осмотрелся вокруг, схватил меня за руку и потащил на улицу.
- Бежим, а то кто-нибудь отберёт.
Мы выскочили из коридора и что было силы побежали домой. Но то ли от пережитого волнения, то ли от того, что я сильно продрог в промёрзшем и продуваемом всеми ветрами коридоре, ноги меня не слушались. Но, когда Толя вырвал булку из моих рук и устремился вперёд, я стал проворнее передвигать ноги и не отставал от брата ни на шаг.
Мама уже все глаза проглядела, ожидая нас. Не раз ругала себя за то, что отчаялась на такой шаг, но, когда увидела нас возбуждённых разгорячённых, да ещё с такой нечаянной добычей, она не могла сдержать слёз.
К сожалению, удача наша больше не повторилась. Я, видимо, сильно простудился в то утро и на следующий день не мог подняться с постели. Мама увидела в этом плохое предзнаменование и больше уже никогда не посылала нас просить милостыню.
Было раннее утро. Мы проснулись с Толей от тихого всхлипывания Осторожно придвинулись к краю печи и в переднем углу нашей избы, которая одновременно была и кухней, спальней и прихожей, стоял большой, обитый узкими жестяными полосками сундук. Он был самым достопримечательным предметом нашего бедного жилища. В сундуке хранилось самое-самое ценное. Но меня больше всего интересовало не содержимое ящика, а удивительные картинки, которыми была обклеена вся внутренняя поверхность сундука. Как только мама открывала его, я тут же бросал все занятия и бежал посмотреть удивительные яркие картинки. На них изображались ярко одетые люди, диковинные звери и птицы, цветы. Должно быть это были старинные рождественские или пасхальные открытки.
Свесившись с печи, мы увидели открытый сундук и рядом маму с Валентиной, Мама доставала со дна сундука какие-то цветные тряпицы и плача поясняла дочери
- Вот это маменька моя выткала. Вот это тятенька на свадьбу подарил. Это свекровь связала.
Уже будучи взрослым я узнал, что в то утро мама прощалась с самым дорогим, что осталось у неё от прежней жизни, сохранилось в бесконечных скитаниях по бескрайним просторам Сибири и Казахстана. Это были домотканые скатерти, полотенца, пояса, унаследованные или полученные в подарок от самых близких людей и напоминавших о каких-то нерядовых событиях крестьянской жизни.
В то же утро мама сложила в заплечный мешочек содержимое сундучка и отправилась в пригородные деревни с надеждой обменять свои сокровища на хлеб или картошку. Так продолжалось до тех пор, пока сундучок наш не опростался совсем. Помню от старинных рукоделий остался один единственный поясок, вытканный из прочных разноцветных нитей и затейливо изукрашенный кистями на концах. Самым примечательным было то, что на поясе красовалась вытканная старинными буквами надпись: "Сей поясъ выткала девица Анна Павловна Сазыкина 1868 годъ". Дата, вероятно, обозначала год рождения бабушки Анны, маминой матери. А умерла она, когда мама была совсем маленькой.
Как и все красноярские женщины, она стирала бельё в бане, полоскала его тут же в проруби на речке Миасс в любое время года. Зимой для этой цели специально прорубали большой прорубь. В один из морозных дней бабушка Анна по привычке отправилась полоскать бельё на речку. Перед тем за стиркой в бане распарилась, а тут мороз, да с ветерком. После того занедужила Анна Павловна и вскоре умерла. Только и осталось в память о ней, что вытканный в девичестве поясок, видать предназначавшийся будущему своему супругу Николаю Михайловичу Чугаеву (моему дедушке по матери). Через несколько лет, как самую дорогую реликвию, я увидел тот поясок у моей сестры Вали. Попросить его для сохранности не решился.
Вот так, благодаря содержимому сундучка мы и спаслись в голодную зиму. Маме удавалось обменять то ведро картошки, то какого-нибудь зерна или отрубей. Всё шло в пищу. Даже картофельные очистки высушивались на плите и добавлялись в пустую похлёбку.
Хождение по деревням с целью обмена вещей на хлеб было тогда делом не безопасным. Находились мародёры и просто-напросто отбирали выменянные продукты у беззащитных женщин. Обмен был встречным: горожане шли в деревни с вещами, сельчане в город - с продуктами. За неимением никакого транспорта сельские женщины объединялись в небольшие группы, прилаживали за спины котомки и пускались в путь. Зимой запрягались в санки и тоже шли в город с обменом. Деревня в те годы жила, может быть, и чуточку посытнее, но обносилась до неприличия. Все старые вещи подносили, а новых купить не на что.
Особенно страшные истории с менялами случались зимой. Их находили замёрзшими. Иногда вблизи дороги находили валенки с торчащими из них обглоданными человеческими ногами. Можно было только догадаться, что за жуткая трагедия приключилась здесь. Это было дело волков. Видно голод коснулся и серых разбойников. Они бесстрашно заходили в деревни, пробирались в стойла животных и буквально раздирали их.
Много таких историй рассказывала нам Лёлька (так все мы ребята называла младшую мамину сестру Татьяну Николаевну, по мужу Покровскую). Удивительная была эта женщина. Овдовев в первый же год войны, она так и не вышла больше замуж. Все свои силы отдала единственному сыну и надежде, по её мнению, Сашке. Худенькая, маленькая и не более полутора метров росту она тащила на себе непомерно тяжёлый воз колхозных, домашних дел, не зная никакого просвета. Зимой, запрягшись в самодельные деревянные сани, она пешком отправлялась в город более чем за шестьдесят километров от своей родной Красноярки. Мы всегда с нетерпением ожидали приезда Лёльки. Она вынимала из своего промёрзшего мешка шанежки, приготовленные из тёмной, с какой то примесью муки, и чуть приправленные сверху пленочкой лесной ягоды. Ничего вкуснее мы тогда не знали. К тому же шанежка преподносилась не иначе, как гостинчик от зайчика или лисички. За этим следовал во всех подробностях рассказ, как на лесной дорожке повстречался Лёльке беленький-беленький зайчик. Он попросил тётю Таню передать свой гостинец деткам, которые живут в далёком городе. А ещё, порывшись в мешке, Лёлька доставала маленькие кусочки жмыха (отходы, оставшиеся от выжимки масла из семян подсолнечника). Никакие нынешние "сникерсы" конечно же, не могут по своим вкусовым качествам сравниться с "конфетками" из жмыха.
Обычно же Лёлька привозила на своих больших санях мороженое молоко. Самое обычное коровье молоко, разлитое по разным посудинам и выставленное на большой мороз. Когда молоко превращалось в лёд, его вытряхивали из посуды и в таком виде везли хоть за сотни километров. Мороженое молоко охотно раскупалось или обменивалось на базаре. На вырученные деньги Лёлька покупала что-нибудь из вещей для своего Щурки. Но судьбе было угодно распорядиться так, что остаток своих дней Лёльке пришлось скитаться по чужим углам. Спившийся и одичавший Щурка отвёз её в интернат для душевно больных за многие километры от родного гнезда. Там она и умерла. Чужая рука смежила ей очи и бросила прощальную горсть в её могилу. Когда Щурка кинулся было навестить свою мать, он уже не застал её. Даже могилу её не нашёл. Мне довелось провести в их обществе немало хороших и не очень хороших дней. Теперь, когда я еду в отпуск в родной Копейск, всегда стараюсь не проспать станцию Бешкиль (Челябинская область). Именно здесь на казенном кладбище нашла свой последний приют наша Лёлька. Пусть земля будет тебе пухом, великая труженица!
Когда весной сошёл снег с полей, стали мы ходить на картофельные поля. Перелопачивая землю, находили мёрзлые картофелины. Потом их сушили, перетирали и пекли замечательные "алябушки". Так почему-то называли лепёшки из мороженых клубней с добавлением отрубей. Из них получали и крахмал, и тогда можно было приготовить вкусный овсяный кисель. Я уплетал все эти яства с превеликим аппетитом, а вот Толя не мог смотреть на них.
Бывало летом, когда совсем уже было невмоготу от голода, я наугад начинал искать съедобную травку или корешки растений. Пытался подобным образом подкормиться и Толя, но его буквально наизнанку выворачивало то такой пищи. Случалось я отравлялся какой-нибудь травой. Хорошо запомнилось, как семена белены я принял за мак и немного съел их. В памяти осталась картина: я куда-то порываюсь бежать. Натыкаюсь на стену," пробую преодолеть её. Как из-под земли доносится тревожный голос мамы:
- Сыночек! Сыночек! Господь с тобой! Да что же это сделалось?
Так что для меня выражение "объелся белены" имеет совершенно конкретное и даже осязаемое значение. Память сохранила даже вкус семян белены.
У Толи была замечательная и одна разъединственная игрушка - шариковый подшипник. Он надевал его на кулак и раскручивал. Тогда внутри подшипника начинали бегать блестящие гладкие шарики и так приятно и загадочно шуметь. Толя никогда не расставался с игрушкой. У его приятеля (тоже Толи Болотникова) не было такого подшипника, но его мама работала должно быть в пекарне, и дома у Болотниковых всегда было много крошек. Такими отходами они даже кур кормили. Иногда я подбирался к посудине, из которой клевали куры и загребал, сколько могла ухватить детская ручонка, крошек. Тут же, едва отвернувшись, жадно съедал их. Толя не мог делить еду с курами. Болотников не раз предлагал ему отсыпать хороших чистых, крошек за подшипник, но Толя и слушать не хотел. Он медленно угасал, а с игрушкой расстаться не мог. Тогда Болотников пошёл окружным путём. Он застал меня как-то за очередной трапезой из куриного судка.
- А знаешь, Витька, давай я тебе насыплю сколько хочешь хлебных крошек а ты мне за это принесёшь Толькин подшипник. От такого предложения у меня сами по себе потекли слюнки: сколько хочешь хлебных крошек. "Тогда я брата накормлю досыта". С этой мыслью я отправился, домой. Не помню уж, как Толя отвлёкся на какое-то время от своего подшипника. Я незаметно сунул игрушку под подол застиранной рубахи и стремглав вынесся на улицу. Болотников прохаживался по двору, ожидая меня.
- Ну, принёс? Давай сюда.
Я протянул уже согревшийся подшипник.
- А хлеб?
- Вот бери, да Тольке не говори, куда делся подшипник.
Я ничего не ответил Болотникову и понёсся сломя голову домой. Не терпелось порадовать брата такой вкуснятиной. Толя не отказался от угощения, но меня всё-таки поколотил за самоуправство. Когда крошки были съедены, Толя пошел к Болотникову и отобрал подшипник.
Голод, как и холод постоянно напоминает о себе, заставляет тебя быть изобретательным, хитрым. Как только мама выходила за порог, мы с братом начинали методически обыскивать все углы и щели, где могли быть спрятаны наши скудные запасы. Мы не могли лишь попасть в сундук, ключ от которого всегда был при маме, Но если нам удавалось где-то на полке или в кладовке найти припрятанную щепотку муки, отрубей или сушёных грибов, всё это уничтожалось немедленно.
Из скупых рассказов отца позже я узнал, что осенью сорок первого он в числе многих уральцев и сибиряков попал под Москву. Необученных и вооружённых кое-как их бросили в самые горячие точки бойни по защите Москвы. Ими буквально затыкали бреши в прорванной обороне. Зимой сорок второго отец был тяжело контужен. Вражеский снаряд разорвался рядом с воронкой, в которой отец и ещё двое его товарищей надеялись переждать очередной артналёт. Очнулся отец уже в госпитале. И если бы не ощущение того, что лежит он в тёплой и мягкой постели, от которой давно уже отвыкло тело, он подумал бы, что остаётся в засыпанной землёй воронке. Он ничего не видел и не слышал. Но вернулось сознание. Отец ощущал и осмысливал, когда его кто-то кормит с ложечки, убирает и подставляет судно, отирает лицо влажной тряпочкой.
- Где я?
- Лежи, миленький, лежи, - как из под земли донёсся до него женский голос. - Ты в госпитале на излечении и уже идёшь на поправку.
Больше года провёл в госпиталях отец. Медленно, очень медленно возвращались слух и зрение. Весной сорок третьего года военврачи решили, что дальнейшее пребывание отца в госпитале здоровья ему уже не прибавят и вернуть его снова на фронт не представляется возможным. Со второй группой инвалидности отец был выписан из госпиталя и отбыл домой.
* * *
Отец развязал рюкзак и началась раздача подарков. Не помню, что и кому досталось. Мне отец подарил, замечательный милицейский свисток и наша маленькая комната тут же наполнилась его громкой трелью. Я был в восторге от подарка. Конечно же это был не обычный глиняный петушок, который можно было выменять на несколько старых тряпок у старьевщика и который издавал едва слышный звук. Мой свисток теперь слышала вся Бойкова заимка. Но, помнится, вскоре у меня не стало того замечательного свистка, видимо, я променял его на что-то. Сколько помню, в детстве я всегда что-то и на что-то менял и порой довольно выгодно для себя.
В день приезда отца наш домик стал местом паломничества женщин всей Бойковой заимки. Почти из каждой избы на фронт были взяты отец, сын или брат. От многих давно уже не было никаких вестей. Отец был не первым мужчиной, вернувшимся с фронта, живым. Вот и шли к нему с расспросами, не видел ли кого, не встречал ли.
- Нет, - односложно отвечал отец, - я воевал всего-то несколько месяцев, больше по госпиталям валялся.
С возвращением отца жизнь семьи начала налаживаться, но не сразу. После нескольких дней отдыха отец пошёл на прежнее место своей работы - на конный двор. Инспектор отдела кадров Мария Антоновна встретила его как родного.
- Миша! Вернулся! Жив, здоров?
- Жив, да не здоров. Комиссовали со второй группой.
Мария Антоновна переменилась в лице.
- Но тебя же нигде не возьмут на работу. Сейчас так строго. Разрешают принимать с третьей группой. За нарушение этого приказа можно и в тюрьму загреметь. Так что, Миша, я тебе ничем помочь не могу. Если сумеешь перекомиссоваться на третью группу, приходи. Работник ты старательный и место тебе всегда найдётся, но.
- Ладно, Марья Антоновна, нельзя, значит нельзя. Я-то думал, раз отсюда ушёл на фронт, значит сюда же и приду. Ну, да ладно.
11. Шура
Шурка, Сашка, Саня. Александр Алексеевич Лаптев. Любимее друга у меня не было во всю мою жизнь. Он не раз предавал меня, но я всякий раз прощал и, наверное, правильно делал. На склоне лет он меня одарил таким счастьем, что все его прежние грехи были забыты. Но об этом рассказ ещё впереди.
С Щуркой мы познакомились, когда ещё и говорить-то не умели. Наши старшие сестры Валентина и Мария были подругами и одновременно нашими няньками.
- Собираясь по своим девичьим делам, они непременно тащили с собой и нас, усаживали где-нибудь в уголке, и мы ползали, отнимая друг у друга деревянные брусочки, кубики или кости для игры в бабки. Других игрушек у нас не было. Я был чуть ли не на год старше Шурки, может быть поэтому он беспрекословно принял моё лидерство и никогда не пытался оспорить его. Всё, что я умел делать, как умел забавляться, передавалось другу. Он делил со мной все мои проказы и похождения, дурные и добрые поступки.
Родители настолько привыкли к нашей неразлучной дружбе, что запросто отпускали ночевать нас друг к другу. У Шурки была своя отдельная кровать, поэтому, мы чаще оставались ночевать у него. Зато зимой он охотно забирался на нашу русскую печь и оставался, до утра. Родителям и в голову не приходило разыскивать нас на улице. Раз не пришёл ночевать, значит остался у друга, заодно и поужинает.
Самым большим наказанием для меня и Шурки было разлучение нас хотя бы на несколько дней. Родители знали об этом и время от времени прибегали к этому жестокому наказанию. Мы начинали конючить, и если кого-то из нас отпускали на улицу, он стремглав несся к дому друга, маячил под окнами, знаками вызывал на улицу. А когда мы стали постарше, в дни заточения передавали друг другу записки с другими мальчишками, от которых нас почему-то не отлучали.
Наказывать двух непосед было за что. Чаще закоперщиком всяких шалостей был я. У Лаптевых каждое лето вырастали очень крупные и сладкие огурцы. Щуркина мать тётя Шима (Ефимия Егоровна) была большой мастерицей по части выращивания овощей. Огурцы, например, она выращивала на высоких грядах на навозе. Почти всё выращенное в огороде шло на продажу. Иногда даже себе отказывали в той или иной пище, а в доме водилась копеечка. Тётя Шима умела её нажить и приберечь. Однажды я предложил Щурке залезть ночью в их огород, и нарвать огурцов. К моему удивлению он сразу согласился, ему ведь тоже хотелось полакомиться.
Мы так и сделали. Как только стемнело, а взрослые устроились у радиоприёмника (У Лаптевых был единственный на всю Бойкову заимку радиоприёмник который мог "ловить" множество всяких радиостанций. Приёмник привёз с войны, как и многого чего другого, Щуркин отец) мы через лаз в заборе забрались в огород и набрали огурцов сколько могли унести за пазухой. И так объелись огурцами, что под утро запоносили. Это и выдало Шурку. Тётя Шима сразу же обнаружила связь между помятой и опустошённой огуречной грядкой и Щуркиным недержанием.
- Это что же ты, варнак этакий, в свой собственный огород за овощем лезешь? - напустилась она на Щурку. Как ты до этого только допёр?
- Витька научил, - сразу же признался Щурка. - Сам бы я не полез.
- Ах, Витька! Ну ему, хулигану, попадёт.
Через несколько минут тётя Шима была уже у нас.
- Катя, Витька-то дома? - обратилась она к маме.
- Дома, весь испоносился. Не успевает штаны скидывать. Свищет, как из гвоздя. Че с ним стряслось? Чем-то надо будет попоить.
- Че стряслось, че стряслось, - иронически скривила губы тётя Шима. - Огурцами обтрескались. И ведь додумались, стервецы, в наш огород залезть. Витька научил.
Услышав этот разговор, я убежал в уборную будто бы по причине очередного приступа. Уже оттуда я слышал:
- Ваши-то огурцы целы?
- Да нынче они у нас что-то неважные, - отвечала мама.
- Вот почему они и обзарились на мои. А Витьку я больше на порог не пущу. И ты не пускай Щурку. Как только сбегутся вместе, что-нибудь да учудят стервецы.
Нас опять разлучили. Теперь надолго. Но ничто не вечно. Щурку тогда выпороли, как сидорову козу, я отделался маминым выговором о том, как нехорошо лазать по чужим огородам. Но подобные уроки не долго задерживались в детских головках. Прошёл сезон огурцов и о нашей с Щуркой проказе все забыли. Мы снова целыми днями были вместе. Но как скучно жить без проказ!
Семья Лаптевых на всей Бойковой заимке была, пожалуй, самой зажиточной. Прижимистая тётя Шима, как пчёлка, несла в дом каждую копейку, зачастую отказывая в чём-то себе и семье. Да дядя Алёша был не промах. Соседи поговаривали, что Алексей здорово нажился на войне. Видимо, так оно и было. До сих пор помню, как в сорок пятом мы бегали на станцию Серго-Уфалейскую встречать дядю Алёшу с войны. Он привёз с собой много разных ящиков, узлов и даже разобранный велосипед "Диамант" - предмет зависти всех бойковских мальчишек. Велосипед был необыкновенно лёгким на ходу. И радиоприёмник Щуркин отец тоже привёз из Германии. Но, правду говорят, как богатство нажито, так оно и прожито. Лаптевых несколько раз обкрадывали и почти всё, что привёз дядя Алёша с войны, было выкрадено.
У Лаптевых из числа немногих обитателей была корова. Каждый литр молока тётя Шима несла на базар. Даже Щурке не доставалось. Летом тётя Шима с вечера опускала бидончик молока в колодец, чтобы не прокисло. А утром, проводив корову, спешила на базар. Вот я и подбил как-то Щурку попить свеженького молочка, а то всё на базар да на базар. Действовали так же, как при краже огурцов. После ужина семья собралась у радиоприёмника. Тогда послушать последние известия к Лаптевым по вечерам сходились многие соседи. Мы подняли бидончик из колодца и с превеликим удовольствием ополовинили. Конечно же, утром тётя Шима обнаружила неладное. Снова начали пытать Щурку, но тот, наученный прошлым опытом, молчал, как столб. На этот раз обошлось без порки, хотя совершенно справедливые подозрения были высказаны в мой адрес. Но не пойман - не вор. Тем более, что никакого поноса у нас на этот раз не было.
Наши с Щуркой родители были родом из деревни Красноярка, что в Курганской области. Там оставались наши родственники. И какое было счастье, если летом нас отправляли в деревню вместе с Щуркой. Когда мы стали постарше, нам разрешили ехать в деревню без сопровождающих, самостоятельно. Доехать до Красноярки было проще простого. Надо было сесть на станции Потанино на электричку и, проехав километров пятьдесят, выйти на железнодорожном разъезде Пивкино. Трудность состояла в одном: от разъезда до деревни надо было пешком преодолеть пятнадцать километров. Никакой транспорт не ходил. Но нас это нисколько не пугало, а напротив, давало повод для новых приключений.
Перед каждой поездкой в Красноярку мы с Щуркой заранее заготавливали продовольствие: сухари, крупу, подсолнечное масло - всё, что годилось в пищу. Дело в том, что, прежде чем приехать в деревню, мы несколько дней жили совершенно вольными птицами. Готовили на костерке простенькую еду, пекли картошку, которую добывали на огородах жителей деревни Пивкино, что располагалась между железнодорожным разъездом и Краснояркой. Ночевали в стогах. Что это было за время! С собой мы брали рогатки, и иногда удавалось подбить какую-нибудь птицу. Порой этой птицей могла оказаться и домашняя курица. Тогда мы закатывали такой пир, какой нам дома и не снился.
Израсходовав весь запас продовольствия и порядочно одичав, мы, наконец, являлись к своим родственникам в деревню. А те и ведать не ведали, что мы выехали в деревню ещё неделю назад. Родственники тогда не переписывались между собой.
В деревне было ещё интереснее. Целыми днями мы пропадали на Миассе. Вода в реке до того чистая, что её пили даже не кипячёной. На любой глубине просматривалось песчаное дно. На самые примитивные удочки, состоящие из обычной швейной нитки и самодельного крючка, мы выдёргивали пескарей и какую-то мелкую рыбёшку. Готовить на костре было делом привычным. Вместе с деревенскими мальчишками, для которых приготовление пищи вне своей избы было совсем необычным делом, мы готовили уху. Однако они сразу же оценили все преимущества такого времяпровождения и стали приносить для ухи из дому кто картошку, кто лук.
В деревне мы были ещё свободнее, чем у себя дома. Родственникам, с утра до ночи занятым на колхозных работах, до нас вообще не было никакого дела.
Щура, Щура. Последний раз я был в Копейске осенью 1999 года. Однажды утром, когда я ещё нежился в постели в доме мамы после вчерашней встречи с родственниками, вдруг почувствовал чьё-то присутствие в комнате. Так бывало и раньше. Когда я спал, мама садилась подле моей кровати и подолгу всматривалась в моё лицо. От её взгляда я просыпался.
- Вставай, Витя, хоть поговорим, а то уедешь опять, неизвестно на сколько. И начинался наш неспешный разговор. О живых, почивших родственниках, о знакомых людях.
Вот и на этот раз я подумал, что у моего изголовья сидит мама. Открываю глаза - рядом Сашка.
- Ты прости, капитан, - с присущей ему иронией обращается ко мне старинный друг.
- За что же, Щура?
- А так, за всё.
Договорились, что я выполню некоторые мамины поручения и вечерком навещу его.
И вот он рубленный из добротных брёвен дом Лаптевых. Тётя Шима не даром собирала копеечку к копеечке. Лаптевы выстроили хороший дом под тесовой крышей, с большими светлыми окнами и резными наличниками. Только теперь дом как бы врос в землю. Не было вокруг него и роскошных клёнов, посаженных когда-то домовитой тётей Шимой.
Через запущенный двор я вошёл в дом. И здесь обнаружилось то же запустение и неприветливость. Дом казался необитаем. Я прошёл в некогда чистенько убранный и обставленный когда-то приличной мебелью зал. Он был абсолютно пуст. Даже занавесок на окнах не было. На едва прикрытой тряпьём кровати, может быть на той самой, на которой мы ночевали в далёком детстве дремал небритый, не по годам постаревший Щура. Он услышал мои шаги, приподнялся.
- А, Витя? Проходи, проходи, капитан. Извини, что встречаю тебя в таких хоромах. Обокрали меня недавно. Всё подчистую вынесли. Даже окна побили, сволочи.
Кроме кровати в комнате находился голый стол и два неопределённого цвета табурета. Я присел.
- Витя, у тебя не найдётся немного деньжонок? Я мигом слетаю к соседу, возьму что-нибудь выпить. Пенсию задерживают. А без стакана, сам понимаешь, какой разговор.
Я дал Саше небольшую сумму денег, и действительно через несколько минут с сияющими глазами он хлопотал на кухне в поисках посуды, в которую бы можно было разлить самогон, Мы сели за стол.
- Ну, давай за встречу, капитан, - поднял стакан Лаптев и мигом опрокинул в рот его содержимое. Я поддержал приятеля. Но у меня, хотя я тоже выпить не дурак, едва хватило духу опрокинуть стакан до дна, таким мерзким и противным было пойло. Меня даже передёрнуло. К тому же ещё и закусить было абсолютно нечем. Лаптев заметил моё состояние.
- Конечно, не коньяк, - заметил он оправдываясь. - А знаешь, может тебе лучше кофейку сообразить? Я мигом.
Саша быстро принёс почти пустую банку из-под растворимого кофе, на дне которой угадывались его остатки.
- Слышь, капитан, - ложкой тут ничего не наковыряешь. Давай прямо в банку нальём кипяток.
Я не возражал. Вот так мы и сидели. Я, попивая сомнительного качества кофе, Шура - ещё более сомнительный напиток. Уже почти заканчивая бутылку, он чистосердечно признался, что никто его не обкрадывал. Всё, что было в доме, пошло в обмен на самогон. И окна побили за то, что вовремя не рассчитался за взятое в долг хмельное зелье.
- Понимаешь, тут племяш Колька прилепился ко мне, - рассказывал Лаптев. - Берёт от моего имени. А кто рассчитываться будет? У меня денег нет, а у Кольки их вообще никогда не было. Вот и приходит сосед громить меня за долги.
Мы долго говорили в тот вечер. И хотя я и раньше знал о злоключениях Щуры из писем родственников, сейчас я слушал его историю из первых уст. Лаптев сменил множество законных и незаконных жён, наплодил детей, с которыми не поддерживал никаких отношений, а к старости остался один, как перст. Все родственники умерли. Остался один племянник Колька, который был способен помочь дядьке только в распитии бутылей.
- Ты помнишь, Витя, как говаривал наш покойный дружок Толька Пашков. Жизнь надо прожить так, чтобы, оглянувшись, можно было увидеть гору пустых бутылок и толпу обнажённых баб. Толька так и прожил. Да и я тоже.
- И всё же Щур, за что ты у меня просишь прощения?
- Грешен я перед тобой, Витя. Тогда я тебе наврал, будто Галка путается с другим. А ты сдуру пожёг все её письма и фотографии. Если б ты знал, как она тебя любила. Узнал об этом недавно и совсем случайно. Ну так и мне она очень нравилась. Скорее всего из зависти всё на неё наговорил. .А за любовь не судят. Витя. Так что прости, капитан.
Не знаю, увижу ли я тебя ещё когда-то, Щура. Но я всегда готов попросить и твоего прощения. За огурцы, за молоко, да мало ли ещё за что. Прости меня, Щура.
12. Романтика дорог
Пожалуй, ничего меня так не угнетало, как однообразие, в чём бы оно не проявлялось, жизни. Мне надо было, чтобы вокруг всегда что-то постоянно происходило, менялось. Лучшим лекарством от однообразия является дорога. В этом я убедился ещё в раннем детстве, когда я совершил первое в своей жизни путешествие. Мои родители надумали съездить на свою родину в Красноярку. Самым романтичным в том путешествии было то, что ехали мы на корове. Отец запряг нашу Зорьку в небольшую тележку и мы двинулись в путь. В упряжке корова не бегает рысью, как лошадь. Она медленно и флегматично плетётся по пыльной дороге, потому наша поездка длилась несколько дней. Как только выбрались за город, начались леса, которые я видел впервые. Я во все глаза смотрел на всё, что проплывало мимо телеги. Леса буквально очаровали меня. Порой встречались озёра, небольшие речушки, которые мы преодолевали вброд.
На отдых обычно останавливались у воды. Варили на костре картошку. Прелесть путешествия на корове состояла ещё и в том, что с нами всегда было свежее молоко. Его было много и мы пили его вместо воды. Пообедав трогались дальше, а на ночлег останавливались в каком-нибудь селе. Мне было даже странным, что мы въезжали во двор к совершенно незнакомым людям и просили приюта на ночь, и нам ни разу не отказали.
На следующий день мне уже наскучило просто сидеть в тележке и глазеть по сторонам. Я соскакивал на землю и забегал по дороге далеко вперёд. Там я мог вблизи разглядывать деревья. Иногда попадались какие-то ягоды и я ел их без всякого разбора. Однажды попались странные растения похожие на мак. Только головки у них были намного мельче. Я размял в пыльцу одну головку - оттуда посыпался совсем мелкий мак. На вкус он не был противным. Тогда я набрал головок целый карман и, пока медлительная Зорька дотопала до меня, успел вышилушитъ мак почти из всех головок и съесть.
Та поездка едва ли не стоила мне жизни. Оказывается, вместо мака я наелся белены - очень опасного для здоровья наркотического растения. Уже к вечеру я пластом лежал на телеге, бредил, порывался куда-то бежать.
- Господи, да что же это такое? - смертельно перепугалась мама. - Давай, отец, остановимся в первой же деревне, надо с парнишкой что-то делать.
Уже позже со слов мамы узнал, что вечером мы достигли станции Каясан, где и заночевали. Сознание порой возвращалось ко мне. Как сейчас помню замкнутое пространство, какую-то тесную комнату или сарай. Я буквально лезу на стены, ищу выхода, но его нет. Мне страшно. Я что-то выкрикиваю и сквозь сон слышу голос мамы:
- Витя, Витенька, да что же это с тобой? Господи, помоги!.
Я очнулся от того, что почувствовал лицом жар. Открыл глаза. Ярко передо мной горел пучок сухой лучины и незнакомая женщина через пламя прыскала на меня водой. Я испугался и закричал.
- Успокойся, успокойся, миленький, - заговорила женщина, - сейчас мы тебя вылечим. Белены парнишка объелся, матушка.
Эти слова относились уже к маме. Оказывается, как только мы остановились в Каясане, мама побежала искать какую-нибудь знахарку. Больниц в небольших сёлах тогда не было. К счастью бабка быстро нашлась и тут же принялась за моё исцеление. Она распалила пучок мелко нащиплённой лучины, плеснула в кружку немного святой воды, которая освещалась на Крещение и всегда находилась под рукой. Как ни странно, но освещенная вода в течение года может стоять в каком-нибудь сосуде в обычных домашних условиях и не портиться. Вода, видимо, обладает целебными свойствами. Бабка набирала её в рот и прыскала через пламя лучины в моё лицо,
- Ну вот и слава Богу, - приговаривала она. - Раз испугался, значит в своём уме. Не корми его завтра ничем, - советовала бабка маме, давай пить по глоточку святой воды. Я тебе налью немного.
Не знаю, было ли это действительно отравление беленой или какая-то другая болезнь, но я несколько оправился от неё. Родители даже не рискнули везти меня в Копейск и, справив свои дела в деревне, вскоре уехали, оставив меня на попечении маминой сестры - тёти Тани, к которой мы и приезжали Все свои школьные каникулы я всегда проводил у них.
Первое путешествие, несмотря на его не совсем благополучный конец, произвело на меня неизгладимое впечатления. Я буквально заболел дорогой, передвижением в пространстве. На Бойковой заимке недалеко от нашего дома пролегала железная дорога. Каждый день по ней проходил пассажирский поезд "ученик". Его так называли потому, что он возил когда-то школьников из Копейска в Челябинск. В то время в нашем городе ещё не было ни одной средней школы. Но даже и позже, когда в Копейске были открыты свои средние школы и школьники уже не ездили на занятия в областной центр, название пассажирского поезда так и осталось за ним. Теперь на нём ездили взрослые, работающие на станции Потанино, Чурилово и в самом Челябинске.
По "ученику" взрослые сверяли время, а мы пацаны всякий раз выбегали к железной дороге, когда проходил "пассажир". С какой завистью я смотрел на людей, которые маячили за окнами вагонов! Вагончики были маленькие, деревянные, непременно весёлого зелёного цвета.
Однажды я предложил своему другу Шурке Лаптеву:
- Давай прокатимся на "ученике". Это же так здорово!
- А как?
- Узнаем откуда он отравляется, заберёмся незаметно в вагон и поедем.
Найти, откуда уходит поезд, не составляло труда. Мы пешочком отправились по железной дороге, пока достигли станцией Серго-Уфалейская. Здесь на одном из путей и стоял зелёненький паровозик. Люди подходили к вагонам, на ступеньках которых стояли железнодорожники в форме. Наши планы рушились. И, вдруг меня осенила блестящая мысль. Ступеньки вагонов, как маленькие крылечки, выходили наружу даже при закрытых дверях.
- Как только закроют все двери и поезд тронется, мы вскочим на ступеньки и покатим, - предложил я Щурке. Он замялся.
- А если упадём?
- Там есть за что держаться. А когда поезд будет подходить к станции и поедет медленно, мы соскакиваем со ступенек, будто нас там и не было. А тронется поезд, снова заскочим.
План удался. Мы обошли состав и оказались на противоположной от станции стороне. Двери с этой стороны вовсе не открывали и можно было хоть сейчас располагаться на ступеньках. Никто этому не препятствовал. Но мы проявили осторожность и до времени укрылись за товарным вагоном. Вот трижды прозвонил станционный колокол, паровоз издал прощальный гудок и "ученик", поскрипывая сцепками, медленно двинулся в путь. Мы прыгнули на ступеньки двух соседних вагонов и покатили. Какое это было удовольствие! Но самое интересное нас ждало впереди.
Мы проезжали мимо своей заимки. Как обычно к "ученику" у железной дороги собрались пацаны. У нас была такая небезопасная забава, подкладывать под колёса паровоза какие-нибудь металлические предметы. Положишь, бывало, гвоздь, а после прохода поезда поднимаешь с земли тонкую гладкую пластинку, из которой, если заточить, можно было сделать ножичек. Медный пятак превращался в совершенно плоскую и тонкую пластинку.
Когда поезд поравнялся с бойковскими пацанами, у тех глаза на лоб полезли: "Смотрите! Это же Витка с Щуркой едут!" А мы, как обезьянки висли на поручнях, садились на самую нижнюю ступеньку и болтали ногами у самой земли. Но вот Бойкова заимка осталась позади, поезд подтягивался к первой на нашем пути станции Примыканиное. Она располагалась от заимки примерно в двух километрах, и мы решили отсюда вернуться домой пешком. Не терпелось узнать, как оценили наш "подвиг" бойковские ребята.
По дороге домой мы бойко обсуждали планы наших дальнейших похождений. Договорились, что на следующий раз поедем аж до самого Челябинска. Наши поездки стали регулярными. В областном центре много развлечений. Можно было покататься бесплатно на трамвае, на "колбасе". Так называлось устройство для сцепки вагонов. Оно торчало сзади и на-нём можно было устроиться двум-трём человекам. Приятно было поплескаться в Миассе или поглазеть на счастливчиков в парке культуры, которые катались на качелях и каруселях.
Мы до предела упростили поездки. Возвращаясь из Челябинска, мы спрыгивали с поезда прямо на ходу в своей родимой Бойковой заимке. А потом научились и запрыгивать на ходу. Как только нас Бог берег? Никто из бойковской ребятни не рисковал прыгать на вагон на ходу. Здесь мало было только храбрости. Для того, чтобы без промаха вцепиться в пролетающие рядом с немалой скоростью поручни, надо было иметь хладнокровие и расчёт. До сих пор удивляюсь тому, что мы с Шуркой избежали сколько-нибудь серьёзных травм. Наверное, уже тогда мы понимали свою, если не исключительность, то бесшабашность, поэтому никого из сверстников не приглашали в наши ближние и дальние путешествия.
Частые поездки в Челябинск начали однако надоедать. Но "ученик" стал для нас тем полигоном, на котором мы отрабатывали технику безбилетных путешествий по железной дороге. Мы с Щуркой научились в считанные секунды со ступенек тамбура перебираться на крышу вагона. Сначала мы просто сидели, на крыше и балдели от упругого ветра, от полной нашей свободы, от далей, навстречу которым несся поезд. А когда надоедало глазеть по сторонам, мы разминались, бегая по крышам вагонов от хвоста поезда и до паровоза и обратно. Какое это было удовольствие! Только стоя на крыше вагона, мчащегося с огромной скоростью, можно было пережить ощущение полёта. Плотный упругий ветер буквально рвёт рубашку, треплет волосы, закладывает уши. Даже звук собственного голоса невозможно расслышать. Никогда в жизни я больше не испытывал подобного ощущения. Приобретённый опыт пригодился нам позже в дальних путешествиях, когда приходилось уходить от преследования железнодорожной службы по крышам не только пассажирских поездов, но и товарных, состоящих из крытых вагонов.
В старых пассажирских вагонах все двери (в тамбур, в туалет) открывались одним ключом. Я загорелся желанием раздобыть такой ключ. Тогда бы мы стали совершенно недоступными для проводников и контролёров. Помог случай. На нашей улице жила девушка, которая работала проводником на поездах дальнего следования. У неё-то я и высмотрел ключик. Проще и не придумаешь. Круглый металлический стерженёк с трёхгранным отверстием и рукоятка для удобства вращения ключа. Я сообразил что-то наподобие ключа из медной трубки. Сплющил её с трёх сторон и получилось трёхгранное отверстие. Другой конец трубки загнул под прямым углом. В ближайшую же поездку в область мы испытали моё изобретение. Оно действовало безупречно. Теперь в непогоду, или скрываясь от погони, в любое время могли проникнуть в вагон и раствориться среди пассажиров, забраться под сидение или переждать в туалете.
Была уже середина лета. Дни и ночи стали тёплыми. И так потянуло в какие-нибудь неизвестные дали.
- Щур, ты видел когда-нибудь Уральские горы, - начал я заводить приятеля.
- Не-а.
- Так они совсем близко, давай съездим, посмотрим.
За что я ценил Щурку, он никогда не сомневался в осуществимости всех моих проектов. Не стал он долго думать и на этот раз.
- Ну тогда начнём запасаться продовольствием: сухари, любые крупы, и соль.
- А что мы скажем дома?
- Скажем едем в Красноярку. Моя мама уже поговаривает об этом. Сейчас, говорит в деревне сытнее, на подножном корму можно прожить. Ягоды начинаются, саранки, дикий чеснок. И рыбы можно наловить в Миассе. Живи - не хочу.
С неделю кусочек по кусочку мы собирали хлеб и сушили на солнце. По щепотке, чтобы было не заметно, откладывали сахар, соль, крупы. А Санька между тем готовил родителей к тому, чтобы его отпустили в деревню.
- Витьку вон отпускают, - конючил он, - Тётя Катя говорит, что в деревне сейчас сытнее.
Тётя Шима наведалась к нам, поинтересовалась:
- Правда ли, Катя, Витьку в Красноярку отпускаешь?
- А чё ему тута по улице мотаться? Там может хоть немного Тане поможет. Она ведь бедная совсем ухайдакалась в своём колхозе, и на покосе, и на прополке, и дрова заготавливает, - дома за скотиной надо ухаживать. Пущай поезжает. Большой уже, дорогу знает,
- Ну дак я и Щурку с ним направлю, - согласилась с мамиными доводами тетя Шима.
Я чуть было не подпрыгнул от радости. "Щурку отпускают! Мы едем на Уральские горы!"
В дорогу нам совершенно легально собрали по небольшой котомочке с провиантом, да ещё и денежек дали на проезд в электричке. Мы привычным путём, на "ученике" добрались до станции Потанино и сели в электричку, что уходила в противоположную сторону от Красноярки. Одеты мы были довольно чистенько, всё же ехали в гости, поэтому, когда мы в поисках расписания болтались по вокзалу, ни у кого не вызывали подозрения. Челябинск - Миасс. То, что нам надо, Поезд отправлялся с минуты на минуту. Как только началась посадка, мы, пользуясь своим "ключиком" вошли в вагон с противоположной от перрона стороны вагона.
Едва выехали за город в вагон вошёл контролёр. Пассажиры протягивали ему билеты. Контролёр, почти не глядя, клацал их своим компостером и возвращал.
- Рвём на крышу, - подтолкнул я Щурку.
Незаметно, поодиночке мы вышли в тамбур. Никакого труда не стоило открыть дверь вагона, выбраться на ступеньки, а уж оттуда - на крышу.
- Ну что, поймали? - ликовал Щурка.
Захватывающее зрелище открывалось с крыши вагона. Всюду небольшие берёзовые рощицы, голубые озёра. Всякий раз, подъезжая к очередной станции, мы распластывались на крыше и замирали. С земли нас практически невозможно было обнаружить. На подъезде к станции Чебаркуль как-то неожиданно резко изменился рельеф местности. Вокруг нас будто застыли пологие, величественные океанские волны. Но это были ещё не горы. Казалось, от горизонта поднимается синяя зубчатая туча. А мы уже неслись навстречу им.
- Щурка! Вон они горы-то, вон! Скоро мы туда приедем.
Здешние озёра не похожи на наши плоские и густо поросшие камышом пруды, Мисяк, Чебаркуль, Ильмень, Тургояк. (названия озёр в Челябинской области) располагались между горами сплошь покрытыми хвойным лесом. Озёрная гладь была чиста и гладка и горы отражались в ней будто в зеркале. Эта застывшая, как на картине искусного художника красота поразила нас. Иногда поезд проносился мимо высоких скал, испещрённых какими-то надписями: именами, фамилиями, датами.
Дальше наша электричка не шла. Это нас мало расстроило. Было чуть за полдень. Прямо над станцией нависали высокие с округлыми вершинами горы. На ближайшую из них мы и отправились. Уже позже я узнал её название - Ковыльная. Поднимался на неё я в обществе той, которая на всю жизнь обворожила и покорила меня. Впоследствии и она испытает ко мне такие же чувства, но я об этом даже и не догадывался. Наши пути разошлись на долгие-долгие годы.
Нам с Щуркой казалось, что вот поднимемся мы на вершину и перед нами откроются необозримые земные просторы. Но сколько ни поднимались, впереди был только лес. Пришлось отказаться от затеи посмотреть на белый свет с высоты в несколько сот метров и спуститься вниз. Надо было думать о ночлеге.
Примерно в километре от станции Миасс среди невысоких сопок, поросших хвойными лесами, лежало озеро Ильмень. На его живописных берегах, а места эти называли уральской Швейцарией, отсюда начинались многочисленные туристские маршруты через Уральский хребет и вдоль него. Но это было не для нас. На одной из сопок мы обнаружили небольшую пещеру. По всему было видно, что мы не первые её открыватели. Посреди пещеры - большое костровище, на котором, видимо, много-много раз разводили огонь. Тут же мы нашли добрую охапку сухих веток. Побродив вокруг, набрали ещё хворосту, еловых шишек и развели огонь.
В моей жизни было немного часов и минут, когда бы я не хотел ничего менять в том, что происходит вокруг, ничего желать более лучшего. Ночь, проведённая в пещере, стала теми часами, с которыми не хотелось расставаться, Никакие современные световые эффекты не смогут заменить таинственную пляску отблесков живого огня на каменистых, испещрённых веками, стенах и потолке грота. Мы были настолько поражены эффектом самими же созданного зрелища, что даже не разговаривали. В это время на другом берегу озера, где проходила железнодорожная магистраль, через короткие промежутки пробегали пассажирские поезда, обнаруживая себя правильными цепочками огней. Там в вагонах куда-то далеко-далеко ехали люди, пили чай, играли в карты, просто болтали о чём-нибудь. Но в тот миг я не завидовал им.
Впереди была ещё целая, жизнь и много-много дорог. Одна из них приведёт меня в сказочный городок у моря.
13. Чайки далекого моря
Сколько помню, вода на меня действовала гипнотически. Я ещё не умел ходить, когда меня усаживали на подоконник нашей землянки, которая выходила двумя подслеповатыми окнами на довольно обширный Бойковский пруд. Местные жители почему-то называли его болотом. Водоём образовался от стока шахтных вод, по вёснам широко разливался, затопляя все ближайшие низинки.
Сидя на подоконнике, я часами мог заворожено наблюдать за игрой солнечных бликов на воде. Для меня было настоящим чудом, когда по сверкающей поверхности воды проплывала лодка. Я провожал её любопытным взглядом, пока позволяла видимость небольшого оконца.
По весне, как только нам со старшим братом Толей разрешалось выходить на улицу, я первым делом бежал к пруду, бросал в воду первую попавшуюся щепочку и воображал её лодкой, которой управлял, конечно же, я. А когда становилось совсем тепло и сухо, устраивался на небольшом, деревянном мостке, который сделал отец для того, чтобы удобнее набирать воду из пруда, и подолгу наблюдал за тем, что делается на дне.
Отец, как истинный деревенский житель, мечтал построить хоть небольшую баньку на берегу. В деревне Красноярка, где он родился, каждый уважающий себя крестьянин считал святым делом поставить добротную, рубленную из толстых брёвен баньку на берегу реки Миасс. И вот теперь, оказавшись на окраине уральского шахтёрского городка, отец спал и видел, как однажды жарко натопит свою баньку, распарит в горячей воде заранее припасённый берёзовый веник и напарится до полуобморочное состояния. А потом, едва отдышавшись, с разбегу бросится в прохладные воды пруда. Именно так делали его родители, деды и росли здоровыми, крепкими, работящими мужиками.
Уже после возвращения с фронта, подрабатывая на стройках (постоянного занятия у отца не было, со второй группой инвалидности никуда не принимали) отец брёвнышко - по брёвнышку начал собирать лес - для постройки бани. На берегу пруда в конце нашего огорода постепенно вырастал штабелёк брёвен.
Жаркими летними днями для меня не было лучшей забавы, чем плескаться в пруду. Но я не умел плавать, и это очень удручало. Однажды меня осенила "гениальная" мысль: раз щепка не тонет в воде, значит и бревно не потонет и на нём можно кататься, как на лодке. Мне удалось скатить со штабеля небольшое бревно в воду. Я ухватился за него руками и, о, чудо! Поплыл не касаясь дна. Следующей попыткой было оседлать бревно. Но, как не пытался, ни чего не получалось. Мой "корабль" оказался таким вёртким и неустойчивым, что на нём и минуты нельзя было продержаться. И тут меня осенила ещё одна идея: надо связать вместе два бревна. Так и поступил. Теперь я мог сидеть на брёвнах спустив ноги в воду. В руках небольшая плоская доска, которой подобно веслу, которой я начал грести то с одной, то с другой стороны, подражая гребцам на настоящих лодках, за которыми много раз наблюдал, сидя на подоконнике. Плот двинулся от берега. Моей радости не было конца!
В тот же день я побывал на острове - небольшом горбе, выходящем из воды в нескольких десятков метров от нашего берега. По краям остров сплошь зарос камышом, а по средине - низкорослой, толстой, солоноватой на вкус травой. Я исследовал весь кусочек суши и решил, что лучшего места для игр не найти, что впоследствии вполне оправдалось.
Толе я ничего не сказал о своих открытиях, хотя пришёл домой в крайнем возбуждении и страстным желанием поделиться впечатлениями уходящего дня. Сдерживал лишь страх потерять изобретённый мною плот. Отец, конечно же, потребовал бы вернуть брёвна на место, и тогда пропали бы все мои мечты и планы. Ночью почти не спал. В моем возбуждённом сознании уже рождался новый "проект" - построить плот из многих брёвен. Тогда мы с братом и другими мальчишками сможем отправиться на нём в путешествия аж до другого берега.
Через несколько дней я всё-таки не удержался и посветил в свои планы старшего брата. Тот не сразу поверил в услышанное, но когда прокатился на двух брёвнах, зажёгся не хуже меня. А тут подвернулся случай, который просто нельзя было не использовать для осуществления нашей с братом затеи. До конца лета отец уезжал из дома. Он с несколькими, как и он безработными мужиками, подрядился строить в неближнем селе скотный двор. Мама сложила в заплечный мешочек отца нехитрые харчи, а он положил в плотницкий ящик инструмент, и в дорогу.
Уже на следующее утро мы с Толей принялись за свои плотничьи дела. На воду перекатили шесть самых толстых брёвен. Толя с помощью больших гвоздей и поперечных брусьев скрепил их, и мы торжественно взошли на корабль. Брат, как более опытный "мореплаватель", предложил не веслами грести, а отталкиваться длинным шестом - от дна. Получилось очень даже здорово, плот стал двигаться быстрее и развернуть его в любую сторону не стоило никакого труда.
Брат к тому времени уже неплохо плавал и тому же решил научить меня. Учеником я оказался способным, и вскоре мог барахтаться на глубине по несколько минут. Дальше - больше. Неожиданно мы открыли для себя ещё одну забаву. Прыгнув с плота, садились на дне пруда напротив друг друга. В прозрачной и колеблющейся воде наши физиономии постоянно меняли форму, искажались, как в кривом зеркале и иногда становились настолько уродливыми и страшными, что мы буквально взрывались от смеха и, окружённые пузырями и брызгами, пробкой вылетали на поверхность. Но едва отдышавшись на плоту, снова погружались на дно. В то лето я научился неплохо плавать не только на воде, но и под водой. С Толей мы "изобрели" необычный способ передвижения под водой по мелководью, научились бегать по дну, изогнув корпус таким образом, что нас не выталкивало наверх, а напротив, прижимало ко дну. Конечно, это грозило многими опасностями: в мутной воде можно было напороться на камень или затонувший кусок дерева и даже распороть живот о какой-нибудь острый предмет, да кто тогда об этом думал?
Над нашим прудом поодиночке, а иногда и стайками пролетали какие-то белые птицы, но никогда не задерживались. Я спросил брата:
- Что это за птицы?
- Чайки, буднично ответил он, Толя тогда уже учился в школе и по моим понятиям очень много знал.
- А куда летят чайки?
- За город, на озеро. Там много рыбы.
- А откуда они летят?
- С моря прилетают.
- А что такое море?
- Это когда много-много воды. Даже берегов не видно.
- Как не видно? Если есть берега, их всегда видно. Вон у нас их кругом видно.
Как теперь, на седьмом десятке лет, я не могу осмыслить бесконечность вселенной, так и тогда не мог понять, почему у моря не видно берегов.
- А что, в море мало рыбы, что они сюда летят?
- Да отстань ты!.
Наш разговор кончился тем, что Толя пообещал меня сводить на озёра за городом, где кормились чайки. К тому же, по словам брата, там было видимо-невидимо настоящих лодок.
- Даже двухвёселки есть. Ух, и быстро гоняют! - восхищался он. Загородные озёра, если по честному, представляли череду прудов, точнее болот, связанных между собой протоками. Там водилось много рыбы и дичи, а значит, сюда стекалось много любителей охоты и рыбной ловли, которые, к тому же, для многих оставались едва ли не единственным источником существования. Безработица после великой отечественной войны была страшной, и те, кто не мог воровать или жульничать, искали любые другие способы пропитания.
Отец подрабатывал на стройках, мама всё лето возилась на огороде и разводила кур. Мы - пацаны, промышляли, как умели. Летом целыми днями пропадали на тех самых озёрах, где наловчились добывать удивительно вкусные корни камыша, но не это было нашим главным промыслом. Здешние рыбаки ставили сети и плетёные из прутьев тальника ловушки для рыбы - "морды". Добывая камышовые корни, мы приглядывались, где и какая снасть устанавливалась. И едва рыбакам стоило отвлечься, мы тут же подбирались к сетям и мордам и вытряхивали улов в заранее приготовленную сетку. Недалеко от озера в старом блиндаже, оставшемся ещё со времён гражданской войны, у нас было спрятано ведёрко и несколько картофелин. Я не помню ухи вкуснее той, которую мы готовили на костре, укрывшись в блиндаже. Домой возвращались поздно.
- Где вас черти носят? - незлобно встречала нас мамам, в душе радуясь тому, что мы целы и как будто даже не голодны. Она велела нам умываться, и накрывала немудрёный стол. Часто у меня не хватало сил даже съесть свою порцию и я засыпал за столом. А в ушах ещё звучали гортанные крики чаек, щекотал ноздри дымок от костра, а в памяти много-много настоящих лодок. Одни из них медленно двигались вдоль камышей, другие стремительно неслись, пересекая плёсы.
Обзавестись собственной лодкой стало для меня навязчивой идеей на многие годы. Слава Богу, в моей жизни всё совершалось так, как я задумывал. Так было и с лодкой. Я уже учился в школе, когда моя мечта осуществилась. Зимой, нацепив на валенки лыжи, мы, бойковские пацаны, буквально прочёсывали ближние и дальние окрестности в поисках высоких горок, с которых бы можно кататься на лыжах. В одну из таких экспедиций мы с Сашкой Лаптевым и Колькой Бородиным забрели на конный двор, что был расположен на озере Тугайкулъ, В отдалённом углу двора виднелась полузанесённая снегом лодка.
"Это моя лодка", - мгновенно пронеслось в мозгу. Я тут же поделился с друзьями своей задумкой.
- А как мы её уволокём? - усомнился Бородин. - Вон и сторож тут ходит.
- Вы только помогите мне, - горячо возразил я, - всё остальное продумаю сам.
План был прост и дерзок. Ночью, когда сторож почти не высовывается из своей избушки, мы подкрадываемся с санками со стороны озера. Ещё днём я заметил, что там часть забора полуразрушена и этим было просто грех не воспользоваться.
В один из зимних вечеров, прихватив двое санок, мы отправились на конный двор. Я ещё раз проинструктировал своих подельников, которые, не без робости согласились помочь.
- Заходим со стороны озера. Санки оставляем за забором. Лодку волоком вытаскиваем на лёд озера и, прикрывшись забором, не спеша грузим на санки.
Всё так и было, Мы уже очистили лодку от снега, столкнули её с места, как вдруг открылась дверь сторожки и на крыльце появился человек.
- Ложись! - едва успел прошептать я.
Мы упали на снег и затаили дыхание. Сторож с минуту постоял, прислушиваясь, затем не сходя с крылечка, справил малую нужду и вернулся в сторожку. "Пронесло", - отлегло от сердца. Теперь мы уже смелее подхватили лодку и почти не таясь поволокли её к забору. Без особого труда погрузили на санки. Лёд был припорошен снегом, который выдавал все наши преступные действия. Меня это здорово озадачило. Я не предвидел такого оборота дела. По следам нас легко мог вычислить даже неопытный сыщик.
- Пацаны, выходим на шоссе. Там никаких следов не будет видно.
Пересекли пустынное озеро, заснеженное поле и вышли на накатанное до блеска шоссе. Не доходя до дороги, резко поворачиваем в сторону своего посёлка, запутываем следы, - и только пройдя несколько десятков метров по шоссе, разворачиваемся в противоположную сторону и благополучно возвращаемся на Бойкову заимку.
В дальнем углу огорода у меня уже была подготовлена яма в снегу, оставалось только заволочь туда лодку и до весны завалить сугробом. Что мы и сделали.
Весны ждали с большим нетерпением. Вечерами, уединившись у кого-нибудь на кухне, строили самые фантастические планы, куда и как поплывём.
Наш пруд соединялся каналом с озером Тугайкуль, значит, район нашего плаванья значительно расширялся. Но мне было уже и этого мало.
- Ребята, а что если возьмём тележку и перевезём лодку на реку Миасс. По течению можно будет сплавиться до того места, где Миасс впадает в Тобол, Тобол - в Обь. Так же можно до самого Ледовитого доплыть.
- А что мы есть будем, - усомнился Лаптев. - Это же сколько надо плыть-то?
- Ерунда, - не соглашался я. - В реке будем рыбу ловить. На берегу собирать ягоды, грибы. А если взять с собой рогатки, то и птицу добыть можно.
- Нет, без хлеба не прожить, - убеждённо возразил Бородин.
Решили, что с весны будем осваивать все ближние водоёмы, в том числе и загородные озёра. Договорились, что плавать будем не только на вёслах, но и под парусом, чего в ближайших окрестностях сроду не было. Поскольку я уже себя объявлял капитаном корабля, то все заботы по его конспирации, оснащению ложились на меня.
Наступила весна. Снег осел и лодку нельзя было спрятать от посторонних глаз.
- Ребятишки, что это у нас за лодка на огороде? Откуда там взялась? - обратилась к нам с братом мама.
Пришлось самым бессовестным образом врать, будто лодку мы нашли на Тугайкуле. Значит, она была ничейная. Если найдётся хозяин мы сразу же её отдадим, пообещал я маме. Отец же никогда не интересовался нашими делами. Единственное, что он делал для нашего воспитания, это время от времени водил нас с братом в общественную баню на противоположный конец города. А когда мы подросли, научил нас играть в подкидного дурака, чтобы было с кем перекинуться. Во всём прочем он видел в нас как бы посторонних детей.
Как только пришло тепло, мы лихорадочно начали готовить свой "корабль" к спуску на воду. Лодка оказалась в приличном состоянии. Первое, что мы сделали, перекрасили её в другой цвет, чтобы хозяева не узнали. На носу крупными и неровными буквами написали имя "Мэри". В то время я уже неплохо играл на гитаре и особенно увлекался песнями про пиратов, хулиганов, какие распевали взрослые ребята. Одна из песен называлась "В нашу гавань заходили корабли." В ней то как раз и упоминалось имя красотки из таверны Мэри, танцами которой любовались пираты.
Соорудили вёсла, установили банки (скамейки), а на носу - невысокую мачту. Парусом послужило старое байковое одеяло, которое мы тоже сперли по случаю в чужом дворе. Ну чем не пираты?
И вот настал долгожданный день. Поверхность пруда рябила от крепкого весеннего ветерка. Мы на двухколёсной тележке переместили лодку к воде. С помощью горизонтальной реи закрепили одеяло. Мои матросы сели на вёсла, а я, как подобает капитану, устроился на корме с гитарой. Подгоняемая ветерком, лодка резво пустилась к противоположному берегу. Под парусом мы умели ходить только по ветру. Во всех остальных случаях - на вёслах. Но это ничуть не смущало команду: желания плавать было так много, что никакие неудобства не останавливали нас.
"В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса." - распевал я во всю головушку, с силой ударяя по струнам. Команда подпевала. В тот день мы облазили все самые отдалённые уголки пруда, обнаружили и довольно широкий канал, по которому пруд сообщался с большим озером Тугайкуль.
Теперь его уже нет. Геологи обнаружили под дном озера большие запасы угля и с помощью дренажных каналов спустили его. Вскоре там был открыт угольный карьер.
Поскольку день уже клонился к концу, новую экспедицию уже с выходом в Тугайкуль мы отложили до следующего раза. Но этому, к великому огорчению не должно было осуществиться. Старший брат Шурки Лаптева работал как раз на том конном дворе, откуда мы похитили лодку. Он знал о пропаже, и когда на пруду появилась хоть и перекрашенная "Мэри", он сразу сообразил, что лодка к нам не с неба свалилась. При тщательном осмотре он окончательно утвердился в своих подозрениях. Посрамлённые, но не наказанные мы были вынуждены расстаться со своими планами и мечтами.
В один из дней, когда мы совершали манёвры по пруду под парусом, на берегу собрались зеваки. Ещё бы, по ветру мы мчались, не спуская вёсел в воду. Диковина, да и только. Среди зевак оказался и брат Щурки Лаптева. Когда мы причалили к берегу, дядя Витя (так звали брата) с издёвкой обратился к нам:
- А-а-а, субчики-голубчики, попались! Откуда у вас лодка? - Это не наша лодка, - по праву капитана начал я.
- А чья же?
- Ну-у-у, э-э-э, Вовка Ветров дал покататься,
- Вы слышали? - обратился дядя Витя, к зевакам. - Ванька Ветров отдал им лодку.
- Да не Ванька, а Вовка Ветров. Он живёт тут недалеко на улице 18 Октября. Мы и ведать не ведали, что люди, когда им было нельзя называть истинное имя человека, сваливали всё на Ваньку Ветрова.
Между тем дядя Витя уже раздавал команды:
- Лодку на берег! Сейчас я приведу хозяина, А ты, Щурка, мигом домой! Дома дядя Витя припёр младшего братишку к стенке и тот "раскололся".
Иначе бы ему было не миновать сурового наказания отца жёстким солдатским ремнём.
Со своего огорода я наблюдал, что будет дальше. Через какое-то время, дядя Витя с незнакомым мужиком пришли на берег. Они сломали мачту, вместе с "парусом" выбросили на берег. Сами сели в лодку и направились в сторону канала, соединяющего наш пруд с озером Тугайкуль.
Никогда ещё не испытывал я такой необъятной горечи утраты, какую испытывал в тот миг. Но жизнь продолжалась, и вскоре пришли другие увлечения.
Пройдёт много-много лет, и однажды ненастным весенним утром я сяду на самолёт и вслед за чайками унесусь к "самому синему в мире" морю.
14. Принцесса двора
А в это время на улице Сутягина подрастала Галя Гончар. Конечно, её демонстрации моды на дворовом подиуме доставляли маме и ей самой некоторые неприятности. Но в то же время они имели и приятное продолжение Тётя Рая Лукьянова, жившая с Мехоношиными через стенку, работала в швейной мастерской и ей пришла в голову мысль попробовать Галю в качестве живого манекена. Она стала приглашать девочку к себе домой, когда шила очередные детские вещи и прикидывала, как они будут смотреться на других детях. И когда очередные платьица или костюмчики были готовы, она наряжала в них Галю и вела в мастерскую.
"- Ну прямо настоящая принцесса", - судачили соседские женщины, глядя вслед. Галя и сейчас помнит, как ведёт её тётя Рая по городу во всём новеньком, ярком и женщины невольно оглядываются на них, В швейной мастерской всегда с одобрением встречали подобную демонстрацию детской одежды. Многие мамаши стремились непременно пошить для своих деток такие же вещи.
Швейная мастерская выпускала небольшими партиями одобренные образцы и они быстро расходились в торговле. А вот у самой Гали таких нарядов не было. Даже когда её собирали в школу, не оказалось стандартной школьной Формы. И не потому, что у мамы не нашлось на это денег. Василий Максимович с первых же дней рождения дочери оказывал ей всевозможную помощь. Просто в первый послевоенный год, когда Галя пошла в школу, в магазинах невозможно было купить самой простенькой ткани. В те годы из Америки в массовом порядке приходили посылки с продуктами питания, детской одеждой и другими промышленными товарами. По нынешним понятиям американцы, как союзники СССР присылали гуманитарку. И маме, когда распределяли посылки, достался сатиновый отрез бордового цвета. Из него и была пошита тётей Раей красивая, школьная форма. Галя любила свой наряд, гордилась им и берегла его. С самого раннего детства мама научила девочку бережно относиться ко всякой вещи. Она снимала форму тотчас же, как только возвращалась их школы, аккуратно вешала её, разглаживая каждую складочку. Эта привычка сохранилась у неё на всю жизнь.
Школьные занятия не очень тяготили малышку. Она не была круглой отличницей, но занималась хорошо, с прилежанием.
Послевоенная страна, не смотря на разруху и недоедания большинства населения, как могла заботилась о детях. Стало непременным правилом вовремя большой перемены кормить детей бесплатными завтраками. Небогата была эта снедь. На принесённую из дома салфетку, каждому ученику клали булочку и насыпали чайную ложечку сахарного песку. Какое это было блаженство отламывать кусочки от булочки и, обваляв их в сахаре, отправлять в рот. Но больше всего, что поразило Галю в школе - это её первая учительница Мария Семеновна Плотникова. Она казалась существом из другого мира. Как она аккуратно одевалась и красиво говорила. Она писала на доске записи просто на загляденье. Одна половина доски была расчерчена в косую линейку, другая - в клеточку. Галя старалась в своей тетрадке изобразить прописи и буквы точно, как у Марии Семёновны. У неё это неплохо получалось, поэтому учительница не раз показывала её тетрадку в пример другим ученикам. Наверное, именно тогда в её детской головке возникла мысль - буду учительницей. И как ни любила Галя играть в куклы, они потихоньку отступали на другой план.
Теперь, едва приготовив уроки на завтра, Галя выходила во двор, собирала ребятишек и усаживали их в "класс". А чтобы все было по заправдешному, она из небольших листочков бумаги сама делала "тетрадки" и раздавала их ученикам. Те старательно выводили палочки и крючочки, и, когда занятия заканчивались, сдавали их учительнице. Галя тщательно проверяла письменные работы своих учеников и ставила оценки. Сколько слёз бывало, если чья-то работа была оценена на двойку. Поэтому Галя старалась поменьше ставить плохих оценок. И этому правилу она не изменила и тогда, когда стала настоящим учителем-методистом, отличником народного образования РСФСР. Она считала и считает, что неудовлетворительная оценка ученику, это такая же оценка и собственного труда.
В похвалу прежней школе следует сказать, что она ни одного ученика не оставляла вне поля зрения, и в школе, и в городском Дворце пионеров работали десятки кружков, которые способствовали развитию различных наклонностей детей. Хочешь строить суда или самолёты - строй, лепить или мастерить из разных материалов игрушки - мастери. Пой, танцуй, вышивай, играй на различных инструментах, - декламируй, изучай свой край и ходи в походы.
Галя сколько себя помнит, всегда любила петь, да так, что иногда слёзы вышибала у взрослых слушателей. Она легко запоминала все песни, которые исполнялись за семейным застольем или по радио. Не раз, свесив ноги с печи, устраивала сольные концерты.
В первый же год войны пришла весть с фронта, что Иван Мехоношин пропал без вести. Как убивались по нему родители и родня. И бывало, когда Галя тянула жалобно с печи песню, в которой были такие слова:
Если будешь ты живая,
Передай жене привет
От Ивана дорогого,
Что его в живых уж нет.
(Это была последняя просьба умирающего бойца к медицинской сестре)
При этих словах Степанида Фёдоровна и все сестры Ивана заливались слезами.
Гале нравилось петь, поэтому она и выбрала для себя хоровой кружок. Но не долго в нём занималась. Танцевать оказалось куда интересней. Через несколько лет именно в танцевальном кружке встретит она кудрявого мальчика - свою любовь и верного друга.
Танцами Галя занималась с большим увлечением и, видимо, это неплохо у неё получалось. В праздничных концертах она была занята сразу в нескольким танцах. Приходилось на ходу сбрасывать с себя наряд снежинки и облачаться в шкуру лисы. Но везде успевала юная танцовщица. Наряжаться и переодеваться было для неё всегда в радость.
Когда в конце лета мама купила дочке тёплые гамаши и фетровую шапочку с ушками, как у зайчика, девочка не стала дожидаться прихода холодов. Благо мама была на работе, а Галя собиралась в танцевальный кружок. На дворе стоял тёплый летний день. Ребятишки бегали в лёгких платьицах и летних штанишках. На этот раз Галя появилась на крыльце в тёплых вязаных гамашах которые были куплены на вырост и поэтому по длине всей ноги собрались в гармошку. Ещё забавнее в эту жаркую пору выглядела фетровая шапочка с ушками. Но это ничуть не смущало модницу. Она важно прошла через весь двор, миновала калитку и с ощущением, что все прохожие с восхищением разглядывают её обновки, направилась в Дом пионеров. Она уже представила, как в кружке её обступят подружки и начнут трогать, оценивать новый наряд. Когда Галя одеваясь вертелась перед зеркалом, совершенно забыла, что поставила поджарить колбаску на электрическую плитку. Перед занятиями танцами надо было хорошенько подкрепиться. Она прошла уже половина пути и вдруг вспомнила о включённой плитке. Что было духу она понеслась домой. Со страхом открыла дверь и остолбенела. Всю квартиру заволокло едким дымом. А колбаски на сковороде превратились в тлеющие угольки. Галя догадалась выдернуть из розетки шнур, открыть окно и двери и выпустить дым. Но самое досадное во всей этой истории было то, что не удалось показаться в таком замечательном облачении.
15. Отец и дочь
После злополучного посещения родильного дома, когда Василию Максимовичу даже не показали новорожденную, он ещё много раз пытался восстановить отношения с семьёй,
Приходил с подарками, деньгами, но решение Александры было бесповоротным: Не прощу!
- Ну я, наконец, как отец имею право навещать своего ребёнка? - потеряв всякую надежду на примирение, решительно заявил Василий.
- Да, для Гали ты родной отец и я не могу тебе запретить видеться с ней. Но совместной жизни, Вася, у нас уже никогда не получится.
Гончар, стиснув зубы, уходил, а Александра, едва смолкали его шаги, бросалась на кровать и давала волю слезам. Сестры успокаивали её, а то и сами начинали плакать. Так повторялось много раз.
- Да прости уж ты его, Шура. Ведь посмотри, как он извёлся. Да и на тебя жалко смотреть, вся изорвалась.
- Поймите и вы меня. Если человек сумел предать один раз, а его прости ли, потянет и в другой раз. Он часто задерживается допоздна на работе. Мне что же ходить сторожить его? Я никогда не буду спокойна. А так всё понятно. Он больше не мой, и укоров моих к нему нет. А ребёнок должен знать своего отца.
Да и Галя, когда подросла, не могла себе представить другого отца, который был бы лучше папы Васи.
Едва девочка пошла в школу, он позаботился, чтобы она ни в чём не нуждалась. Шла ли речь о её питании, одежде, школьных принадлежностях. А когда дочь приходила к маме на работу, он неизменно справлялся о школьных делах, смотрел дневник, проверял тетрадки. В глазах Гали папа был добрым великаном. По делам службы он ездил на лёгкой конной коляске с рессорами. В то время он работал главным энергетиком шахты, и где бы он не увидел Галю, останавливался, сажал рядом с собой, подвозил к дому и обязательно давал деньги на мороженое и кино.
Василий Максимович после разрыва с супругой семь лет жил холостяком, не теряя надежды, вернуться в семью. Но видно Богу так было угодно, на седьмом году своей одинокой жизни он повстречал славную, добрую женщину, тоже с Украины - Клавдию Гавриловну Бондаренко. Она жила без мужа с сыном Анатолием. Так сложилась у Василия новая семья.
Клавдия Гавриловна и словом не попрекнула Василия за то, что он много внимания уделял своей дочери. "Разве дети виноваты, что родители не смогли сохранить семью", - размышляла она.
Как только Галя пошла в школу, отец полностью взял на себя заботу о её летнем отдыхе. На шахте ему удавалось "выбивать" путёвки в пионерский лагерь на три смены. Так что все лето Галя проводила среди своих ровесников на чистом деревенском воздухе.
Воспитатели не могли не заметить непоседливый и активный характер девочки и постоянно предлагали ей какие-нибудь выборные должности: то она была санитаром, то звеньевым, или председателем отряда. А когда Галя стала пионеркой, её постоянно избирали в совет дружины лагеря.
Нередко в выходные дни отец приходил навестить свою прежнюю семью, непременно с гостинцами и подарками. Александра разрешала погулять с дочерью. Какая же радость и гордость охватывала Галю, когда она вышагивала рядом с таким большим и красивым папой. Ей казалось, что вся улица смотрит на нее. Во время таких прогулок лакомились мороженым.
Однажды по обыкновению папа взял Галю за руку и заговорчески сказал: "Идём за интересной покупкой, которая тебе, наверняка, понравится". От нетерпения девочка несколько раз порывалась выведать у отца, что же это за покупка?
- Скоро сама увидишь.
- Ну так идём тогда скорей, - тянула дочь за руку.
Они пришли в магазин "Культтовары". У. Гали глаза разбежались от множества красивых и должно быть, дорогих вещей. Папа подошёл к продавцу и попросил:
- Подберите-ка вот для этой красавицы подходящий подростковый велосипед
- Папочка! - запрыгала Галя. - Это правда? Мне велосипед!?
- Правда, правда.
- Что за прелесть была эта машина! Вся в промасленных бумажках. Но её никелированные части ярко горели на солнце.
Придя во двор Галиного дома, отец вытер всю смазку, приладил на руль звонок, что-то где-то подвинтил, подкрутил и к величайшей радости дочери вручил ей велосипед. И только сейчас Галя поняла, что на двухколёсном велосипеде она никогда не каталась,
- Ну, это: не беда, - подбодрил отец. Вот сейчас потренируемся во дворе и научишься,
Галя быстро освоила велосипед и уже через несколько дней гоняла на нём по всей улице Сутягина. Однажды решила похвастаться свози новинкой двоюродному брату Борису. Тот учился в горнопромышленном училище на соседней улице. Галя миновала свою улицу и повернула на ту, где располагалось общежитие училища. Был летний день. Все окна двухэтажного здания, были распахнуты, а на подоконниках сидели ребята. Они заметили проезжавшую мимо девчушку. Велосипеды, особенно подростковые, были тогда большой редкостью. Галя поняла, что за ней наблюдают. И, конечно же, ей захотелось показать, как здорово она умеет гонять на велосипеде. Впереди маячила приличная горка недавно насыпанной земли. Через неё-то и решила махнуть со всего разгона лихая велосипедистка. Галя что есть силы раскрутила педали, вихрем влетела на верхушку насыпи и в ужасе зажмурила глаза. За насыпью зияла свежевырытая, канава. В неё то и залетела она. Наблюдавшие из окон мальчишки опешили, но видя, что девочка сама выкарабкивается из неожиданной ловушки и тянет за собой велосипед, стали предлагать свою помощь.
Но разве могла Галя хоть чем-то выдать, как ей сейчас больно и стыдно. Слава Богу, ничего страшного с велосипедом не случилось, да и сама она отделалась ушибами. Поправив свихнувшийся на бок руль, она продолжила своё путешествие. Но к брату в общежитие она не попала. Едва завернув за угол, она покатила домой. Ноги и руки страшно болели от ушибов и ссадин, да и белая кофточка вся была испачкана.
Когда Галя заканчивала начальную школу, в их квартире случился страшный пожар. Был воскресный день, девочка отправилась в кино. А возвращаясь узнала от встречных ребят о случившемся. "У вас там пожар, беги быстрее". Ещё издали девочка заметила пожарную машину, а когда подошла поближе, её родное жилище глянуло на неё пустыми закопченными окнами. Кое-где во дворе были разбросаны тлеющие остатки мебели. Вся квартира от потолка до пола - залита водой. Внутри всё было черно.
И снова на помощь пришёл Василий Максимович. Он прислал с шахты рабочих, подвезли какие-то материалы, внутри всё было переделано заново.
Пожар возник по нелепой случайности. Плита печи была треснута. От очередного хлопка, которые происходили при сгорании угля, трещина ещё более разошлась. Высвободившиеся языки жаркого пламени лизнули одежду, которая сушилась над печью. Она загорелась, пламя перешло на двери и шторы, отделяющую кухню от горницы и пошло гулять по всей квартире. Если бы тётя Нюся (одна из сестёр Александры) знала, что такое случится, она бы переждала часок, прежде чем пойти в магазин. На счастье соседи через стенку были дома. Когда дым по погребу стал проникать в их квартиру, те забили тревогу и вызвали пожарных. Квартиру удалось отстоять, но всё, что в ней когда то было, пришлось наживать заново.
На протяжении всей жизни отец и дочь поддерживали добрые, по настоящему семейные отношения. Александра Павловна не препятствовала этой дружбе,
Василий Максимович не мог пропустить такого события в жизни дочери, как её свадьба. В день бракосочетания, когда во дворе уже толпились любопытствующие, неожиданно появились Василий Максимович и Клавдия Гавриловна. Сославшись на свою большую занятость по службе, он не стал переступать порог квартиры, где уже застолье поздравляло новобрачных. Он лишь попросил молодых выйти на минутку во двор, чтобы поздравить их и вручить подарок - шифоновый отрез на платье.
Ещё до свадьбы Галя была частой гостьей в семье Гончаров. Там подрастали два её сводных брата - Валентин и Юрий. Для них она стала старшей сестрой и воспитательницей. Бывало родители едут в отпуск, а Галю оставят в семье за хозяйку. Под её руководством ребята убирали свои кровати, поддерживали в доме чистоту, участвовали в заготовке фруктов на зиму (у Гончаров был свой садовый участок).
Третьего марта 1965 года не стало Александры Павловны. Она угасла в 56 лет от роду. В организации похорон и поминок самое непосредственное участие принял Василий Максимович, её Васенька, которого она очень любила и которому так и не смогла простить до конца своих дней,
Василий Максимович пережил её на 36 лет. Галя в это время жила уже вдали от родного Копейска на берегу Чёрного моря, когда до нее дошла печальная весть. 9 мая 2005 года скоропостижно окончился её отец. Смерть всегда нелепа. Но бывают случаи, когда они совершенно не вписываются в наш рассудок, Василий Максимович отхлебнул вместо приготовленной для него микстуры немного уксусной эссенции. Спасти его уже не удалось. Гале не пришлось участвовать в его похоронах. У гроба Василия Максимовича её заменил сын, внук Василия Максимовича - Игорь.
Ненадолго пережила своего супруга и Клавдия Гавриловна. Она тихо скончалась 7 февраля 2007 года. А пятью месяцами раньше не стало их. старшего сына - Валентина Васильевича Гончара. Он умер скоропостижно от сердечного приступа не дожив до 60 лет (14 сентября 2006 года).
Род Гончаров продолжается. У Валентина и Юрия взрослые сыновья и дочери. Им продолжать свою фамилию и у них уже есть свои семьи.
16. Она
Жили мы бедно. Но, сколько помню, в семье всегда были какие-то музыкальные инструменты. Отец, подвыпив, любил побренчать на балалайке. Вскоре этим инструментом овладел и старший брат Толя, а за ним и я. Самая старшая из детей Валентина играла на гитаре. Гитара мне особенно нравилась, но я не мог охватить её массивный гриф своими пальцами. Со временем как-то приноровился, и вскоре уже мог исполнять весь Валин репертуар. Щурка тоже зажёгся овладеть гитарой. Я научил друга всему, что умел сам.
- Вот бы нам теперь на двух сыграть, - как-то мечтательно произнёс Щурка.
- Так попроси отца, пусть и тебе купит гитару.
- Не согласится, - безнадёжно махнул рукой приятель.
- Слушай, давай хорошенько потренируемся и пойдём к вам. Только ты постарайся хорошо сыграть.
- Ладно, - равнодушно согласился Лаптев, явно не веря в успех нашей затеи.
Целую неделю Щурка оттачивал мастерство на нашей гитаре. Козырным номером должна была стать "Цыганочка". В этой зажигательной мелодии много красивых переборов, прекрасно звучала басовая партия. И вот в один воскресный день, когда вся семья Лаптевых отдыхала после обеда, мы заявились с гитарой. Начал, конечно, я. Переиграл всё, что умел.
- Ах ты, пострел, - удивился глава семейства Алексей Лаптев. - Где ты такому только научился. А ты, Щурка, можешь так, - с ноткой иронии обратился он к сыну.
Друг, только и ожидавший этого вопроса, не заставил себя уговаривать.
- Могу!
- А ну, давай!
"Цыганочку" в тот раз Шурка выдал так, как, может быть, никогда раньше не играл. Домочадцы молча переглядывались, покачивали головами: "Когда - это Щурка научился такой игре?"
- Ну, порадовал, сынок! - первым отозвался глава семейства.- Отец-то твой тележного скрипу боится, а ты вон чё вытворяешь.
- А на двух гитарах мы бы могли ещё лучше сыграть, - оценив момент, вставил я своё слово.
- Слышала мать, куда гнут.
Щурка, как младший из трёх детей Лаптевых, рос баловнем. Ему редко в чём отказывали. Вот и на этот раз наш расчёт оправдался. В один из дней - сияющий Щурка явился ко мне с новенькой гитарой с огромным красным бантом на головке инструмента.
Во времена, о которых рассказываю (первая половина пятидесятых), с большой помпой проводились выборы в советы. Задолго до них на всех избирательных участках раскручивалась грандиозная кампания. Начинали бесплатно показывать фильмы, что ни вечер, выступают профессиональные и самодеятельные артисты, играет духовой оркестр. В нашей школе тоже был избирательный участок и учителя решили подготовить концерт силами детей. Вот так и мы с Шуркой оказались среди артистов. Концерт был сводным, вместе со взрослыми, но наш гитарный дуэт выделялся. Публика громко аплодировала, особенно после исполнения "Цыганочки". Я вёл сольную партию, Шурка аккомпанировал. Иногда мы менялись. Юных гитаристов заметили, стали приглашать на другие избирательные участки. Но заканчивались выборы и мы оставались не у дел, хотя уже успели отведать сладостного зрительского признания.
Как-то бесцельно болтаясь в центре города, мы оказались у дворца культуры угольщиков, едва ли не единственного очага культуры на весь Копейск. Большое объявление приглашало в оркестр струнных инструментов. Мы переглянулись - это же то, что нам нужно. Снова будем выступать, теперь уже в составе оркестра, участвовать в смотрах.
Уже на следующий день мы были во дворце угольщиков. Руководитель оркестра, который только ещё создавался, крепкий коренастый мужчина с большим носом и толстыми пальцами, искренне обрадовался нам.
- На чём играете? Или только собираетесь играть?
- На гитарах.
- О, у меня как раз нет ни одного гитариста.
- Ну-ка исполните что-нибудь.
Мы сняли со стены две гитары, подстроили и выдали нашу коронную "Цыганочку".
- Достаточно, - вяло махнул рукой мужчина. - Нот, конечно, не знаете? Мы с Шуркой только переглянулись, мол, зачем они ноты, если и так можно научиться.
- Ну, что ж, я вас записываю. Занятия начнём с понедельника. Помнится, мы успели разучить оркестром единственную песню "Стоит гора высокая". Дальше дело не подвинулось. То балалаечников не было, - то домбристы не явились, да и мы - гитаристы не блистали дисциплинированностью. Стало скучно.
Как-то, когда мы дожидались припоздавшего контрабасиста и страдали от безделья, мне подмигнул Щурка: "Пойдем-ка, покажу что-то интересное". Мы вышли в просторное фойе Дворца культуры. Откуда-то доносились ритмичные звуки мелодии, исполняемой на баяне. Шурка потащил меня к стеклянной двери, которая отделяла большое фойе от малого.
- Смотри!
Я прильнул к стеклу. В довольно просторном зале вдоль стен, держась одной рукой за металлическую штангу, выполняли какие-то странные упражнения девчонки. Они то приседали, то поднимались, притом грациозно выбрасывали в сторону ручку, тянули ножку. Было там и несколько мальчишек.
- Давай запишемся в этот кружок, - шепнул Шурка. - Сейчас как раз туда принимают. Пацанов не хватает. Видишь, почти одни девчонки.
- Чего я там не видел в этом балете? Научусь вот так ручкой делать? - я неуклюже вытянул руку в сторону.
- Да нет, - продолжал приятель, - они вот сейчас потренируются и пойдут танцы разные разучивать.
- Если пацаны узнают, что мы в балетный кружок записались, проходу не дадут, засмеют. Балериной будут дразнить.
- А чему ты научишься в струнном? На гитарах, мы и так сыграем. А тут посмотри какие девчонки!
Ближе всех к нам разминалась изящная, как куколка, девчонка невысокого роста. Вот она переменила позицию и теперь повернулась лицом в нашу сторону. Девушка раскраснелась и румянец разливался по всему лицу. Высокий лоб, чёрные волосы собраны на затылке в пушистый хвост. Но особенно поражали огромные тёмные глаза. Издали трудно было различить - то ли карие, то ли тёмно-серые. Делая приседание, танцовщица невольно опускала глаза вниз и тогда можно было рассмотреть длинные пушистые ресницы.
До того я не рассматривал девчонок. В наших ребячьих забавах их никогда не было рядом. Соседские девочки жили какой-то своей кукольной жизнью. А если в мальчишечьи игры мы принимали иногда девчонок, то только таких, которые ни в чём не уступали пацанам. Они лихо умели ударить биток по мячу, когда мы играли в лапту, метко бросить палку и разбить фигуру при игре в городки. Не уступали они и в беге наперегонки. Соответственно мы и смотрели на них, как на своих сверстников-пацанов. Сегодня я впервые увидел девочку в каком-то совершенно ином качестве.
Кружковцы, действительно, размявшись, ушли разучивать танцы. Репетиции проводились на сцене Дворца культуры. Захотелось пойти вслед за ними, но просто любопытствующих на репетиции не пускали.
- Пошли записываться в танцевальный. Щурка удивлённо поднял брови.
- Но ты же.
- Но ты же, - не дослушал я приятеля,- сам предложил. Значит идём. Мы пошли на второй этаж, где обычно вели запись в различные кружки. Щурка явно был доволен моим согласием. Когда поднимались по лестнице, он спросил:
А ты заметил ту, которая разминалась всех ближе к нам?
- С хвостиком что ли? - как можно равнодушнее поинтересовался я.
- Ну да.
- Заметил. Девчонка, как девчонка.
- Если нас примут, надо будет с ней познакомиться. Я промолчал, потому что думал о том же.
В балетном кружке меня занимало буквально всё. Станок - длинная через всю стену металлическая штанга, до блеска отшлифованная руками многих поколений кружковцев. Огромные зеркала, в которых ты мог видеть и контролировать каждое своё движение. И, самое главное, прекрасная музыка, Она сопровождала все наши занятия у станка, на репетициях.
Её мастерски исполнял известный на весь город баянист, преподаватель музыки Валентин Козиненко. А хореографические занятия с нами вела его жена балетмейстер Татьяна Козиненко.
Мы с Щуркой оказались такими неотёсанными, что нас нельзя было сразу допустить к станку. Оказывается, мы не умели правильно ходить, держать голову и вообще осанку. Татьяна Викторовна провела с нами несколько отдельных занятий. Мы изучали позиции ног (ступней), потому что каждый танец начинался со своей позиции. Всё это было в новинку.
- Ну-ка присядьте, мальчики на корточки,- попросила Татьяна Викторовна
- Нет, нет, нет, - помахала она рукой. - Вы сейчас упираетесь в пол большими пальцами ног. Это очень неустойчивая позиция. Разверните колени как можно шире и обопритесь на мизинцы. Вот так, вот так. А теперь на сколько только можете, выпрямите спинки.
Через несколько дней нас допустили к станку и представили кружковцам. Те с любопытством принялись рассматривать нас, а я глазами искал девочку с хвостиком. Во время занятий у тренажера Татьяна Викторовна буквально порхала между двумя рядами своих воспитанников и замечала каждую ошибку: "Валя, у тебя что, спинка совсем не разгибается? Витя, а что это у тебя рука будто деревянная, кисть и пальцы совсем не работают. Посмотри, как это делает Галя".
Меня не надо было уговаривать посмотреть, как это делает Галя. Я только тем и был занят, что косил в её сторону. Она занималась у противоположной стенки, чуть впереди. Да и немудрено, то, что она делала, отличалось необыкновенной грацией и пластикой. Вот она поднимается из нижней позиции, спина прямая и абсолютно вертикальная. В это же время - отводит в сторону руку. Сначала выдвигается локоток, потом мягко и плавно распрямляются кисть и пальцы. Тонкие и длинные пальцы, чуть согнутые, другие совершенно прямые, раскрываются в изящный веер. Я стараюсь в точности копировать её движения и, видно, небезуспешно. Татьяна Викторовна то и дело похваливает меня.
В перерывах между занятиями у станка девчонки сбиваются в отдельные кучки. Замечаю, что больше всех их вьётся возле Гали и её подружки Эльвиры Сафиной - высокой, нескладной девушки, с неправильными чертами лица. Она являла собой полную противоположность Гале. Но это только внешне. Эльвира была одарена необыкновенным чувством юмора и, казалось, просто не умела говорить иначе, как шутить. В той стайке девчонок, где были Эльвира и Галя ни на минуту не смолкал смех. Громче и заразительней всех смеялась Галя. В той же компании выделялась миловидная, стройная девочка Валя Скрябинская. Её успехи в хореографии не уступали Галиным. Может быть поэтому, спустя много-много лет в моей памяти сохранились только эти три образа: Галя, Эльвира, Валя. Больше никого из кружковцев не помню. Разве ещё Колю Мотаева - озорника и непоседу, но и то только потому, что он явно добивался внимания Гали. Коля бесцеремонно вторгался в её компанию, чудил. хохотал вместе с девушками. Я только завидовал его смелости и развязности.
Теперь я стал прислушиваться к каждому замечанию Татьяны Викторовны и в точности следовать её советам. " Когда стану одним из лучших танцоров, Галя обратит на меня внимание",- рассчитывал я. Моё старание было замечено. На репетициях, когда надо было показать, как надо исполнять тот или иной элемент танца, Татьяна Викторовна поручала это делать нам с Галей. Но странно, едва коснувшись руки или талии девушки, я деревенел. Движения мои становились скованными, неловкими. Татьяна Викторовна, будучи прекрасным хореографом и наблюдательным педагогом, не могла этого не заметить. В танцах она никогда не ставила нас в паре с Галей.
Репетировали мы, как правило, на сцене дворца культуры. Дворец без натяжки можно было назвать театром. Здесь всё было масштабно, внушительно. На его сцене свободно мог разместиться симфонический оркестр или хор в сто и более исполнителей. Здесь игрались театральные представления. Именно на этой сцене я впервые увидел "Отелло", "Белоснежку и семь гномов" и другие постановки. От зрительного зала сцена отделялась тяжёлым пурпурным занавесом и оркестровой ямой. За сценой располагались многочисленные уборные (гримёрные), какие-то другие вспомогательные помещения. Всё это мы с Щуркой разведали в первые же дни репетиций.
В то время у нас с другом появилось новое увлечение: обследование крыш и чердаков многоэтажных зданий. Но в городе таковых оказалось мало: здание угольного треста, да горнопромышленного училища. Каждое в четыре этажа. По пожарной лестнице мы взбирались на крышу, а оттуда проникали на чердак. Помнится, кроме груды пропылённых бумаг, да разбитой мебели мы там ничего интересного для себя не нашли. После одной из репетиций мы с Щуркой продолжили обследование пространства, что располагалось за сценой. Тогда и наткнулись на узкую металлическую лестницу, которая вела неизвестно куда. Но в городе не было такой лестницы, до вершины которой мы бы не добрались.
- Лезем, - предложил я другу.
Лишний раз Шурку не надо было приглашать. Мы, не раздумывая, устремились вверх и достигли самой верхней площадки над сценой. Это была высота примерно трёхэтажного дома. Верхняя часть сцены напичкана какими то механизмами, но нас заинтересовало другое. Щурка заметил буквально в метре от верхней площадки полураскрытое окно. За ним виднелась часть крыши. После того, как мы обследовали крыши самых высоких зданий города не побывать на кровле дворца мы просто не могли. Риск, конечно, был. На большой высоте надо было перебраться с узкой площадки на подоконник. Их разделяло расстояние примерно в метр. Страховки, разумеется, никакой. Но чего не сделаешь, чтобы удовлетворить любопытство, а, может быть, даже что-то открыть!
Держась одной рукой за поручни, другой я дотянулся до окна и распахнул его на полную ширину. Проверил прочность подоконника. Перебраться через пропасть метровой ширины, теперь уже не представляло никакой трудности. Ничего интересного мы на крыше не нашли, но зато в задней части здания обнаружили пожарную лестницу, по которой в любое время можно было спуститься на землю. Так мы и сделали. Не возвращаясь во дворец мы отправились домой. Мы пока ещё не осознавали, какое открытие для себя сделали. Ведь, если, не пользуясь традиционным выходом из дворца, можно его покинуть, значит тем же путём можно и проникнуть в него.
- Слушай, Щурка, на днях приезжает цыганский театр из Москвы. Билеты дорогущие, а как бы хотелось послушать настоящих, гитаристов.
- Ну и что, - заинтересовался друг. - Я бы тоже с удовольствием послушал цыган. Но сам же говоришь, что билеты очень дорогие.
- Зачем билеты? - Чтобы пройти во дворец.
- Чудак, а сегодня мы что с тобой по билетам вышли?
- Ну ты голова, Витька! Значит через то же окно, через сцену мы можем попасть в зал?
- Ты догадливый.
Всего через несколько дней в город приезжал цыганский театр Ромен". Об этом извещали многочисленные афиши. Договорились, что завтра же проведём эксперимент по проникновений в зрительный зал. Мы даже не ожидали, что это так просто. По пожарной лестнице без проблем взобрались на крышу. Отыскали окно. Благо изнутри оно не было закрыто. Может быть этой лазейкой уже пользовались другие, потому и окно только прикрывалось для отвода глаз. Надо было лишь пошире растворить его и сделать небольшой прыжок в сторону площадки, уцепиться за поручни лестницы. Было утро, и в зале дворца стояла непривычная тишина. Мы спустились на сцену. Теперь надо было только переждать, когда зал откроют (днём здесь демонстрировались фильмы) и незаметно, выйдя из-за кулис, пробраться в зал, смешаться со зрителями. Свободных мест всегда было достаточно, а билеты в зале не проверялись. Эксперимент удался блестяще. До репетиции мы успели просмотреть фильм, а потом вместе со всеми благополучно покинули зал.
- До тех пор, пока мы не разъехались из родного города, лазейка надёжно служила нам, и не было ни одного спектакля или хорошего фильма, которые бы мы пропустили.
Я строго настрого наказывал Шурке никому не рассказывать о нашем открытии, иначе через окно полезут все бойковские пацаны и нас разоблачат. Я взял с друга клятву.
- Скажи честное ленинское!
- Честное ленинское, честное сталинское, честное всех вождей, - поклялся приятель. Среди нас пацанов это была самая строгая клятва. Тех, кто её нарушал, якобы ждала неотвратимая кара. Как же можно было предать Ленина, Сталина и всех вождей?
- Теперь побожись!
- Ей Богу я никому не расскажу про окно.
Точно так же поклялся и побожился я. Теперь можно было быть совершенно спокойным. Однажды я испытал такой большой соблазн поделиться своей тайной, но что-то меня удержало.
А было так. Мы репетировали на сцене очередной танец "Молдавеняску". Зажигательная мелодия, стремительные движения, вихревая пляска. До сих пор не могу слушать "Молдавеняску" без волнения, желания сейчас же пуститься в пляс. Танцоры устали и Татьяна Викторовна объявила получасовой перерыв. Я постоянно наблюдал за Галей. Вот она отошла от подруг в сторонку о чём-то задумалась. Переборов стеснения, я шагнул к Гале.
- Хочешь что-то покажу?
- Хочу, - не раздумывая, согласилась она.
- Иди за мной.
Прячась за кулисами, я потащил Галку в самый дальний угол сцены, откуда начиналась винтовая лестница. Мы поднялись под самый потолок.
- Смотри, - кивнул я своей спутнице и взглядом показал вниз. На сцене мелькали кружковцы. Они забавно двигали руками и ногами, потому что сверху ничего другого рассмотреть было невозможно. Галя с любопытством наблюдала за тем, что происходило внизу. Она стояла совсем рядом со мной в цигейковой шубке, из которой уже выросла, и вязаной шапочке. Лицо её, как всегда пылало румянцем, губы от удивления чуть приоткрыты. Вот только наклонись и поцелуй. Колька Мотаев, наверное, давно бы уже так и сделал. Больше всего я боялся пощёчины, которую, я был уверен, Галка влепила бы за мой дерзкий поцелуй. И тогда я бы уже не смог к ней подойти. Я только смотрел на милое лицо и какое-то непонятное, не осознанное ещё чувство переполняло меня.
Вот тогда-то я едва не решился раскрыть Гале нашу с Щуркой тайну. Вот оно рядом окно, только протяни руку. Мне казалось, что если я предложу, Галка согласится выбраться и на крышу. Она росла отчаянной девчонкой: лихо каталась на велосипеде, лазала по деревьям и сеновалам так, что коленки и руки её были постоянно в синяках и ссадинах. Но я промолчал.
Полчаса пролетели быстро. На сцене уже готовились продолжить репетицию. Мы спустились вниз.
- Ты куда это водил Галку? - сразу же набросился на меня Шурка. - Я всё видел. Наверное окно показывал?
Я успокоил друга, заверил, что про лазейку кроме нас двоих никто не знает и не узнает, если, конечно, он не проболтается.
Чувство первой любви описано тысячи раз. Но человеческий язык беден и не способен передать то наваждение, которое сваливается на человека при встрече той единственной половинки, которая дарована ему самим Небом. Надо только угадать эту половинку, не пройти мимо, почувствовать её всем своим естеством и остаться рядом с ней на всю жизнь, потому что твоё существование, твой душевный, психический комфорт полностью зависит от того, кто рядом с тобой идёт по жизни. И очень обидно, что, пожалуй, большинство людей за всю свою жизнь так и не находят свою вторую часть. Отсюда - измены, разводы, неудовлетворённость самим собой и тем, что происходит вокруг. Наверное, отсюда и зависть, и ревность, и много ещё чего низменного, скотского, что преследует человека, не нашедшего свою половинку.
Чувство первой любви безотчётно заполняет всего человека, окрыляет его. Ему кажется, что нет ничего на свете, чего бы он не сделал, чтобы заслужить благосклонность единственной. Но сначала надо каким-то образом дать ей понять, что именно она и есть вторая часть твоего существа. Проще говоря, объясниться в своих чувствах.
После репетиции какую-то часть пути мы шли вместе с Галей и её подругой Эльвирой. Как обычно Эльвирка не переставала шутить и смех не прекращался в нашей компании. Наверное, со стороны мы представляли беззаботную и совершенно счастливую группу молодых людей. Что касается меня, то так оно и было. Одно присутствие рядом Гали наполняло меня счастьем, необыкновенным ощущением полноты жизни.
По пути девушки сворачивали на свою улицу Сутягина, а мы с Шуркой про должали двигаться в направлении Бойковой заимки. Я ещё какое-то время слышал Галин смех. Как бы я хотел оставаться рядом с ней! Умалчивать о своих чувствах и дальше не было больше сил. И я решил признаться. Написал записку всего в несколько слов: "Я тебя люблю, Витя".
- Когда будем возвращаться с репетиции, незаметно передай эту записку Гале, - попросил я друга.
- Ладно, - согласился тот.
Вручение признания состоялось уже на следующий день. А ещё через день я во все глаза наблюдал за Галей: "Ну должна же она хоть как-нибудь от реагировать на моё послание?" В поведении Галки ничего не изменилось. Она, как и всегда была оживлена, смешлива, изящно выполняла все движения и па, которые нам поручала Татьяна Викторовна. Зато Эльвирка весь этот день пялила на меня удивлённые глаза. Она будто о чём-то спрашивала. Чего бы это значило?
Много-много лет спустя я узнал, что мою записку Лаптев вручил не Гале, а Эльвире.
Прошло ещё несколько дней. Галка ничем, не выдавала получение записки, и я начал приставать к Щурке, действительно ли он передал моё признание. Он уверял, что передал, но это звучало как-то неубедительно.
- Ладно, сегодня я сам передам записку, когда будем возвращаться домой, - пообещал я.
Закончилась очередная репетиция. Мы привычной компанией - Галя, Эльвира, Щурка и я возвращались домой. Стараюсь держаться ближе к Гале, Щурка ни на шаг не отстаёт от меня. Выждав момент, когда Эльвирка выдавала очередную хохму и все покатывались со смеха, я почти вплотную приблизился к Гале и сунул ей в руку свою записку. В этот же момент и Щурка подошёл к ней только с другой стороны и мне показалось, что он коснулся её руки.
И в другой, и в последующие дни поведение Гали было обычным и наши отношения с ней. оставались товарищескими. "Значит она совсем равнодушна ко мне", - вынес я себе приговор. Теперь и я всем своим видом старался показать девушке, будто не испытываю к ней никакого интереса. При всей своей застенчивости оставался гордым и независимым. Но вспыхнувшее чувство буквально распирало меня. Оно должно было во что-то вылиться. Я начал писать стихи. Хотя, и раньше грешил этим занятием, но всё это было как-то несерьёзно, озорно?. Редкая стенгазета в нашем классе выходила без моих частушек на школьные темы. Иногда в них доставалось и учителям. Одноклассники и учителя удивлялись моему "таланту", мне же это казалось не более, чем баловством. Но баловством приятным. Будучи далеко не лучшим учеником, теперь я вдруг почувствовал уважение к себе со стороны сверстников и взрослых. Как-то учительница немецкого языка Лариса Прокопьевна спросила у меня при всём классе:
- Соколов, как это у тебя получается? Я вчера весь вечер просидела и не могу двух строчек сочинить так, чтобы было складно и со смыслом.
Я покраснел от похвалы. Объяснить, как это получается я не мог. Рифмованные строчки находились как бы сами собой. С их помощью я мог выразить любую мысль. Но были всего лишь рифмованные четверостишья на разные злободневные темы.
Лирические же стихи я начал писать после своего неудачного объяснения в любви. В неуклюжих, а порой и просто глупых, строчках я буквально изливал переполнявшие меня чувства. На чердаке нашего дома я устроил некое подобие кабинета. Застелил какой-то бросовый ящик газетой. Раздобыл огарок свечи и когда надвигались сумерки, а в доме не было отца, я взбирался на чердак, зажигал свечу и "творил". Об отце вспомнил не случайно. Пацанами мы со старшим братом Толей отсыпали у отца немного махорки, оторвали по листочку газетной бумаги и полезли на чердак.
- Сейчас покурим, - подбадривал братишка, подталкивая меня сзади, когда мы поднимались наверх. Толя скрутил какие-то неуклюжие папиросы, помусолил их слюной и склеил, зажёг спичку. Вот тогда и появился в проёме чердачной двери отец.
- А ну-ка слазьте, стервецы! - сердито крикнул отец и сам начал спускаться вниз. Мы послушно полезли за ним. Тут же во дворе, сняв с себя ремень, отец выпорол брата. Мне, как несмышленышу, надрал уши. Это было единственное моё наказание отцом. Никогда больше он не поднимал на меня руку, хотя поводов для того было множество. Правда, урок отца запомнился мне надолго. Лет до двадцати я не баловался табаком. Толя же продолжал изредка покуривать, но не дома, потому что главным приказом отца во время нашей экзекуции было никогда не разводить огонь на чердаке, сеновале, надворных пристройках.
Вот почему, когда я устраивался в своём "кабинете" и зажигал свечу, мне важно было знать, что отца нет поблизости. Из того, что было написано на чердаке, ничего не сохранилось. Однажды я собрал все свои "произведения" вместе и сжёг. Так по-глупому я хотел вычеркнуть, вытравить, из памяти милый образ. Не получилось.
О событиях той поры сохранилось более позднее стихотворение, хотя таковым его можно назвать с натяжкой. Вот оно.
Влюбленный "поэт"
Дрожащий полумрак, разорванный свечами,
Газетою застелен грубый стол.
Кудрявый мальчик с грустными глазами
Склонился над исписанным листком.
Он никогда бы не признал себя поэтом,
Но тут, как ни суди, как ни ряди,
А если не излить любовь в сонетах,
Взорвётся сердце в пламенной груди.
Скорбит душа, от боли изнывает.
Тоскует парень - робок и смущён,
А та, кому он пишет, и не знает,
Как безоглядно, страстно он влюблён.
Их развела судьба погожим тёплым летом
Попробуй разберись, кто виноват?
Огню, придал "поэт" свои "сонеты",
Решил: "Нельзя, вернуть любовь назад.
Галя действительно не знала о моих чувствах. Ведь я их никак не выказывал. И ещё одно обстоятельство было причиной тому. В то время, когда я лично передавал Гале записку, то же самое сделал и Щурка, и объяснился теми же словами, кроме одного: "Я люблю тебя. Саша." Придя домой Галя прочитала обе записки. "Что же это они разыграть меня решили" - подосадовала она.
Изящная, общительная, весёлая девчонка получала в ту пору много записок с объяснениями. От мальчишек своего и других классов. Дворовые пацаны умудрялись писать свои объяснения на дверях дома, где жила Галя, - и даже на санках, на которых она каталась со снежной горы. Галя не придавала этим посланиям никакого значения. Её по-прежнему больше занимали занятия в кружках художественной самодеятельности, походы на каток. Да мало ли чего интересного было вокруг. "А мальчишки, они такие все противные". Из всех их Галя выделяла одного: стройного, подвижного кудрявого мальчика из танцевального кружка, который однажды по крутой винтовой лестнице затащил её под самый потолок сцены и как-то по-особому разглядывал девчонку. Но после того случая, он вообще перестал к ней подходить. А тут со своим другом ещё и решили пошутить над ней, одновременно объяснившись в любви.
Но ни характер, ни возраст девчонки не позволяли ей всерьёз, относиться к таким пустякам, как объяснения в любви. "Раз Витя не подходит, значит его признание просто шутка". Жизнь продолжалась своим чередом.
17. Ильмены
В несколько десятков километров к западу от Челябинска расположилось удивительное создание природы - Ильмены (Ильменский заповедник). Сравнительно невысокие горы, густо поросшие хвойными лесами, живописные долины под нависающими почти отвесно скалами, ручьи, озёра. Но самое удивительное то, что пожалуй во всём, мире нет такого минерала, который бы не был найден в Ильменском заповеднике и окрестных горах. В пору моей юности здесь запросто можно было наковырять перочинным ножичком драгоценных камней гранатов из скал, которые в доисторические времена были выдавлены неведомо из каких глубин на поверхность земли.
С Ильменами у меня связано много счастливых воспоминаний, волнующих минут. Но, конечно же, самые яркие впечатления остались от первого знакомства с заповедным краем. Городской дворец угольщиков, где мы, подростки занимались в различных кружках художественной самодеятельности, однажды поощрил лучших кружковцев экскурсией в Ильменский заповедник. Видно так было угодно Богу, но в группе счастливчиков оказались Галя и я. Уже заранее я предвосхищал радость, которую мне даровано испытать было за несколько дней общения с Галей. Тем более, что было начало лета, репетиции прекратились и я очень страдал от того, что не мог видеть и слышать девушку.
Не чуя под собой земли, я побежал домой и сообщил маме, что в составе небольшой группы еду на Уральские горы.
- В какой эта ещё заповедник, - удивилась мама. - Я собиралась на днях отправить тебя в Красноярку. Там хоть чем-то поможешь тёте Тане (мамина сестра), не маленький уже. А то она там бедная надсажается. День-деньской в колхозе работает, а с огородом да скотиной один Щурка управляется. Вот и поможешь.
У меня едва хватило терпения дослушать до конца доводы матери, и едва она закончила, я буквально начал умолять её отпустить меня в поход. Любая поездка в деревню, на сенокос ли составляло для меня целое событие. Мама об этом знала и, может быть, только потому и согласилась отпустить меня на несколько дней.
- Как только вернусь, сразу же отправлюсь в Красноярку и переделаю всю необходимую работу, - горячо пообещал я.
- Да поезжай уж, работничек ты мой. Не много доброго-то видишь в жизни. Для меня были понятны мамины слова. Отец в очередной раз оставил семью и, рассказывали, снова женился на какой-то продавщице и теперь как сыр в масле купается. Мама же осталось с четырьмя детьми на руках (к тому времени уже появился мой младший брат Володя). Правда, старшая сестра уже работала и это как-то помогало семье сводить концы с концами. Мама мыла полы в школе и тоже что-то получала.
Ранним погожим утром мы собрались в скверике у дворца культуры. Все были веселы и возбуждены. Отрядом командовала Снежинская (имени уже не помню), которая вела кружок вокала. Женщина темпераментная и строгая. Она прочитала нам целую лекцию, как надо вести себя во время поездки, в пешем походе по горам, у костра. Между делом пообещала, что, если кто-то не будет соблюдать правил, его немедленно отправят домой. И вот мы уже в электричке, следующей из Челябинска в Миасс. Сразу же за городом начинаются озёра. Они неожиданно открываются то справа, то слева и мы мечемся от окна к окну, чтобы ничего не пропустить мимо любопытного взгляда, причиняя тем беспокойство нашей вожатой. Для многих подростков эта поездка была первой в их жизни, и надо ли рассказывать, в каком возбуждении находились они и сколько хлопот доставляли Снежинской. Однако всё обошлось благополучно. Часа через два мы, собравшись в тесную кучку, стояли на перроне маленькой станции Миасс, обалдело глазея на горы, которые, казалось, подступали к приземистому выкрашенному жёлтой охрой деревянному зданию станции. С другой стороны синело Ильменское озеро, со всех сторон окружённое горами разной высоты.
Поросшие лесом кручи произвели на меня очень сильное впечатление. Я был готов сейчас же сорваться с места и добраться до вершины ближайшей горы. Может быть такое же чувство испытала и Галя. Едва мы расположились в небольшом деревянном строении тут же на станции, как она с двумя своими подружками незаметно вышла на улицу. Девчонки быстрым шагом направились к подножию ближайшей горы Ковыльной. Если бы я ни на минуту не выпускал Галю из поля зрения, то тоже бы не заметил её исчезновения, как и другие ребята.
Но видно не зря во главе отряда поставили Снежинскую. Буквально через несколько минут она не досчиталась нескольких девчонок и сразу подняла тревогу.
- Эти негодные девчонки! Что они себе позволяют, - кричала вожатая. - Кто они? Ага, Гончар.
Далее шли фамилии остальных беглянок,
- Немедленно обойти всю станцию и разыскать. Мы их сейчас же посадим на первую электричку и отправим назад.
Последние слова Снежинской как громом поразили меня: "Как, Галю могут отправить назад?"
Не боясь, что такая же участь может постигнуть и меня, я выскочил из помещения и опрометью бросился вслед за девчонками. Благо, я знал направление в котором они ушли. Девчонки есть девчонки, они не умеют тихо общаться между собой. Вскоре послышались голоса, заразительный Галкин смех. Они, ничего не подозревая, собирали незнакомые им цветы на склоне горы.
- Снежинская хочет отправить вас обратно домой! Скорее возвращайтесь! Вас уже ищут по всей станции. Скажите ходили воды попить, - на одном дыхании выпалил я. Девчонки, видимо, не сомневались, что Свежинекая не отступит от, своего слова и быстренько спустились в станции. Беглянки незаметно смешались с теми, кто участвовал в их поиске. Только это и спасло их от отправки домой. Снежинская же, закатив невиданный разгон непослушным, всё же успокоилась и, ещё раз пообещав покарать любое отступление от придуманных ею правил, уже более мирным тоном объяснила, когда и чем будем заниматься в ближайшие два дня. Именно столько было отпущено нам на экскурсию.
После обеда того же дня мы осмотрели окрестности Ильменского озера. А ранним утром следующего дня отправились в заповедник. Примерно после часовой прогулки мы были у входа на его территорию, где размещался и музей природных сокровищ, От разноцветия драгоценных камней рябило в глазах. Особое восхищение вызывали макеты найденных на территории заповедника золотых самородков. Вес некоторых из них измерялся килограммами.
А потом был пеший поход по заповедным местам. Если бы не узкие пешеходные тропинки, можно было подумать, человеческая нога здесь не ступала. Удивительные растения, которые мы не видели раньше. В первозданном беспорядке всюду лежали камни, обросшие мхом. Под ногами тут и там - буквально россыпи цветных камешков. Мы в них ничего не понимали и старались набить карманы самыми яркими и гладкими. Вскоре мои карманы были набиты "драгоценностями".
Под монотонный рассказ гида об истории и достопримечательностях заповедника, к созданию которого имел непосредственное участие сам Ленин, мы добрались до Соколинной сопки. На высокий, отвесный утес пришлось взбираться откуда-то сбоку по лесистой, травянистой местности. Ничего интересного. Но "приз" за наше усердие был впереди. Наконец мы достигли наивысшей точки скалы и оказались у самого края обрыва в бездну. С небольшой смотровой площадки открывался фантастический вид. С горы ещё дальше были видны другие вершины Уральского хребта. Внизу - живописная долина (межгорье), заросшая хвойными и лиственными деревьями, можжевельником и другими низкорослыми растениями.
Мы стояли на краю скалы и любовались открывшейся перед нами панорамой. Но и эта невиданная ранее красота не могла перебороть моё желание смотреть на Галю. Меня страшно беспокоило, чтобы она не подошла близко к обрыву. Но тут всем командовала Снежинская. А уж она-то никак не допустила бы опасного приближения её подопечных к краю пропасти.
Мы допоздна бродили по заповеднику. Не знаю даже, обедали ли где-то или нет, и только к вечеру, как тогда было принято говорить, усталые и счастливые, добрались до своего ночлега в ветхом деревянном домике рядом со станцией. Над входом здания висела табличка "Приют". Должно быть, табличка осталась ещё с "тех времён, когда по всей бескрайней стране вылавливали беспризорных детей и на первое время помещали их в детские приюты, наскоро оборудованные на железнодорожных станциях. По личному опыту знаю, что именно железнодорожные станции становились приютами для безнадзорных гак просто сбежавших из дома детей. Отсюда можно было уехать в любое время и в любую сторону, ночевать, а зимой ещё и обогреться.
На ночлег мы расположились всё в том же приюте. Вдоль стен были брошены матрацы. У одной из них - мальчики, напротив - девочки. С вечера я набрал сосновых шишек, которые в изобилии валялись по всему склону горы. Когда устраивались на ночь, приметил в каком углу легла Галя. И как только выключили стает, я запустил туда несколько шишек. Вскоре из угла в мою сторону полетели ответные шишки. Я ничуть не сомневался, что это дело Галиных рук и радовался, когда шишка попадала точно в меня. На ощупь собирал упавшие рядом шишки и запускал их в известном направлении. Видимо, к нашей игре подключились другие ребята, потому что теперь шишки летали по всей комнате. Кто-то смеялся, другие охали от удачного попадания. Поднялась такая возня, что заснувшая было Снежинская со словами: "Это что ещё за безобразие" - вскочила с матраца и включила свет. Детки тихо, безмятежно посапывали - сама невинность. Вожатая что-то ещё поворчала себе под нос и тоже улеглась.
Утром была первая экскурсия в Миасс, где главной достопримечательностью был огромный автомобильный завод. Больше ничего не запомнилось. Да мне и ничего не надо было. Я видел и слышал ЕЁ. Мы несколько раз обменялись взглядами. Я мысленно спрашивал: "Это ты бросала шишки в меня?" Галка лукаво улыбалась.
Я с ужасом ждал возвращения в свой город. Летом занятия в кружках прекращались. К тому же до самой осени мне было велено жить в деревне и помогать тёте. Значит, я долго не увижу Галю. Сердце холодело от одной этой мысли. В полном составе Снежинская доставила группу ко Дворцу культуры, доложила кому следовало, что всё обошлось без происшествий и только потом разрешила расходиться нам по домам. Пацаны как-то все сразу разбежались, а я присоединился к компании девчонок, в которой была и Галя. Дошли до сквера напротив городской автостанций. Отсюда дороги расходились и подружки, прежде чем расстаться, начали договариваться, где и когда они должны встретиться после похода, строили планы на каникулы, Я ещё какое-то время поторчал в сквере, но девчонки так увлеклись, что, казалось мне, вовсе забыли обо мне. "Значит ей не до меня," - с упавшим сердцем заключил я и понуро побрёл прочь. Наверное, тогда я пережил небывалое смятение потому что десятки лет спустя мне приснился сон - мельчайшие детали того расставания. Я испытал те же чувства и проснулся в страшной тревоге.
Ильмены очаровали меня. Вновь и вновь хотелось посетить места, где я ходил, дышал одним воздухом с Галей. Наши с Щуркой побеги из дому часто были связаны именно с "экспедициями" в Ильмены. Теперь мы могли подняться на любую гору, в любое время, и в каком угодно месте устроить привал, развести костёр. Первым делом мы поднялись на гору Ковыльную. Но оказалось, что никакой вершины у неё не было, как это виделось о земли. Просто подъём горы становился более пологим, с подножья же просматривалась ближайшая верхняя точка. За Ковыльной начинались другие горы, ещё дальше на горизонте синели самые высокие хребты Урала.
Мне страшно захотелось побывать там. Щурка не возражал. В очередной свой "побег" мы решили добраться до самых высоких гор. Электричка дальше Миасса не шла, однако это нас мало смущало. Мы пересели в первый же товарняк, который шёл в направлении Златоуста. С тормозной площадки открывались чудесные то и дело сменяющие друг друга картины. Мы старались ничего не пропускать. Каждый наблюдал за своей стороной и, если замечал что-то необычное, звал товарища.
- Быстрей сюда, - крикнул Шурка.
Я метнулся к нему.
- Смотри, памятник какой-то.
Мимо промелькнул белый обелиск, на одной стороне которого было выведено "Азия", на другой "Европа".
- Так значит мы уже в Европе? - поразился приятель. - Вот это да! Товарняк замедлил ход, а вскоре и совсем остановился, видимо, Златоуст не пускал. Мы спрыгнули на насыпь и пешком направились к поразившему наше воображение столбу, разделяющему два огромных континента. Мы достигли своем цели. Пока Щурка разглядывал столб, я удалился от него всего на несколько шагов и поприветствовал:
- Привет из Азии!
- Привет из Европы! - отвечал друг.
Мы бегали вокруг обелиска и, потешаясь, повторяли: "Я уже в Европе", "Я ещё в Азии". Это было наше первое путешествие в Европу. Десятки лет почти ежегодно я пересекал границу между континентами. И всякий раз, когда приближался к ней, в любое время суток садился у окна и дожидался встречи с обелиском. А от него уже было рукой подать и до Ковыльной горы. Поезд останавливался напротив неё, и я имел возможность на несколько минут возвращаться в мир своего отрочества, испытывать сладкие грёзы первой и последней любви. В одном из моих писем Галя причитала такие строчки:
Мы давно не бывали на ковыльной горе.
Мы давно не бродили по траве-мураве.
На прибрежном песке не печатали след.
На походном костре не варили обед.
Мы уедем с тобою в таёжную даль,
Под сосной вековою зароем печаль.
Нам и счастья с тобою за сто лет не изжить,
Потому что умеем беззаветно любить.
Прокукует кукушка нам с тобой много лет,
А на путь на обратный мы не купим билет.
Мы в таёжной избушке устроим очаг.
Ты готова в дорогу? Собирай свой рюкзак!
18. Последнее свидание 1954 год. Позади школа. К своему удивлению, я довольно сносно сдал экзамены за седьмой, по тем временам выпускной класс. Продолжение дальнейшей учёбы в общеобразовательной школе никак не совмещалось с моими планами. Я твёрдо решил поступать в мореходное училище. Раздобыл справочник для поступающих в средние и высшие учебные заведения. Адрес ближайшей мореходки оказался в Херсоне, туда и решил послать документы. Предварительно надо было пройти медицинскую комиссию. Требования к здоровью будущих моряков были очень жёсткими. Я легко прошёл все кабинеты, всюду мня признавали здоровым. Оставалось ещё побывать у окулиста. Врач усадил меня против таблицы и начал показывать буквы. Сначала самые крупные "Ш и "Б". Потом всё мельче и мельче. Так мы дошли до середины таблицы. Буквы в нижних строчках я уже не различал.
- Э-э-э, молодой человек, на моряка вы явно не тянете, - серьёзно заметил доктор и вывел в моей медицинской справке убийственное слово: "Не годен". Наверное, никогда раньше я не испытывал такого разочарования и обиды, поскольку на здоровье никогда не жаловался, рос крепким, закалённым парнем.
Ну что ж, попытался я утешить самого себя, раз не дано скитаться по морям и океанам, буду бродить по земле, и послал письмо в геологоразведочный техникум с просьбой прислать программу вступительных экзаменов. По наивности снова пошёл обходить комиссию. Оказалось, что с моим зрением и в геологи не берут. А между тем близилась осень, во всех учебных заведениях прошли вступительные экзамены. Я остался за бортом.
Отец, никогда не интересовавшийся проблемами своих детей, вдруг как-то спросил:
- Что дальше делать будешь? Не сидеть же дома?
- Пойду куда-нибудь работать.
- Работничек, куда же тебя возьмут без специальности-то? Ладно, будем что-то кумекать, - пообещал папаша.
Кумекание кончилась тем, что отец пристроил меня учеником в художественную мастерскую. Художественной она была только по вывеске. На самом же деле мастера писали различные плакаты, изготавливали таблички для кабинетов должностных лиц, багетовые рамочки и прочие художества. Моя работа была еще проще. Мне поручили растирать краски. Порошкообразную охру надо было смешать с олифой и довести до нужной густоты. Работа, прямо сказать, прескучнейшая. Иногда давали загрунтовать холст или фанерный щит какого-нибудь транспаранта. Но, пожалуй, главнейшей обязанность подмастерья было бегать за водкой в ближайший магазин и сдавать пустые бутылки. Я их таскал целыми мешками.
Художники пили почище сапожников. В тайне от начальства они малевали "ковры". Бралась обыкновенная хозяйственная, клеёнка, загрунтовывалась. Потом на ней изображалась "картина". Чаще всего рисовались зелёные кущи, голубые пруды с непременными лебедями на них. Где-нибудь на заднем плане виднелся замок.
Фантазия художников допускала иногда изобразить в этих сказочных кущах влюблённую парочку. Они или сидели на скамеечке, утопающей в кустах роз, и ворковали, будто голубки, или катались на лодке. Бывали и другие сюжеты. Например, похищение пылким джигитом невесты из отцовского замка. Произведение эти на местном базаре шли нарасхват по причине их дешевизны. Наличие такого ковра над кроватью или диваном считалось признаком благополучия семьи. В нашей избе тоже висел такой ковёр. Его намалевал один из почитателей моей старшей сестры.
Так вот, имея такой приварок, художники не находили ему лучшего применения, как пропой. В мастерской я проторчал до весны. Никаких серьёзных дел мне не поручали, и учить меня, похоже, никто не собирался. Насквозь прокуренная, пропитанная спиртным духом мастерская с её вечно пьяными мастерами настолько мне опротивели, что я твёрдо решил уйти из этой дыры. Но как? Отец, которому не без труда, хотя и за хороший магарыч, удалось пристроить меня в мастерскую, сильно бы рассердился.
Но представился случай. В один из понедельников, когда у художников после вчерашнего особенно раскалывалась головушка, старший по цеху, которого все называли только по отчеству "Максимыч", скомандовал:
- Эй, малый! собери все какие есть бутылки и дуй в магазин. Без водки лучше на глаза не показывайся!
Я покорно собрал посуду. Бутылок набралось целый мешок. По утрам на лужицах ещё держался ледок. Переходя очередную лужу, я поскользнулся и со всего маху грохнулся на лёд. Бутылки только дзинькнули. Крадучись, я доволок мешок со стеклянным боем до дверей мастерской и пустился наутёк. Отцу я честно рассказал про бутылки, но приврал, будто меня за это выгнали и велели больше не показываться в мастерской. По своей беспечности отец не стал наводить справки, и всё замялось как-то само собой. Я же тогда сделал для себя вывод: надо обязательно продолжить учёбу.
И опять же подвернулся счастливый случай. Как-то жена моего старшего брата Валентина, она работала в типографии, принесла свежий номер городской газеты.
- Вот почитай, Витя, - и протянула мне напечатанное в газете объявление. В нём сообщалось, что Казахстанский техникум механизации и электрификации сельского хозяйства объявляет дополнительный набор студентов,
- Моя знакомая рассказывала, что в техникум берут чуть ли не без экзаменов, - пояснила Валентина. Попытайся.
Я уцепился за эту мысль как за спасительную соломинку. Тем более, что моих два приятеля Сашка Лаптев и Толька Пашков уже поступили в техникумы. Пашков прошёл в горный, благо, техникум располагался в нашем же городе. Щурка подался учиться на зоотехника, куда-то в Курганскую область. Будущую профессию ему выбрал практичный отец Алексей Лаптев. Он рассудил так:
- Зоотехник он, конечно, по колено в навозе, но зато и по локоть в сметане.
Перспектива оказаться со временем по локоть в сметане, видимо, устраивала Щурку и он согласился.
Не у дел оказывались только мы с Колькой Бородиным, моим ближайшим соседом. Тот вообще не пытался никуда поступать. Прочитав объявление в газете, я помчался к нему.
Смотри, Коля, мы же можем выучиться на механизаторов, а с этой специальностью можно работать не только в сельском хозяйстве, но и в городе. Поехали?
Родители Бородина не сразу согласились, отпустить Кольку аж в Казахстан. Но я постоянно подогревал интерес приятеля к неведомому Казахстану. В то время он был у всех на устах. Шутка ли, немереные казахские степи партия большевиков решила превратить в сплошное хлебное поле. В Казахстан, или как тогда говорилось, на целину устремились сотни тысяч молодых и не очень молодых людей. О целине слагались песни, художники создавали живописные полотна.
Бородин решился. Наученный опытом, я попросил Кольку пройти за меня кабинет окулиста. Вдруг опять "зарежут". Номер удался. Против всех пунктов медицинской справки (кажется, формы 286) стояло: "Годен".
Для меня, с детства очарованного дорогами, путешествиями, поездка в Казахстан представлялась едва ли ни как зарубежный вояж. Это я внушил и своему приятелю. Путешествие было просто потрясающим. В Челябинске мы сели в поезд, который шёл до станции Кустанай. Слова "сели на поезд" тут вряд ли уместны. Мы устроились на крыше вагона. Слава Богу опыта в этих делах у меня было достаточно. Правда, Колька, робел, но когда я втолковал все преимущества путешествия на крыше, он согласился. А преимуществ было тьма. Во первых, обзор ландшафта на все триста шестьдесят градусов. Но главное, мы экономим деньги, которые нам дали на железнодорожные билеты. Тогда мы уже начали покуривать, и эти деньги были нам как никогда кстати.
До сумерек мы ехали на крыше, любуясь пробегающими мимо пейзажами. В Троицке, когда уже начало смеркаться, воспользовались суматохой, которая всегда царит во время посадки в пассажирский поезд, мы совершенно спокойно перебрались с крыши в вагон. По опыту я знал, что вагон обязательно должен быть общим, без всяких там купе и плацкартов. В таких вагонах, если ты ведёшь себя по-умному, то есть не нервничаешь, не дёргаешься, легче всего скрыть, что ты безбилетник. Колька на ходу изучал эти премудрости и довольно успешно. Ближе к ночи мы забрались на самые верхние багажные полки и заснули сном невинных младенцев.
Не стану описывать все впечатления этой поездки. Но особенно запомнился один эпизод. Напротив моей полки, под самым потолком вагона, точно так же расположился парень казахской внешности. Он заметил, что яркий свет плафонов мешает мне заснуть.
- Товарищ, а ты сделай вот так же, - обратился он ко мне, - и показал на клочок газеты, которую он подоткнул под фонарь и оградил себя от яркого света.
- У меня нет бумаги, - откликнулся я.
- Вот возьми, - протяну мне клочок газеты мой новый знакомый, может быть такой же безбилетный, как и я. Меня удивило не столько участие незнакомого человека, сколько обращение ко мне "Товарищ". Я как-то сразу почувствовал себя, не знаю, то ли взрослым, то ли ответственнее за всё то, что делаю, как поступаю, как отношусь к другим людям. Очень маленький, но какой наглядный урок! Я приспособил клочок газеты так, чтобы отгородиться от яркого света плафона и вскоре заснул. Станция Тогузак, на которой нам надо было выходить, будет объявлена только утром. Об этом я тоже узнал от своего нового знакомого.
- Я тоже там выхожу, поэтому можешь спать спокойно, - заверил он меня.
Экзамены в техникуме, однако, сдавать пришлось. Мы с Колькой выдержали их довольно успешно. Может быть благодаря нашей изобретательности. Я был совершенным дубом по математике. У Бородина были проблемы с грамматикой русского языка. Математику я невзлюбил с тех пор, как от арифметики перешли к алгебре. В арифметике всё понятно: отнимай, умножай, дели и всё это в конкретных цифрах. В алгебре почему-то надо было оперировать буквами. С самого начала я не понял, какая надобность заменять цифры буквами и возненавидел алгебру.
На экзаменах мы с Колькой сидели непременно вместе. Я правил его изложение, он решал за меня алгебраические задачи (или примеры). Так что, когда дождались списков абитуриентов, прошедших испытания, мы нашли свои фамилии среди тех, кто был зачислен на первый курс отделения механизации и электрификации. Сколько было радости!
Домой мы возвращались победителями. И всё было бы прекрасно, если бы не одно обстоятельство. В Челябинск мы прибыли утром. Можно было спокойно сесть в автобус, следующий до Копейска, и ехать. Но на крыше автобуса мне ехать не приходилось. Значит надо было платить по полной.
- Слышь, Колян, зачем нам бросаться деньгами, когда можно уехать до Копейска бесплатно?
- Как это?
- Очень просто. Садимся на электричку, которая идёт через станцию Потанино. Едем без копейки. А от Потанино до нашей заимки рукой подать. К тому же там автобус ходит.
Так и сделали. До Потанино доехали без всяких проблем, в смысле без билетов. Здесь решили немного отдохнуть и отправиться до дому. Недалеко от станции расположились в лесопосадке, прикорнули в ожидании автобуса. В нужный час пришёл автобус, и мы с нетерпением сообщить родным о своей победе, отправились домой. Дома с трудом верили, что я стал студентом техникума. На все лады обсуждали, каким же большим начальником я стану после его окончания. Дело в том, что в нашей семье я оказывался единственным человеком, который окончил семилетку (по тем временам неполная средняя школа), а тут ещё и в техникум поступил. Я как-то сразу вырос в глазах своих родственников. Но радость продолжалась недолго. Утром следующего дня к нам наведалась мать Кольки Бородина тётя Сима.
- Катя, знаешь что Витька-то учудил? - обратилась она к маме.
- Чё такое? - удивилась мама, хотя подобные вопросы ей приходилось слышать не раз.
- Вчера ребята на станции прилегли отдохнуть. Видать уснули. Так Витька то у моего Кольки вынул деньги из кармана. Ну-ка давай его сюда.
Я тут же был приглашён на допрос, но поскольку и знать ничего не знал, что у Кольки имеются, какие-то деньги, то сразу же об этом и сказал.
- Ты не юли, - кипятилась тётя Сима, - мне сам Колька сказал, что ты знал что у него есть деньги.
Я буквально был взбешён таким обвинением.
- Так давайте, ведите сюда своего Кольку! Чем он докажет?
- Как же докажет, если ты его во сне очистил?
Моему возмущению не было предела. Я сам пошёл разыскивать Кольку, но его отец - смиреннейший и покладистый дядя Петя, сказал, что сына нет дома и когда будет не знает.
В моей жизни, наверное, это было первое предательство близкого человека. Но юность не тот возраст, когда из случившегося делаются необходимые вы воды.
Заканчивался август. Со дня на день мы должны были выехать к месту учебы. В эти дни мне пришлось пережить небывалое смятение. С одной стороны переполняла радость от того, что встаю на самостоятельный путь, что в жизни моей должны произойти крутые перемены. С другой же, угнетала мысль о неизбежном расставании с Галей. После похода мы не приблизились ни на шаг. Я по-прежнему был убеждён в полном её безразличии ко мне, поэтому не предпринимал никаких шагов ей навстречу. Я покидал город, где жила Галя. Мы с ней не виделись всё лето. Меня буквально раздирали два чувства. С одной стороны я боялся потерять то, что напоминало мне Галю, с другой - наивно полагал, что если сменю обстановку и всё то, что связывает меня с любимой, я скорее о ней забуду. В то время я уже был окончательно убеждён в полном равнодушии ко мне Гали. Наши дороги никогда более не пересекутся. Как назло годом раньше я прочитал книгу (трилогию) Владимира Беляева "Старая крепость". Там прослеживается судьба Василя и Гали. Василь влюблён, а девушка о том не знает. Объясниться же у юноши не достаёт смелости. Как это похоже на наши с Галей отношения. Как дальше сложилась судьба литературных героев? Ответа на этот вопрос я не нашёл, дочитав книгу до конца. Во что бы то ни стало я поставил целью найти ответ на волновавший меня вопрос,
И я пишу письмо автору, мало надеясь получить его ответ. Каково же было моё удивление, когда почтальон вручила мне письмо аж из самого Кремля.
- Это здесь живёт Виктор Соколов? - справилась она, прежде чем отдать письмо.
- Что опять такого натворил, - забеспокоилась мама.
- Уж не знаю. Только вот на его имя пришло письмо из Москвы от какого то Беляева. Родственник что ли?
- Да нет у нас никого в Москве!
- Ну тогда позовите, сына.
Мама окликнула меня. Через секунду я держал в руках конверт с собственноручным автографом любимого писателя: "Город Копейск, - Челябинская область, Северная улица, 33, Виктору Соколову". Ниже указывался кремлёвский адрес писателя и стоял его автограф "Владимир Беляев". Уже позже я обнаружил, что на конверте не было марки. Как дошло письмо? Оно короткое и я приведу его целиком.
"Здравствуй, Виктор!
Сейчас Киевская киностудия снимает по мотивам моей трилогии "Старая крепость" фильм "Молодость будет тревожной". (Вскоре на экраны действительно вышел фильм под названием "Тревожная молодость"). Если Фильм будет удачен, то уже в первые месяцы будущего года он выйдет на экраны и ты сможешь увидеть много новых, интересующих тебя подробностей о жизни героев. Спасибо за отзыв о моей книге. С приветом Владимир. Беляев.
22 сентября 1954 года".
Надо сказать, что и посмотрев фильм, который действительно вскоре появился на экранах, я не нашёл ответа на свой вопрос. Судьбы Гали и Василя не пересеклись.
Меня очень тревожило отношение Гали ко мне. Я иногда прохаживался неподалеку от её дома по улице Сутягина, надеясь на случайную встречу. Но чуда не происходило. Деревянный домик, где жила со своей мамой Галя, находился в глубине двора. С улицы только были слышны звуки резвящейся детворы, смех девушек. Иногда до меня долетал задорный, переливчатый смех, который мог принадлежать только Гале. Если бы она знала, что всего лишь в нескольких шагах от неё стоит безумно любящий её молодой человек!
Я не мог уехать не попрощавшись. Уговорил Шурку Лаптева, чтобы он передал день и час, когда мы с Бородиным будем уезжать из города. Если девушка согласится на свидание, она должна была ожидать меня у входа в городской парк.
- Ну что? - напал я на Щурку, едва он вернулся.
- Сказала, что придёт.
- А ты точно передал, в какое время мы должны встретиться?
- Да не бойся ты. По-моему, она была очень приятно удивлена.
- Ну, спасибо тебе, Щурик!
Мама собирала небольшой фанерный чемоданчик, с которым когда-то бегала в школу старшая сестра и, не переставая, плакала. Ей никогда не приходилось провожать детей в чужие края. Она будто только сейчас поняла, что кровинушка её уезжает далеко и надолго.
- Как же так? - причитала она, - совсем ещё несмышлёныш. Кто же тебя накормит, обстирает, приголубит?
- Мама, так нас же там таких сотни, - пытался я утешить родительницу. - Только из Копейска нас пять человек. Есть общежитие, есть столовая.
Но мои утешения мало действовали на маму, она продолжала плакать. Слушать это становилось невыносимо, поэтому я был готов сию же минуту взять чемоданчик и шагнуть за порог. Вот он подростковый эгоизм. Слава Богу, подошёл Колька с рюкзачком за плечами. Тётя Сима пришла проводить его до нашего дома. Теперь они уже вдвоём с мамой оплакивали наш отъезд. Но всему приходит конец. Садимся перед дорогой. Нас истово крестят, дают последние напутствия. Просят ещё раз проверить, надёжно ли спрятаны деньги, документы. И, наконец, мы выходим на улицу. Женщины ещё долго стоят у ворот с мокрыми от слёз глазами и прощально машут рукой, пока мы не скрываемся за поворотом.
К воротам городского сада мы с Бородиным пришли раньше назначенного часа. Но буквально через минуту из-за ближайших кустов вынырнула и Галя с двумя подружками. Мы поздоровались и замолчали.
- Ну что, пройдёмся? - как-то по-особому, просто и доверительно предложила Галя.
- Пройдёмся, - только и смог ответить я. Меня вновь начало охватывать то паралитическое волнение, которое я испытывал всякий раз, оказавшись рядом с любимой девушкой. Вот уж действительно, как в той песне: "Хоть парень я вовсе не робкий, но вот объясниться не мог".
Мы свернули на боковую аллею и сразу оказались в густой тени тополей и клёнов.
- Уезжаешь? - всё с той же непринуждённостью спросила Галя.
- Уезжаю. Разговор явно не клеился. Я односложно отвечал на обращённые ко мне вопросы. Так прошло полчаса. Наши "ассистенты", оставшиеся у входа в сад, начинали нервничать. Бородин несколько раз свистнул, давая понять, что время кончается, иначе мы можем опоздать на поезд.
- Можно тебе писать письма? - наконец нашелся я.
- Конечно! - с готовностью согласилась Галя. Адрес ты знаешь.
- Я знаю только улицу.
Галя назвала номер дома и квартиры. Мы попрощались, просто пожав друг другу руки. Даже не поцеловались.
- Ну так я буду писать?
- А я буду очень-очень ждать, - сверкнула своей белозубой улыбкой Галя.
- Правда?
- Честное пионерское!
Они не знали, что не увидят друг друга целых тридцать четыре года. Автобусом мы добрались до Челябинска. На вокзале была уже объявлена посадка на поезд, следовавший до Кустаная. В вагон пускали только по билетам, которых у нас, естественно, не было. Оценив обстановку, я предложил приятелю перебраться на противоположную от вокзала сторону поезда, где не было проводников.
- Там никто не заметит, как мы поднимемся на крышу вагона и затаимся, - втолковывал я Бородину. Он нехотя согласился. Соблазн проехать совершенно бесплатно оказался выше его опасений. Так мы и сделали.
Поезд тронулся. Мы, теперь уже не таясь, удобно расположились. Теперь можно было спокойно перекусить, благо на дорогу нам напекли всякой всячины А у Кольки ко всему же оказался приличный кусок солёного сала. Мы устроили настоящий пир. Душа ликовала. Мы были на свободе. Нам так хитро удалось обмануть проводников. А тут ещё сменяющие одна другую картины с озёрами перелесками, лугами.
На ближайшей станции на вагон поднялись два парня. Они явно были удивлены нашим присутствием. Не без опаски они обошли нас и направились в противоположный конец вагона, то и дело оглядываясь. Мы сделали вид, будто абсолютно ничего не произошло, и ребята вскоре успокоились. Лидировал, по всей видимости, высокий, сухопарый чернявый парень. Через короткое время он уже что-то весело рассказывая своему приятелю, энергично жестикулируя руками. Второй, ростом поменьше, больше молчал и только в знак согласия изредка кивал головой.
Ехать наверху вагона, да ещё в хорошую погоду - истинное удовольствие. Но и оно наскучивает. Молодому телу хочется движения, мускульной радости. Наверное, в таком состоянии пребывали наши молодые попутчики. Они принялись бегать по крышам вагонов, ловко перепрыгивая с одного на другой. Чувствовалось, опыт у пацанов в этом деле был немалый. Паренёк, что был повыше и побойчее, убежал к самой голове состава. И вот он уже стремительно несётся обратно. Необыкновенное ощущение испытываешь, когда бежишь по вагонам против хода поезда. Как будто ты даже не отталкиваешься ногами, а вагон сам уходит из-под ног. С необыкновенной лёгкостью переносишься с одного вагона на другой.
Видимо, этот восторг охватил парня, который несся теперь от головы состава. Преодолевая очередную пропасть между вагонами, он прыгнул слишком высоко и, о ужас, сверкнула ослепительная молния, и юноша, мгновенно поражённый током контактного провода, бездыханным упал на крышу вагона. Поезд был на электрической тяге. К парню бросился его приятель.
- Не трогай его! - не узнавая собственного голоса, закричал я. Мне рассказывали, что если человека поразило током, то будто бы прикасаться к нему нельзя, иначе и тебя убьёт. Но что делать?
- Надо спускаться в вагон, - предложил я ребятам. - Может, его смогут спасти?
Подавленные происшедшим, они молча повиновались. Мы спустились в тамбур. Проводника я нашёл в его служебном купе. Он раскладывал на столике еду, собираясь ужинать.
- На крыше вагона убило мальчика! - выпалил я.
- Чего-чего?
- На крыше вашего вагона убило мальчика.
- Ты-то откуда знаешь?
- Знаю, он, может быть, ещё жив.
До проводника, видимо, только теперь дошло, что случилось действительно что-то страшное. К тому же на его вагоне.
- А ты не врёшь, пацан?
- Ей - Богу, не вру!
Мужчина метнулся в тамбур, рванул рукоятку стоп-крана. Поезд резко, будто наткнулся на что-то упругое, начал тормозить и вскоре остановился. В вагонах начался переполох. Люди выскакивали из вагонов: "Что случилось?" "Почему остановились?" Да, говорят, кого-то убили".
А между тем мы с проводником и Колькой поднялись на крышу. Железнодорожник, видимо, уже не новичок в подобного рода делах, сразу же всё понял. Пощупал пульс.
- Готов парень. Допрыгался. Отвечай теперь вот за него. А вы, - закричал проводник, - если спросят, не вздумайте сказать, что тоже ехали на крыше. Помогите спустить парня.
Мы поднесли тело к краю вагона. Там уже тянулось несколько рук, готовых принять скорбный груз. Тело положили в тамбур. Нашёлся врач, но его помощь уже не потребовалась. Я и приятель погибшего остались в тамбуре. Товарищ рассказал, что его друга звали Олег Красиков, что живёт он в Увельке (районный центр Челябинской области), а сегодня они ехали на занятие в профтехучилище, что в Троицке. Имя так рано ушедшего из жизни сверстника я запомнил на всю жизнь. Может быть, ценой своей жизни, он спас не только меня, но и ещё многих-многих молодых людей, рисковых и бесшабашных. На ближайшей станции поезд ожидала карета "скорой помощи". Мы молча попрощались с Олегом Красиковым.
После того случая я ни разу больше не поднимался на крышу вагона, хотя и не перестал ездить "зайцем". Для этого было много других способов. Ко всем тамбурам тогдашних пассажирских вагонов подходил один ключ. Я обладал им. Конечно, было больше риска "засветиться", но кто не рискует, тот. Совершенно безопасно было передвигаться в тамбурах грузовых поездов. Удобств, конечно, никаких. Тебя обдувает со всех сторон, но если на дворе лето, тебе ничего не угрожает. Другое дело - зима.
Как-то отправляясь на зимние каникулы, я не смог сесть в пассажирский поезд. Решил ехать на товарнике. Одет был, как бедный студент. Пальтишко на "рыбьем" меху, ботиночки на тонкой подошве и т.д. Но делать было нечего. Выследив товарный поезд, который направлялся в сторону Челябинска, дождался, когда он наберёт приличную скорость я сиганул в тамбур. День выдался морозным и дело шло к вечеру. Где-то через час начали сгущаться сумерки, надвигалась ночь, а с нею вместе и январский мороз. Чтобы хоть как-то согреться начинаю приплясывать, делать резкие упражнения. Но поезд всё прёт и прёт без остановок, и совершенно неведомо, сколько времени продлится его бег. Зажглись звёзды. Мимо мелькают огни небольших полустанков, посёлков. Уже не чувствую ног. От активных занятий физическими упражнениями наступила усталость. Клонит ко сну. "Только бы не поддаться", - внушаю себе.
От взрослых слышал, что люди чаще всего замерзают во сне. Начинаю орать песни, какие только приходят в голову. А товарняк летит и летит. Наконец по стуку колёс определяю, что скорость падает. Вдали показались огни большого города. Наверное, это был Троицк. Скрипнув тормозами, товарняк встал. Было очень много света. Железнодорожники переговаривались между собой с помощью какой-то очень громкой связи. Я сполз с высоких и грубых ступенек тамбура и едва ли не пополз в сторону, где огни были самые яркие.
Да, это был пассажирский вокзал немаленького города. А внутри его не просто тепло, а буквально морило от жары и какого-то особого вокзального духа. Я отыскал глазами на одной из скамеек свободное место и плюхнулся в него, позабыв обо всём, что происходило со мной ещё несколько минут назад.
- Эй, парень! Ты что-то очень долго тут спишь. Гостиницу нашёл что ли? Меня теребил за плечо человек в милицейской форме.
- Тебе куда ехать-то? Или никуда не надо?
- В Челябинск мне.
- А документы показать можешь?
Я протянул удостоверение учащегося техникума.
- А, студент. Ну валяй. Ты ещё не проспал, посадка на Челябинск продолжается.
Господи, сколько раз ты спасал меня в этой жизни! Слава тебе!
Обладая "волшебным" ключиком, я зашёл со стороны тамбура, где меня никто не ждал и удобно расположился на третьей полке вагона. До Челябинска доехал без приключений.
Во все остальные времена я был исключительно послушным пассажиром общественного транспорта и покупал билеты, если даже мне было очень жалко расставаться с деньгами, которые могли бы быть истрачены на более полезные цели.
19. Разрыв
Казахская степь. Кажется, нет ей ни конца, ни края. Можно целый день колесить по ней на автомобиле и не встретить ни одного селения. Только изредка замечаешь фигурки сурков, которые будто каменные, столбики стоят возле своих норок. Заслышав непонятный шум, зверьки будто проваливаются сквозь землю. Миллионы и миллионы гектаров земли, никогда не знавшей плуга. Большевики решили превратить эти немереные пространства в сплошное хлебное поле. Тогдашний лидер советских коммунистов Никита Хрущёв всё любил делать с размахом и напоказ. Вот и на этот раз он убедил своих соратников по партии собрать все силы в кулак, распахать и засеять целину.
После окончания Отечественной войны 1941-1945 годов, в которой советская армия одержала блестящую победу над гитлеровской Германией, освоение целинных земель стало самым грандиозным и дерзким проектом. В случае удачи он сулил накормить, наконец, многомиллионный советский народ и вывести страну из продовольственной зависимости от капиталистических стран. Из центральной части России, Белоруссии и Украины день и ночь шли поезда, груженные тракторами, другой сельскохозяйственной техникой и строительными материалами. Их путь лежал в Казахстан.
В том же направлении двигались сотни тысяч людей в пассажирских и товарных вагонах. Участие в освоении целинных земель, приравнивалось к высокому гражданскому подвигу и лёгкая на подъём советская молодёжь устремилась в Казахстан. В гуще этих событий невольно оказался и я. Наш техникум готовил механиков, электриков, мелиораторов для сельского хозяйства и в пятидесятые годы, на которые приходится бум освоения целинных земель, считался одним из престижнейших учебных заведений.
Нас, студентов мало баловали теорией. Где, как ни на полевом стане, в тракторной бригаде или на элеваторе мог приобрести практические навыки будущий специалист сельского хозяйства. Нас использовали, как дармовую рабочую силу, под видом практики. Мы работали сеяльщиками, прицепщиками, грузчиками на элеваторах и зернотоках. Кому-то доверяли и управление трактором. Обычно это были демобилизованные солдаты. Тогда было модно после окончания службы в армии ехать на целину целым взводом или ротой. Военные фуражки и гимнастёрки встречались на каждом шагу.
Учились только в зимние месяцы. Новая обстановка, новые друзья и обязанности волновали меня. Не знаю кому, и по каким причинам пришло в голову избрать меня, старостой группы. С тех пор, где бы я ни учился, ни работал, всякий раз избирался каким-нибудь "начальником". Старостой, редактором стенгазеты, комсоргом, партгрупоргом, руководителем партийной или профсоюзной организации. Техникумовская жизнь буквально захватила, меня. Наконец-то я мог тренироваться на настоящей штанге. Дома у меня была самодельная: обычный лом, на который нанизывались металлические шестерни разного веса. Но даже и этот примитивный спортивный снаряд помог мне, как теперь говорят, хорошо накачать мускулы. Ребята с окрестных улиц приходили поглазеть на мои занятия. Никто не мог взять вес, который покорялся только мне. Наверное, это здорово подзадоривало моих сверстников. Вскоре возле многих дворов я начал замечать примерно такие же, как у меня самодельные силовые снаряды, турники.
Поступив в техникум, мы с Бородиным стали частыми посетителями спортзала. На разных спортивных снарядах здесь занимались другие наши сокурсники, но, сколько помню, занятия спортом проходили стихийно, без тренеров и наставников. К моему удовольствию в техникуме неплохо была развита художественная самодеятельность. Помню, записался сразу в два кружка: танцевальный и драматический. Актёра из меня не получилось. Мы долго репетировали какую-то скучную, длинную пьесу, но поскольку ни на одну репетицию никогда собрать сразу всех "актёров" не удавалось (кто-нибудь да отсутствовал), пьесу с миром похоронили. В танцевальном же меня заметили сразу, сказывалась школа балетного кружка, в котором я усердно занимался раньше. Тот кружок оставил след на всю мою жизнь. Именно там нам ставили осанку, походку, пластику движений. Но самое главное - кружок свёл нас с Галей, моей будущей женой.
Виктор и Галя. Конец 50-х годов.
Теперь, оказавшись вдали от любимой девушки и имея позволение писать ей письма, я мог рассказать ей всё о своей любви. Письма были длинные. Я подробно рассказывал Гале о первых впечатлениях от встречи с ней, о скованности, которую всегда испытывал, оказавшись рядом с ней, вспоминал забавные и грустные (для меня) истории из жизни кружковцев. Галя отвечала мне с удовольствием, но чувствовалась какая-то сдержанность в её письмах. Только однажды она сообщила, что когда сильно заболела, мои письма едва ли не спасли её. Это был хоть какой-то намёк на признание. Оно воодушевляло меня, будило новые чувства.
Более или менее регулярно писал мне и лучший друг Щурка. Начинались письма, как правило, словами: "Привет из лесов.", потому что я свои приветы посылал "Из казахских степей". Однажды вот этот самый "привет из лесов" едва не сыграл со мной злую шутку. Один не в меру бдительный однокурсник сообщил моим товарищам по общежитию, будто мне присылают какие-то таинственные и секретные письма из леса. Кто мог скрываться в лесу, рассуждал "разведчик", какие-нибудь преступники или шпионы. Надо сообщить куда следует. Конечно, если бы подобное говорилось бы в моём присутствии, ничего бы не стоило доказать абсурдность предположения. Я стал замечать косые взгляды ребят по общежитию. Не знаю, чем бы всё кончилось. Но однажды мой приятель из Кустаная Володя Семёнов спросил меня:
- Ты знаешь, что о тебе мелет Витька Ратушный по всему общежитию?
- Нет.
- Он всем рассказывает, что ты получаешь какие-то тайные письма из леса. Говорит, сам видел на твоей тумбочке письмо, которое начиналось словами "Привет из леса". Само письмо Витька не читал, кто-то помешал. Ты сам всё расскажи ребятам.
- О чём?
- Ну от кого письма.
- А хочешь, я покажу тебе это письмо?
- Ну давай.
Мы зашли с Володей в общагу. Все письма у меня хранились в самодельном бумажном пакете. Привычка хранить послания друзей и близких сохранилась до сей поры. Никак не могу расстаться с ними сразу. Я без труда отыскал Щуркино письмо, протянул приятелю. Володя бегло прочитал его и рассмеялся. Лаптев делился в письме своими впечатлениями от учёбы в техникуме. Рассказывал и о том, что учебное заведение расположено среди живописных сибирских лесов. В то же время в комнате находился и Ратушный.
- Ты вот это письмо видел на тумбочке Соколова? - обратился к нему Семенов.
- Кажется, это, - растерялся Витька.
- Так вот, чтобы тебе больше ничего не казалось и прочитай его, - предложил я.
- Зачем? - ещё больше смутился Ратушный.
- Я же объяснил, чтобы больше тебе ничего не казалось.
Слава Богу, всё обошлось. А над Ратушным ещё долго подтрунивали: "Ну что там шпионы передают из леса?"
В своих письмах, как и в жизни Щурка много шутил и не всё можно было принимать на полном серьёзе. Но одно сообщение очень озадачило меня. "Ты знаешь, Витя, Галка ходит с Абреком. Недавно я был в городе и сам видел их вместе. Говорят, он каждый день встречает её из школы. Пишет ли тебе Галя?"
Абрек Аюпов слыл в Копейске смелым парнем и удачливым боксером. На ринге он дрался отчаянно, бесстрашно и почти всегда выходил победителем. Об Абреке я знал ещё, что он живёт недалеко от Галиного дома, но он на несколько лет старше её и водится с другой компанией. "Неужели то, что пишет Лаптев, правда?" Эта мысль не давала мне покоя ни днём, ни ночью. Меня терзала обида, хотя ничего конкретного Галя мне не обещала и ни в каких чувствах не признавалась. А переписывалась со мной как с товарищем по совместным кружковым занятиям, из вежливости. Со временем я убедил себя, что не нуждаюсь в такой вежливости и прекратил переписку. Гордость не позволяла мне набиваться в товарищи к кому бы то ни было. Не знаю, плохо это или хорошо, но с таким убеждением я прошёл всю свою жизнь. Если я замечал даже малейшее нерасположение ко мне со стороны какого-то человека, без сожаления отстранялся от него.
Долго не было писем и от Гали. Это окончательно утвердило мою мысль о ее нерасположении ко мне. Значит, Щурка не врёт: Галя полюбила Абрека. Ну что ж, я не встану на её пути. Любовь, если её нет, нельзя завоевать. На этом многие обожглись. Можно подчинить человека, но заставить полюбить невозможно. С такими мыслями я решил окончательно вычеркнуть из жизни девушку своей мечты.
И вдруг уже ближе к лету, когда я заканчивал первый курс техникума, приходит письмо от Гали. В нём ни слова об Абреке, но зато такое странное предложение: "Витя, когда ты летом будешь в Копейске, давай встретимся у памятника Редикорцеву. Нам очень серьёзно надо поговорить." Меня буквально шокировало такое предложение. Галя никогда, ни при каких обстоятельствах не назначала мне свиданий. Сразу представил, как вежливо, смущаясь, она станет убеждать меня не писать ей больше и вообще забыть о наших детских увлечениях. Мол, всё это было не серьёзно. Всего лишь детская игра. Теперь же они люди взрослые и. Я совершенно отчётливо представил эту встречу и своё дурацкое положение. Мне вежливо дают поворот от ворот. Решение моё не вызывало сомнений: никаких свиданий не будет. И оно не состоялось.
Я утешал себя тем, что не помешал Гале сделать правильный выбор, хотя скорее это была лишь попытка утешения, но не оно само. Кто я такой, рассуждал я, бедный студент, который большую часть года в Копейске не живёт. Абрек же всегда рядом, вокруг него громкая слава успешного и, наверное, перспективного спортсмена. Таких девчонки любят больше. Галя думала иначе. Когда она прочитала в моём последнем письме "Я шокирован твоим предложением о свидании у памятника Редикорцеву." предприняла ещё одну попытку встретиться. Подговорила свою подружку прогуляться до улицы Бойковой, что на самом краю города, будто бы по служебным делам (Галя тогда только начала работать на почте). И вот две нарядные, красивые девушки идут по нашей улице. Мы, молодые ребята, встав в кружок, мучаем волейбольный мяч.
Галя ещё издали узнала меня и кровь прилила к её щекам: "Только бы он узнал и остановил".
- Девушки, не хотите составить нам компанию?
Это предложил именно я, хотя по своей близорукости, конечно, не узнал в одной из девушек Галю. Да мне и в голову не могла прийти тогда мысль, что на нашей улице вдруг может появиться Галя. А каково было ей в ту минуту. Она никак не могла позволить себе по первому, может быть даже шутливому предложению встать в круг играющих. Смущаясь девушки прошли мимо. Теперь у Гали не оставалось никакой надежды на встречу и возобновление хоть каких-то отношений со мной.
Жизни наши потекли каждая по своему руслу в зависимости от случайных обстоятельств без пылких чувств, а просто по обязанности семейных людей. Вскоре одна за другой прошумят две свадьбы как бы не по любви, а по повинности. Жизнь разведёт нас на долгие-долгие годы.
Но молодость на то и молодость. Она многое прощает. В нашем техникуме училось много девчонок, особенно на агрономическом и мелиоративном отделениях. Естественно, у некоторых из них я вызывал интерес. Был хорошо сложен, танцевал, играл на гитаре и гармошке. Но, пожалуй, больше всего я выделялся своим нарядом. В то время, когда после, войны прошло лишь десять лет и надо было возрождать экономику страны, люди питались и одевались очень скромно. А тут вдруг поступает в техникум достаточно высокий и стройный парень, ужасно кудрявый в костюме из серого бостона в голубую полосочку, чего не было даже на преподавателях. Такое не могло не обратить на себя внимания окружающих. Может быть, и старостой-то меня выбрали благодаря этой импозантности? В самом деле, откуда у меня, парня из бедной семьи такой костюм?
Всё очень просто. Некоторые наши родственники жили и работали в секретных городах Урала. Там создавалось ядерное оружие. Обитатели таких городов прекрасно снабжались продуктами, товарами. Платой за это была подписка о невыезде из секретного города. Разрешалась лишь переписка с родственниками, которая проходила строжайшую цензуру, ещё разрешалось изредка посылать родственникам посылки вещей, как правило, бывшего употребления, "сэконд хэнд", как сказали бы теперь. Вот так и в нашу семью пришла посылка с вещами. Бостоновый костюм (дорогая натуральная ткань) был сшит будто на меня. Старший брат в нём просто утонул, о младшем и говорить нечего. По единодушному решению костюм достался мне, к тому же я первый из всей нашей семьи уезжал на учёбу аж в техникум.
Девчонки сокурсницы приметили меня и по всякому пытались привлечь и моё внимание. Как-то в учебном корпусе я поднимался вверх по лестнице. На площадке второго этажа стояла шумная группа девчат. Как только я поравнялся, девушки бойко пропели:
"К нам приехал парень бравый
Шестимесячно кудрявый.
Кудри развеваются,
За прицеп цепляются."
Из всей группы выделялась какой-то особой миловидностью и задором девушка в ярком голубом платье. Зина Макушина, как узнал я позже. Она и организовала приведённые выше припевки, потому что я в упор не замечал знаков её внимания. Об этом я узнал позже, когда уже учился на втором курсе. Зина к тому времени закончила техникум и уехала в своё село Макушино Курганской области. Видно, не только я считал, что объясняться, в любви надо на расстоянии. Вскоре я начал получать от Зины письма, в которых она призналась, как горячо любила меня, но не могла в этом признаться. Я же, удручённый своими амурными делами, ничего вокруг не замечал. Мне было даже противно какое-то бы ни было внимание со стороны девушек.
С опозданием раскаиваюсь, получая письма и фотографии Зины Макушиной, я не отвечал на них. Я понимал всю несправедливость, дикость своего поступка. Незадолго до того я сжёг все письма и фотографии Гали всё с той же наивной надеждой навсегда вычеркнуть ее из памяти. О судьбе Зины ничего не известно.
Как-то после окончания второго курса я навестил свою тётю, что жила в деревне Красноярка. У неё на квартире остановилась девушка - студентка сельскохозяйственного техникума. Она проходила практику на здешней ферме. Разговорились, как будущие коллеги, оказалось, девушка жила в Макушино. На днях она собиралась побывать дома.
А не знаешь ли ты Зину Макушину? Она тоже закончила сельхозтехникум только в Казахстане. Живёт в вашем селе.
- У нас много Макушиных. Поеду, поспрашиваю.
Я с нетерпением ждал возвращения девушки, имя её уже забыл. Хотелось восстановить переписку с Зиной и хотя бы извиниться перед ней. Девушке удалось найти мать Зины. Та со слезами поведала, что и сама не знает, где теперь искать дочь. Зина уехала из дому и от неё вот уже длительное время, нет никаких известий. Как сложилась её дальнейшая судьба не известно. Но сознание того, что безответное чувство ко мне могло как-то повредить устройству её личной жизни, до сих пор гнетет меня.
* * *
В каком бы новом месте я не оказался, в первую очередь наводил справки есть ли поблизости озеро, река, на худой конец какое-нибудь болото или пруд. Ещё во время установочной сессии разведал, что по окраине посёлка Комсомолец, где располагался наш техникум протекает речка Тогузак. Попросил местных ребят проводить меня на речку. Тогузак разочаровал. Скорее всего это был мелководный ручей, но пойма его была довольно широкой. На правом берегу она упиралась в холмистые склоны.
- Ну что это за речка? - разочарованно заметил я своим новым знакомым. - А ты бы её весной увидел. Вон до тех круч разливается, - показали ребята на противоположный берег, до которого было побольше сотни метров.
Вскоре мне пришлось убедиться в справедливости их слов. После окончания. первого семестра мы возвращались с Бородиным с каникул. И хотя на дворе был ещё только февраль, всюду текли ручьи, дорогу распустило, от станции, название которой тоже Тогузак до Комсомольска можно было добраться только пешком и в одном месте переправиться через реку. Вот и речка, но её нельзя было даже сравнить с тем неказистым ручейком, какой мы видели прошлой осенью. От посёлка нас отделяло широкое водное пространство. Видимо тепло пришло стремительно и лёд на реке не успел растаять. Такое в Казахстане бывает. И теперь вода струилась поверх ледяного массива. Только благодаря этому поток её был мелководным.
Рассчитывать на какой-то транспорт в то время было безрассудно. Но возвращаться назад на станцию и ожидать неизвестно чего, было не меньшим безрассудством. Мой приятель стоял в нерешительности.
- Ну что, Коля, придётся идти вброд. Другого выхода у нас нет. Дело к в вечеру, не ночевать же здесь, в степи.
- А ты знаешь, сколько нам от берега до техникума топать придётся в мокрой обуви. Обязательно простынем.
- А почему в сырой обуви?
Я знал, что говорил. Мы, бойковские пацаны ранними вёснами купались в озерцах, когда на дне ещё лежал лёд, и Бог миловал, мы никогда не болели. Был у нас один секрет. Выскочив из ледяной воды, надо быстро обтереть ноги и сунуть в сухие чуни. Чунями называли особый вид резиновых галош, какие выдавались шахтёрам. Такой обуви в каждой семье было по несколько пар.
Для весенней распутицы - незаменимая обувь.
- Сейчас мы разуваемся, - продолжал я консультировать Бородина и идём до того берега босыми. А сухие носки и ботинки держим при себе. После переправы обуваемся во всё сухое и топаем.
- Что босыми пойдём по льду? - усомнился Бородин.
- Ну, если у тебя есть крылышки, можешь перелететь, не снимая ботинок.
Колька не стал больше спорить. Мы разулись и побрели по мелководью. Лёд под водой был ещё крепким. Ноги поначалу ломило, но вскоре мы перестали их чувствовать и брели будто на ходулях. Вот и берег. Последние метры мы преодолели рывком. На припёке, уже обозначился островок сухой травы. Присев, мы быстро растёрли ноги сухими шарфами, надели сухие носки и обулись. Через короткое время ноги начали "гореть", будто мы сунули их в кипяток. До общежития добрались благополучно, а на завтра и забыли о ледяной переправе.
Несколько дней спустя мы ходили на Тогузак посмотреть ледоход. Конечно же, это был не тот ручеёк, который мы наблюдали осенью. С верховьев нанесло много льда и смерзшегося снега. Теперь вся эта масса стремительно сплавлялась вниз по течению. Всякая переправа по реке прекращалась на несколько недель, пока она не вставала в своё привычное русло. Тогда наводили временный пешеходный мостик до нового паводка.
После весеннего ледохода на реке образовывалось много омутов, в которых можно было купаться до середины лета. Во время весенних экзаменов каждый свободный час мы проводили на реке. Ходили обычно небольшими группами. В один из майских дней с двумя сокурсниками так же решили освежиться и позагорать на Тогузаке. Когда искупались и готовились улечься для загара, заметили, что рядом с нами уже нежатся под ласковым майским солнышком три девушки, примерно наши ровесники. Мои более общительные приятели, будто сто лет были знакомы с девушками, начали обмениваться с ними шутками. Как-то само собой выяснилось, кто они и откуда. Оказалось студентки Кустанайского медицинского училища, а здесь, в Бурлинском районе проходят практику.
В посёлок мы возвращались уже вместе. Несколько раз фотографировались на память. Передо мной одна из сохранившихся Фотографий. Группа девчат и юношей. Рядом со мной по левую руку, стройная, с удивительно грустными глазами девушка. Рая Сёмина. Всей компанией мы, продолжали встречаться на речке. По вечерам развлекались на танцплощадке местного парка. Но как-то незаметно для самих себя мы оказались поделёнными на пары. Рядом со мной во время прогулок или на танцевальной площадке чаще всего оказывалась Рая. Мы стали встречаться отдельно от нашей компаний. Я никогда не отличался разговорчивостью и тем более развязностью по отношению к девушкам. Рая была застенчивой и всегда грустной. Уже позже я узнал, что она в раннем детстве осталась без родителей и воспитывалась у тётки в городе Кустанае. Вдвоём нам не было скучно. Взявшись за руки, бродили по вечерним аллеям парка. Иногда ночью отправлялись на реку, дурачились у воды, переходили по ветхому мостику на другой берег. Рая много знала стихов и хорошо умела их читать. Ну а я к тому времени уже и сам писал стихи. Преглупые и подражательные. Все они были посвящены одной, единственной, но не достижимой. Рае мои сочинения нравились, но она никогда не спрашивала, кому посвящены мои сочинения.
Девушка всецело доверяла мне. Вскоре её перевели в медицинский пункт станции Тогузак. Встречи наши прекратились. Только изредка я навещал её на станции. В тот раз я загостился. Незаметно наступил вечер, сгустились сумерки. Возвращаться в посёлок было уже поздно.
- Я пойду на станцию, перекоротаю ночь в зале ожидания, - предложил я. Провести ночь на жёсткой скамье вокзала для меня было делом привычным.
- Нет, Витя, я никуда не отпущу тебя, - с непривычной решимостью возразила Рая. - Кто же так поступает с гостями? Я живу здесь же при медпункте, у маня и останешься. Вон кушетка. Матрац и простыни я мигом принесу.
Мы остались вдвоём в просторном и пустом здании медицинского пункта, всю ночь просидели на жёсткой больничной кушетке, прижавшись друг к другу. Рассказывали о себе. А когда, наскучивало, танцевали. Я напевал:
"Ночь коротка, спят облака
И лежит у меня на ладони
Незнакомая чья-то рука."
- Почему незнакомая? - с удивлением и присущей ей грустью в голосе спросила Рая.
Мы снова присели на кушетку и я всё рассказал девушке о своей любви к Гале.
- Так вот почему ты такой безразличный к девчонкам, - вздохнула Рая. - Вот и со мной ты как будто рядом и иногда даже весел, но чужой. Может быть у вас ещё что-то сложится? - пыталась обнадёжить меня Рая, - но никакой уверенности в её голосе я не услышал. Скорее всего в м угадывались досада и разочарование. - Знаешь, люди иногда по молодости или просто по глупости расстаются, но проходят годы и они начинают осознавать, какую ошибку совершили.
- И что тогда?
- И тогда они находят друг друга.
Теперь уже не помню подробностей, но первое большое чувство Раи тоже не было разделено. Вот почему она прекрасно понимала моё состояние и, как умела, пыталась помочь. Через несколько дней девушка должна была вернуться в Кустанай для сдачи государственных экзаменов. Договорились переписываться.
- Если хочешь, мы можем даже встретиться, - предложил я на прощание.
- Ты собираешься приехать в Кустанай? - недоверчиво спросила Рая.
- В составе танцевального ансамбля техникума я буду принимать участие в областном фестивале художественной самодеятельности.
- И когда это будет?
В начале июля. Точное число сообщу в письме.
Мы расстались не надолго. В начале июля большой коллектив художественной самодеятельности техникума должен был дать несколько концертов в программе областного фестиваля. Я заранее оповестил об этом Раю. Мне казалось мое, откровение о первой юношеской и, как я был уверен, неразделенной любви, охладит девушку. Но ошибся. К моменту нашего приезда в областной центр, Рая уже знала, на каких площадках будет выступать самодеятельная группа нашего техникума. На первом же концерте мы встретились.
- Во сколько ты освободишься вечером? - сразу же осведомилась Рая.
В день мы давали по нескольку концертов. Чаще на наскоро сооружённых открытых площадках. Это был поистине широкий и яркий фестиваль народных талантов. Художественный руководитель пообещал отпустить меня часам к семи вечера.
- Вот и хорошо, - одобрила Рая, - я поведу тебя знакомить со своей тётей.
- Да как-то неудобно, - заупрямился я.
- Ничего неудобного. Тем более, что тётя всё уже о тебе знает и сегодня вечером ждёт нас в гости. Что я ей скажу, если вернусь одна? Что Витя не захотел с ней познакомиться?
Сёмины жили на окраине Кустаная. Её улочки чем-то напоминали родную Бойкову заимку. В небольшом из двух комнат домике, который со всех сторон окружали деревья и кустарники, нас уже ждал ужин. Тётя оказалась ещё довольно молодой, не в пример Рае бойкой на язык и любопытной женщиной. За время неторопливого ужина она успела узнать о моих родителях и всей семье, о планах, которые я строил на будущее, хотя, естественно, никаких планов у меня ещё не было. Остаток вечера мы провели с Раей, сидя в саду. Конечно же, на ночь глядя, меня никуда не отпустили и оставили ночевать.
На следующий вечер наша группа, не блеснув ничем особым на областном фестивале, за исключением нескольких сольных вокальных номеров, покинула Кустанай. Мы попрощались с Раей уже на вокзале. Это была наша предпоследняя встреча. Последняя состоится при довольно странных обстоятельствах и далеко от этих мест.
Сразу же после фестиваля, теперь уже студентом третьего курса я вернулся в Копейск. Сколько новостей свалилось на меня! Оказывается Толька Пашков бросил техникум и уже успел окончить курсы шоферов. Всегда весёлый и бесшабашный он разъезжал теперь на небольшом грузовичке, выполняя пустяковые перевозки какой-то конторы. Лаптев тоже ушёл из своего зоотехникума, потому что осенью его должны были призвать в армию. Бородин прервал учёбу ещё раньше. На крупнейшем в Копейске машиностроительном заводе имени Кирова работал его зять. Он пристроил Кольку слесарем в цех, где собирались различные угольные комбайны и агрегаты. Призадумался и я: стоит ли продолжать учёбу в Казахстанском техникуме механизации, когда в Копейске есть довольно известный на Урале горный техникум, где можно обучаться на вечернем отделении. Мама с радостью приняла моё решение перевестись в Копейск.
- Я устроюсь на работу, а учиться буду вечером. Сейчас многие так делают.
Никто не возражал против такого решения. Не теряя времени я выехал в Казахстан для оформления перевода в другое учебное заведение. После длительной бюрократической волокиты мне всё же удалось это сделать. Рае сообщил, что с Казахстаном распрощался, наверное, навсегда и назвал адрес, по которому теперь можно было писать.
Как-то августовским утром 1957 года меня разбудила мама.
- Витя, тут тебя спрашивает какая-то девушка.
- Какая ещё там девушка, Нет у меня никаких девушек!
- Ну, ты выйди, неудобно же.
Едва прикрыв наготу, я вышел в кухню. У порога стояла Рая. Смущённая, испуганная, с неизменной грустью в своих больших карих глазах. Я опешил.
- Ты почему здесь?
- А почему ты не отвечаешь на мои письма?
Это был даже не упрёк, а искренняя тревога, всё ли у меня в порядке.
- Но надо было хотя бы предупредить, что ты собираешься приехать.
- Тогда всё было бы по-другому. Теперь я вижу, как ты встречаешь и мне становится всё ясно.
- Что же?
- Ты не забыл её и мне в этом хотелось убедиться лишний раз. Лично. Не с чьих-то слов.
- Убедилась?
- Да! Здесь мне больше делать нечего.
- Рая! Пойми же, мне никто не нужен! Ты можешь это понять?
- Очень даже могу. Прощай!
Не знаю какое тогда нашло на меня наваждение, но неожиданный визит Семиной я воспринял не иначе, как покушение на моё право любить другую. Ослепленный гневом, я даже не удосужился проводить Раю на поезд. Но Бог справедлив. На моё счастье с утра ко мне забежал Пашков. Именно в тот момент, когда мы, вернее я прощался с Раей.
- Вот мой друг Толя. Он поможет тебе уехать. Прости!
Пашков, который чувствовал себя одинаково раскованным что на свадьбе, что на поминках, уже держал небольшой саквояжик Раи и уточнял, когда и куда он должен её проводить.
Последняя встреча с Раей - самый подлый поступок за всю мою жизнь. Я и теперь, по прошествии сорока шести лет, не могу его простить себе. И никогда не прощу. Наверное, и сам Бог не сможет простить мне такой подлости.
21. Возвращение
Итак, в конце лета 1957 года я вернулся в Копейск с намерением, продолжить учёбу в здешнем горном техникуме. Да что-то замешкался - и, когда обратился с документами, мне сказали, что уже поздно. Пришлось терять целый год.
Осенью мы проводили Сашу Лаптева в армию. Я завидовал другу. Когда мне было отказано в получении морской профессии, полагал, что дело ещё поправимо. Скоро должны призвать в армию, попрошусь на флот. Военную комиссию проходил на первом курсе техникума. В одной из аудиторий обосновалась группа людей в белых халатах. По одному, совершенно голые, чтобы сразу был заметен любой физический изъян, мы заходили в кабинет буквально просвечиваемые строгими взглядами членов комиссии. Любого, кто выходит из кабинета, мы встречали одним вопросом: "Ну, куда тебя направят?" Ответы были разные: кто в мотострелки, кто в танковые войска. Настала и моя очередь. Ужасно стесняясь своей наготы, среди членов комиссии в основном были женщины, я решительно переступил порог кабинета.
- Ба-а а! Это что за Аполлон к нам пожаловал? - воскликнул один из немногих мужчин, видимо, председатель комиссии. Мои хорошо накачанные бицепсы, мускулы груди и плеч (занятия штангой не прошли даром), видимо, возымели приятное впечатление. Сначала меня все с любопытством рассматривали. Потом, как бы определяя породистость, стали ощупывать, заглядывать в рот и диаметрально противоположное отверстие. От неловкости я готов был провалиться.
Я оказался здоров по всем статьям, кроме. зрения. В карточке было записано: "Не годен к строевой службе". Та же запись появилась и в "белом" билете (на самом деле он был серым), освобождающим меня от призыва в армию. Это был ещё один удар по моему самолюбию. Утвердился устойчивый комплекс ущербности.
Удивительно, как время может менять понятия и оценки, казалось бы, одних и тех же явлений и ситуаций. Признанный негодным для службы даже рядовым солдатом, через много лет я стал офицером, Мне было уже сорок лет, когда было присвоено первое офицерское звание лейтенанта. А было это так. В 1976 году Одесский обком партии направил меня на учёбу в Высшую партийную школу при Центральном Комитете партии Украины. В этом заведении готовилась профессиональная элита партийных, советских, журналистских кадров. При ВПШ, так сокращённо называлась школа, в течение двух лет стационарного обучения интенсивно работала военная, кафедра. Военное дело велось наряду с политическими науками. Видимо, считалось, что будущие профессиональные политические работники обязательно должны были иметь и воинское звание не ниже лейтенанта.
С погонами лейтенанта мотострелковых войск я вышел из ВПШ. И, конечно, никак не предполагал, что моя военная "карьера" получит продолжение. После окончания партшколы я вернулся в город Белгород-Днестровский Одесской области, где до ВПШ работал заведующим отделом газеты "Советское Приднестровье". В военкомате меня сразу же взяли на учёт и ввели в состав редакции дивизионной газеты, которая выпускалась только во время крупных дивизионных или полковых учений. После первого же развёртывания (учебного) дивизии я был назначен редактором газеты с присвоением звания старшего лейтенанта. В отставку вышел в звании капитана. Окажись в армии в девятнадцать лет, я наверное, смог бы сделать неплохую военную карьеру. Но в силу своей непригодности к строевой службе был лишён и этой возможности.
Уже будучи взрослым и образованным человекам, я утвердился во мнении, что именно комплекс неполноценности подтолкнул меня на полный и бесповоротный разрыв с любимой девушкой. Я понимал, что не смогу составить конкуренции Абреку. С ним Гале будет лучше. Но я ошибся.
"Пролетев" с техникумом, стал искать хоть какую-нибудь работу. А пристроиться тогда было делом непростым. На работу поступали, как говорили, только по знакомству. У мамы, домашней хозяйки, конечно же, никаких знакомых не было. Она посоветовала мне разыскать отца. По слухам он жил с очередной своей пассией где-то на четвёртом участке. Но я отправился на конный двор, где он работал возчиком. Перевозил продукты с торговых баз в магазины. Дождался родителя у ворот проходной.
- А-а-а, Витьша, - делая вид, будто страшно рад нашей встрече и широко улыбаясь, воскликнул отец. - Чего пришёл?
- Да вот снова перевёлся в Копейск. Ищу работу. Может быть ты поможешь?
- Да, задал ты мне задачу, - поскрёб затылок папаша. - Так зразу я тебе ничего не скажу. Ты же в художественную мастерскую не желаешь? - с едва заметной издёвкой осведомился отец.
Я отрицательно помотал головой.
- Вот видишь. С работой, брат, щас туго. Сам вот еле держусь на этом месте. Всё корят, что инвалидность на мне. А я что сам её себе прописал? Ты подбеги сюда через недельку, я покумекаю, переговорю кое с кем.
Ровно через неделю отец ожидал у проходной. Поздоровались. Уже по настроению отца можно было догадаться, ему что-то удалось.
- Ты тёти Дуниного сына Кольку знаешь? - обратился родитель ко мне.
- Ну, так видел. Знаю, что на машине ездит.
- На машине ездит, - усмехнулся папаша. - Он, брат, большая шишка. Механиком работает в автобусном парке. Вот к нему и дуй прямо завтра с утра. Может, ты ему где-то пригодишься.
Николай Яковлевич Коновалов действительно работал механиком в пассажирском автохозяйстве, одном из наиболее солидных автопредприятий города. На проходной мне показали бокс, где можно найти Коновалова, предварительно поинтересовавшись, кем я ему прихожусь.
- Племянник, - первое, что попало в голову, брякнул я.
Дядя Коля узнал меня и сразу же приступил к расспросам.
- Слышал, ты в техникуме механизации учишься?
- Учился. Сейчас перевожусь в горный на вечернее. Одновременно хочу работать. Вы же знаете, как живёт наша семья.
- А что отец совсем не помогает?
- Нет.
- Ах, Михаил Максимович, Михаил Максимович, - вздохнул Коновалов. Он выгреб из стоящей рядом тумбочки кучу гаечных ключей. Взял один их них в руку.
Ну-ка, как эта железяка называется?
- Гаечный ключ, - уверенно ответил я.
- Правильно, - улыбнулся Николай. - Но тут он все гаечные и все разные. Я же спрашиваю, как называется конкретно вот этот?
- Накидной.
- Молодец! А этот?
- Разводной.
Первым свой экзамен на звание автослесаря я, кажется, выдержал успешно.
- Приходи утречком к восьми, в рабочей одежде. Возьми что-нибудь с собой перекусить, столовая у нас пока строится. Приставлю тебя к опытному автослесарю. Пока поработаешь по ходовой части, а там видно будет. Получать будешь по третьему разряду. Деньги, конечно, не велики, всего пятьдесят восемь рублей. Но это только начало. Валяй.
Я сравнил обещанную мне зарплату со стипендией, которую получал в техникуме (тринадцать рублей двадцать копеек) и решил, что недурно устроился.
На следующее утро Николай Яковлевич представил меня бригадиру слесарей "по ходовой части" Пашнину.
- Мой племяш. Сделай из него хорошего слесаря.
- Постараюсь, - пообещал бригадир.
Дядя Миша, как я стал называть своего наставника, действительно начал проявлять своё старание с первых же часов моей работы. Быть автослесарем по "ходовой", это значит ремонтировать все те узлы и агрегаты, благодаря которым двигался автобус: передние и задние мосты, колёса, тормозную и рулевую системы. Двигателем и всем, что располагалось с ним, "начинкой", занимались более опытные квалифицированные слесари. В особый разряд выделялись кузовщики. Они ремонтировали салоны автобусов и такси. Меняли обшивку салонов, стёкла, ремонтировали сиденья и т.д. Это была, пожалуй самая чистая и комфортная работа. В особую касту выделялись электрики, аккумуляторщики, вулканизаторщики. Это люди узких и всегда дефицитных профессий. Мне же предстояло освоить ступеньку слесарного мастерства. Нижнюю в прямом и переносном смысле. Большая часть рабочей смены слесаря проходила в смотровой яме. Только находясь в яме, можно было обнаружить неисправность той или иной детали узла.
Дядя Миша внимательно осмотрел меня с ног до головы.
- В таком виде в яму лезть нельзя, - решительно заключил бригадир. Мама, собирая меня в мою первую рабочую смену, посоветовала надеть не новые, но вполне приличные - и чистые брюки. Не новый же, но опрятный пиджак поверх клетчатой (опедц в то время, модной) рубашки. Такие рубашки мы почему-то называли "ковбойкой" или "арихметикой".
- Вот тут я припас комбинезон, надень его сверху и не бойся замарать. Нам их каждую неделю стирают. И на голову надо что-то. Там с днища столько грязи сыпется, не отмоешься потом, - посоветовал Пашнин.
После того, как я совершил обряд облачения, мы спустились в смотровую яму, над которой горой стоял пассажирский автобус.
- Вот смотри, - начал объяснять мне мастер. Это рессора. В ней лопнуло два листа, такие уж у нас дороги. Рессору надо снять, листы заменить. Проще работы не бывает. Чтобы снять эту хреновину, надо отвинтить вот эти хомуты. Вот тебе ключ на тридцать два. Рукавицы не забудь надеть. Не хватало мне, чтобы ты в первый же день получил травму. Профсоюз меня накажет за это.
Конечно, для опытного слесаря снять рессору - дело плёвое. Открутил несколько гаек, ослабил крепёжные хомуты и вынимай. Но рессоры берут на себя не только изъяны бездорожья. Они постоянно в сырости, грязи и пыли. Гайки, крепящие их, настолько прикипают, что сорвать их с места, под силу только специалисту. К тому же гайки расположены так неудобно, что добраться к ним можно лишь постигнув особую науку, ну, или хотя бы навыки.
Я подобрался к ближайшей гайке, накинул ключ. Упираясь ногами в стенку что было силы потянул на себя. Гайка была будто приварена. И что бы я ни делал, она не повернулась ни на одну нитку. За моими упражнениями всё это время наблюдал бригадир.
- Так не получится, салага. Без рычага гайку не сорвешь Пашнин взял кусок трубы, насадил его на рожок ключа.
- Крути!
Я поднатужился, гайка со скрипом сорвалась. Так с помощью рычага я и открутил благополучно все гайки. К каким только ухищрениям не прибегали мы, когда винты и гайки не поддавались. На слишком уж упрямую гайку или болт надо было довольно продолжительное время лить воду, увлажненная резьба легче поддавалась. Вообще я прошёл прекрасную школу рабочего человека за те пять лет, которые мне довелось трудиться в автохозяйстве. Я быстро преодолел брезгливость к грязи. Не знаю, есть ли ещё более чёрная работа, чем у автослесаря. Разве, может быть, только у шахтёра. Пыль, грязь, перемешанная мазутом или отработанным маслом глубоко въедались в кожу. Автослесаря всегда легко узнать по рукам с въевшимся маслом, синим ногтям и многочисленным ссадинам. Наши отечественные автобусы, будто назло слесарям, были устроены так, что до некоторой гайки просто невозможно было добраться. Надо было из обретать какие-то особые приспособления и ключи. И мы по ходу осваивали эту науку.
Видимо, я был неплохим работником, а, может быть, сказывалось родство с Коноваловым, вскоре мне повысили разряд. Значит, и получать я стал больше. Мама не могла нарадоваться. Теперь на обед она мне давала большой кусок белого хлеба, обильно смазанного сливочным маслом и посыпанного сверху сахарным песком. А то, в придачу положит ещё и плавленый сырок. С каким аппетитом всё это уплеталось во время обеденного перерыва.
Слесарь, конечно же, не самая престижная профессия в автохозяйстве. Ценились специалисты по аккумуляторному, медницкому делу или вулканизаторщики. У них были отдельные мастерские и свои порядки. На втором году работы меня перевели в вулканизацию под опеку мастера Михаила Коровина. Он был мастером в полном смысле слова. Умел наваривать протекторы на совсем уже бросовые автопокрышки. Мог "вылечить" камеру, которая "выстрелила" и которая обычно годилась разве только что на заплатки. Всему этому Коровин добросовестно учил и меня. И не только этому.
- У тебя какое жалование? - спрашивал дядя Миша. - Не густо. Ты можешь прибавить к нему ещё пару окладов.
- Как же это?
- Очень просто. Вот сошёл автобус с линии или таксист пропорол колесо. Куда они бегут? Вестимо, к нам с тобой. Просят тут же заменить, им камеру. А её нету. Я говорю шофёру, давай разбортовывай колесо, вынимай проколотую камеру. Я её заклею, ты поставишь её на место и поезжай, зарабатывай.
- Дядя Миша, может у вас где запасная камера есть? Я свою оставлю вам насовсем, - конючит водитель. У меня, конечно, всегда есть запасная камера. Я вон их который раз из ничего делаю. Есть, говорю, да не про вашу честь. Это Кольки Урлахера камера. Может он сейчас за ней придёт. Что я ему скажу
- Дядя Миша! Ты её мне отдай, а Кольке вернёшь мою, если придёт ненароком. Я тебе вот трёшник за выручку выкладываю. Работа стоит, понимаешь?
- Как не понять? Ладно, возьму грех на душу. Забирай камеру. С Урлахером уж как-нибудь сам буду разбираться.
Мне, конечно, не нравились эти дяди Мишины уловки, но жизнь таки подвела к этому. Таксисты - народ денежный, помимо причитающегося по счётчику он еще что-то берёт с пассажира, там "за скорость" или какую-нибудь другую услугу. Они, как правило, приезжали в вулканизаторскую мастерскую уже с "презентом". Была это то ли бутылка пива или красного вина, или сигареты. Взамен им нужно было отдать уже починенную камеру, которые всегда имелись в запасе. Кто-то мог и деньгами, рассчитаться. Так что вскоре у меня появились неучтённые карманные деньги.
Толька Пашков в то время уже работал на машине. Иногда тоже случалось заработать левые деньги. Колька Бородин, следуя моему примеру, тоже ушёл из техникума. Он учился в вечерней школе и одновременно работал на заводе. Иногда, как совсем уже "большие", мы могли себе позволить посидеть в ресторане "Горняк". Пили исключительно пиво, но помногу. За вечер могли выпить по полуторалитровому графину. Было здесь всё необычно: сновали между столиками миловидные официантки, играла музыка, отовсюду доносились громкие речи и даже песни. Кто-то даже осмеливался танцевать.
И всё же меня что-то не устраивало в этой жизни. Я чувствовал себя одиноким. Пожалуй, единственным стоящим развлечением были книги и пластинки, начинавшие уже проникать на наш рынок рок-н- рольными записями. Менялись и привычные ритмы танцев. На танцевальных плошадках наиболее "продвинутые" из молодых людей отплясывали рок-н-рол под незнакомую нам джазовую музыку. Приверженцы её считались космополитами. А потому таких танцоров буквально изгоняли с танцплощадки. Помню, мы пробирались на танцплощадку через забор (потому что контролёры нас знали в лицо и не допускали до танцев), вставали в кружок в отличие от тех, кто по старомодному танцевал парами, и начинали "лабать". На нашем сленге это обозначало танцевать под джазовую музыку. В это время на танцплощадку врывались так называемые бригадмильцы (бригады милиции), хватали танцующих под руки и на виду у всей веселящейся толпы выводили с танцевальной площадки.
- Стиляги чёртовы, - презрительно говорили они и пытались из наших нестандартных брюк-дудочек сделать клёши. По тем стандартам ширина штанины должна была быть не менее двадцати шести сантиметров. Больше - сколько угодно, но никак не меньше. На потеху толпы нам распарывали узкие брюки. Категорически запрещались длинные причёски и удлинённые серые пиджаки. Они должны были быть непременно чёрного или тёмно-синего цвета. Серый пиджак, ещё с подкладными плечами считался пережитком буржуазной культуры. Мы советские молодые люди, не могли пропагандировать западную культуру. Это считалось просто непатриотично.
Увлечение "западной культурой" однажды стоило мне больших неприятностей. Одним из наиболее ярких "стиляг" тогда считался Рудка Соколов. Он носил такие узкие брюки, что в них, как тогда говорилось, без мыла просто невозможно было влезть. Серый пиджак с огромными подшивными плечами, пестрые носки и туфли на необыкновенно толстой подошве (на манке). Если молодой человек носил галстук, то на нём считалось большим шиком изображение пальм, с обезьянами или ужасно пёстрых попугаев. Рудка обладал всеми этими прелестями.
Однажды мы сидели с ним в городском саду, удобно устроившись на детских качалках. Рядом - танцевальная площадка. Начинались танцы. Нас, как обычно "через кассу" не пускали. Решили проникнуть через забор. Но для храбрости чего-то не хватало.
- Хочешь, покажу тебе одну вещь? - предложил Рудка.
- Покажи.
Приятель вынул откуда-то из-за пояса удивительной красоты кинжал.
- Обменяю всего лишь на бутылку белого и бутылку красного.
У меня деньги были, и я тут же сбегал в ближайший гастроном. Не сходя с качалок, мы тут же распили красное. Водку Соколов оставил себе для каких-то нужд. Всё это время за нами наблюдали бригадмильцы. Они только и ждали того, что мы начнём каким-то образом пробираться на танцплощадку. И едва только мы перевалили через забор, нас сразу же повязали. Выменянный у Рудки кинжал я заткнул за пояс, совершенно забыв о нём. Едва я спрыгнул с забора, на меня навалилось несколько бригадмильцев. Командовал ими Каминский, который спустя несколько лет станет начальником городского отдела милиции. А мне в своё время довелось учиться у его матери, которую все в школе звали не иначе, как Жучка. Мне сразу же довольно профессионально заломили руки и вынули из-за пояса кинжал. Улика против которой невозможно было спорить. Буквально через несколько минут я был доставлен в СИЗО (следственный изолятор) городского отдела милиции, как потенциальный преступник. Владение холодным оружием считалось довольно большим преступлением.
С вечера меня поместили в одиночную камеру. Рудке скорее всего удалось сбежать. Оставшись один и, видимо, возбуждённый градусами выпитого вина, я начал петь песни. Всё мне было ни по чём. И, когда утром меня перевели в общую камеру, сидевшие там парни, первым делом спросили: "Это ты вчера пел в соседней камере?"
- Я.
- Молодец. Не растерялся. А мы тут слушали. Давай, забирайся сюда. Меня пригласили на нары. Кто-то услужливо предложил какую-то тряпку, на которую я мог бы приклонить голову.
- Отдыхай, потом поговорим.
Даже в СИЗО, где люди находятся довольно непродолжительное время, всегда выявляется лидер. Я не был согласен на вторые роли, хотя и не мог быть закопёрщиком. Слишком уж незнакомая компания. Кто они? С выяснения этого вопроса я и начал. Едва переступив порог камеры, развязно поприветствовал ее обитателей: "Привет, пацаны!" А когда мне предоставили, как я понял, не худшее место на нарах и даже бросили под голову чей-то пиджак, понял, меня здесь за последнего не считают.
- За что? - едва угнездившись на нарах, спросил я ближайшего сокамерника.
- Бельё с верёвки снял.
- А ты? - обратился я к другому.
- Щипал (лазал по карманам).юред повый .
- Ты?
- Морду набил одному фрайеру.
Мы быстро познакомились. Настал черёд и мне отвечать, за что повязали.
- С финкой взяли. Не успел с одним фрайером рассчитаться.
- У-у, за это много светит. А хочешь, сейчас точно узнаем, сколько?
- Хочу.
Кто-то из сокамерников поймал муху. Её завернули в маленький клочок бумаги и раздавили. Естественно на бумаге остались какие-то нечеткие отпечатки раздавленного насекомого. "Ворожить" взялся старший из нас.
- Вот видишь, мухина кровь написала пятёрку. Меньше пятака не дадут за холодное оружие. Ладно, что ещё не успел кого-то пырнуть.
Поздно вечером меня вызвали на первый допрос. Естественно, разговор шёл о том, откуда оружие, с какой целью приобреталось и т.д. Я абсолютно чистосердечно признался, что обменял кинжал на две бутылки вина и применять его никак не собирался. Он был ценен, как произведение искусства.
- Ишь ты какой искусник нашёлся, - иронизировал следователь. - Ты мне зубы не заговаривай.
Допросы производились почему-то исключительно ночью, во время, когда нормальный человек должен спать. Каждый раз начиналось с того, что я подробно описывал в протоколе, где, когда, у кого, с какой целью приобрёл холодное оружие. Естественно, всякий раз ответы были одни и те же. Всё это время кинжал лежал на столике следователя и я невольно любовался его изящной рукоятью и узором на тупой части лезвия.
Прошло три дня. Дома меня хватились. Вспомнили, что один из наших неблизких родственников Вовка Мырцев работает в следственных органах. Побежали к нему. Тот сразу же выяснил обстановку и нашёл меня. Коллегам он объяснил, что я никакой не преступник и под своё честное слово попросил меня освободить. Домой я летел как на крыльях. На полном серьёзе я уже был готов засесть на пять лет. Прощай техникум, прощая свобода!
Три дня, проведённых в СИЗО, оставили глубочайшее впечатление в моём сознании. Я понял, что нет ничего страшнее в этой жизни, чем неволя. И всю оставшуюся жизнь старался быть законопослушным гражданином.
В шестьдесят первом году благополучно защитил дипломный проект по специальности "Технолог горного машиностроения". Помнится, я сидел дома над чертежами (был уже женат и мы жили на очередной квартире в посёлке Новостройка), радиоточка в комнате никогда не выключалась. И вдруг наступила мёртвая тишина. Я невольно отвлёкся от чертежа.
"Работают все радиостанции Советского Союза! Работают все радиостанции Советского Союза!." Голос радиодиктора Юрия Левитана невозможно было спутать ни с кем другим. Ещё с военных времён ему было поручено оповещать радиослушателей о самых значительных событиях, происходящих на фронте, а позже и в мирной жизни. Именно голосом Левитана в июне сорок первого наше правительство известило о коварном, без объявления войны нападении Германии на Советский Союз. Началась Великая Отечественная Война. Она длилась 1418 кровавых дней и унесла десятки миллионов человеческих жизней.
"Что же случилось? - мелькнул тревожный вопрос, как только я услышал голос знаменитого диктора. - Неужели опять война?" На этот раз было сообщение о выдающейся победе советской науки - запуске в космическое пространство ракеты с первым в мире космонавтом на борту Юрием Гагариным. Это была фантастика! Наш родной русский человек всего лишь за сто восемь минут облетел земной шар (таким он оказался маленьким) и благополучно вернулся на землю. Страна ликовала. О событиях тех дней снято множество фильмов, написано книг.
Ну, а мы, рядовые граждане страны продолжали жить своими земными заботами.
22. Абрек
Лучшая подруга Гали Эльвира Сафина жила с Мехоношиными в одном доме. Вскоре после войны из Аральска приехала многодетная семья Аюповых. Они приходились родственниками Сафиных. В семье было две больших ценности - пятеро детей и сундук с книгами. Поселились Аюповы по улице Борьбы, в камышитовом бараке. В небольшой комнате Аюповых обитало семь человек. Из мальчишек самым старшим был Абрек. Из всех камышитовских пацанов он отличался тем, что носил настоящий шлем лётчика. Надо ли говорить как ему завидовали ровесники. Но не один только шлем притягивал мальчишек к нему. В свои четырнадцать лет Абрек был необыкновенно спортивным парнем. Во дворе барака был устроен турник, на котором он и другие отрабатывали самые замысловатые коленца. Но самыми любимыми его занятиями оставались футбол и хоккей. Играли барак на барак, улица на улицу. Эти забавы не прошли даром. Позже Абрек выступал за сборную города по хоккею. А настоящим призванием для парня стал бокс. Именно в боксе оттачивался и закалялся бойцовский характер Абрека. Где бы не затевалась драка, камышитовские пацаны бежали за помощью к Абреку. И тот, бросив все дела, мчался на выручку своих. Ребята уважали его, у него было много друзей, он всегда был в гуще компаний.
Абрек нередко наведывался к своей родственнице Эльвире Сафиной, где и заприметил черноглазую, ладно скроенную девчонку - Галю Гончар. Хотя он и был старше на несколько лет, это не мешало парню оказывать знаки внимания Эльвириной подружке. Благо этому способствовала природная общительность и разговорчивость. Иногда он приезжал во двор на велосипеде и катал подружек по соседним улицам. Парень находил и другие возможности пообщаться с Галей Он был начитанным. Именно из его рассказов Галя во всех подробностях узнала Зверобоя и Следопыта, Робен Гуда и Айвенго. Абрек много читал и лучшим подарком для себя и других считал книги. У Гали и сейчас хранятся многие подаренные им книги. А первой, как помнится, была книга "Алитет уходит в Горы". С Абреком было интересно, а главное - совершенно безопасно. С ним можно было пойти на каток, на вечерний сеанс и быть совершенно спокойной, что тебя не обидит ни один задира. Он познакомился с её мамой и стал заходить к ним домой. Было совершенно естественно, когда он брал пустые вёдра и шёл на колонку, а когда привозили дрова или уголь, он помогал перенести их в сарай.
- Хороший зять у тебя растёт, - подшучивали соседки над Александрой Павловной. Но она не придавала этому никакого значения. Зато у Абрека к этому времени сложилась совершенно определённая цель - жениться только на Гале. Девушка ему очень нравилась. Он взял за правило встречать её из школы, провожать на каток, сопровождать на танцы. И хотя сам юноша был не из лучших танцоров, не мог допустить, чтобы Галю пригласил на танец кто-то из парней.
Местные ребята знали об этом и старались держаться подальше. Абрека знала вся танцплощадка. Он часто отвлекался, чтобы пообщаться со знакомыми или поучаствовать в очередной разборке. В один из таких моментов, когда Абрека не было рядом, к ней подошёл одноклассник Гена Пупышев.
- Станцуем, Галя?
Едва молодые люди закружились в вальсе, как из под земли вырос Абрек. Он жёстко перехватил руку Гены и негромко, но решительно приказал:
- А ну-ка лезь через забор.
- Почему через забор? Я могу уйти через выход, если тебе так надо, примиряюще ответил парень.
- А я сказал, через забор, - прикрикнул Абрек, всем своим видом давая понять, что долго разговаривать не намерен.
Гена понял, чем это может кончиться и стремительно перемахнул через забор танцевальной площадки. После того случая никто не рисковал приглашать Галю на танец.
Подобные выходки поначалу забавляли Галю, но когда она стала замечать, что вокруг неё как бы образуется какой-то вакуум, девушку это насторожило. "Ведь он пока мне ещё не муж - размышляла девушка, а уж такое позволяет себе. Чего же ожидать дальше?" Пыталась заговорить об этом с Абреком, но он ловко умел сводить это к шутке.
- И правда, что меня заносит? Ты извини, пожалуйста.
Это успокаивало Галю. В самом деле они друг другу ничем не были обязаны
Больше беспокоило другое. От Вити перестали приходить письма. После длительного перерыва она решила написать ему письмо, в котором назначила свидание, как только Витя приедет в город. Хотелось выяснить насколько серьёзно его отношение к ней. Вдруг как снег на голову приходит ответ: "Я шокирован твоим письмом." Дальше с нескрываемой обидой Витя пересказывал домыслы Саши Лаптева о том, что Галя "ходит" с Абреком, а тебя и знать не хочет". Этот ответ озадачил и огорчил девушку. Теперь и она стала сомневаться, что у Вити к ней были настоящие чувства. "Он отказался от свидания, на котором когда-то долго настаивал. Значит, у него появилась девушка! Трудно было примириться с этой мыслью, но насильно мил не будешь. От Вити не последовало больше ни слова. Он будто исчез из этого мира.
Одновременно её тревожила мысль, что отношения с Абреком могут зайти слишком далеко и тогда уже придётся навсегда расстаться с мыслью о примирении с Витей, хотя и сейчас ей казалось это маловероятным. Она решила, что надо куда-то уезжать. Тайком от Абрека Галя отвезла документы для поступления в педагогическое училище в соседнюю область. С детства мечтала быть учительницей только в начальных классах. В том возрасте дети такие непосредственные и податливые в воспитании. Экзамены в училище выдержала хорошо. Сыграли свою роль и высокие оценки в её аттестате зрелости за десять классов. К началу учебного года, опять же ничего не говоря Абреку, уехала в училище. Маму попросила никому не говорить где она. Абрек нравился многим девушкам и Галя надеялась, что он найдёт ей замену и отстанет. Он быстро хватился исчезновения девушки. Теперь он каждый день приходил к матери Гали и с дотошностью следователя допрашивал куда она уехала. Александра Павловна повторяла, что дочь уехала, когда она была на работе. И соседям ничего не сказала. Буду ждать письмо, может откуда-нибудь напишет".
Училось Гале легко. Не испытывала она и материальных затруднений, что для того времени было делом редким. Особенно тяжело студентам. Дядя Коля и двоюродный брат Борис регулярно присылали ей деньги. Галя даже подкапливала их и пересылала маме. Будущие педагоги весело проводили и свой досуг. Только часто не давала покоя мысль о Вите. Почему он отказался от свидания.
Приближался Новый год. Вся выдумка и фантазия студентов была направлена на то, чтобы организовать необычный бал-маскарад. Веселье было в полном разгаре, когда в дверях зала, где шумел маскарад, будто из под земли вырос Абрек.
- Кто это? - шепнула Гале подружка, - Что за парень?
- Где?
- Да вон стоит в дверях.
Галя обернулась и едва не потеряла сознание. Взгляд Абрека будто гипнотизировал её и настойчиво приказывал: "Ну, иди же сюда".
- Веселишься? - вместо приветствия строго спросил Абрек.
- Как и все. А ты-то как здесь оказался?
- Ты думала от меня спрятаться? Как видишь ничего из этого не получилось. И никогда не получится. Я приехал за тобой, не могу без тебя, - наконец объяснил цель своего неожиданного визита Аюпов.
- Но я хочу продолжать учёбу!
- Ты её и продолжишь, только в Челябинске.
Оказывается он уже договорился о переводе Гали в такое же училище, расположенное вблизи их родного города. Он припугнул, что если Галя не даст согласия, он распространит слух, будто они давно уже живут как супруги. В те глубоко нравственные времена (пятидесятые годы) для девушки такое было смерти подобно. На неё бы показывали пальцем и смотрели как на прокажённую. Это очень тревожило её. Она понимала, что теперь то уж Абрек не отпустит ее от себя ни на шаг. С большим сожалением Галя покидала ставшие ей родными стены.
Аюпов всё чаще начал намекать: мол пора им уже и регистрироваться и сыграть свадьбу. И Галка сдалась. В конце-концов Абрек неплохой парень, всегда сумеет постоять за неё.
В пятидесятые, шестидесятые, да и в более поздние годы было принято приурочивать свадьбы к большим праздникам: годовщине Октябрьской революции, которую ежегодно с большой помпой праздновал народ 7 и 8 ноября. В шахтёрском городе, где жили наши герои, многие брачные союзы чествовались в профессиональный праздник горняков. В городе редко можно было найти семью, которая бы хоть каким-то образом не была связана с добычей угля. Абрек назначил свадьбу на Новый год.
Молодые к тому времени успели зарегистрировать свои супружеские отношения. В день свадьбы с утра Галя буквально не находила себе места. За что бы не бралась, всё валилось из рук. Она сознавала, что происходит что-то чего невозможно уже избежать, и сознание этой неизбежности ещё больше угнетало девушку. Столы накрыли в просторной квартире Гали. Во главе главного стола - молодые. Гости любовались парой, особенно невестой. Белое лёгкое платье, фата, коронка на голове делали её царственно красивой. Но невеста была почему-то грустна.
Первый тост подняли за молодых. Выпив, гости тут же принялись кричать "Горько!" Абрек пружинисто поднялся и сверху вниз глянул на Галю. Глаза его говорили: "Ну что же ты сидишь? Слышишь как просят гости". У невесты едва хватило сил подняться и повернуть лицо к Абреку. Поцелуй жениха пришёлся в плотно сжатые губы невесты. А гости ещё истошнее кричали: "Горько! Горько!
И тут случилось то, что повергло всех гостей в шок. Галя выпорхнула из-за стола и опрометью бросилась из комнаты, где гудело веселье. Никто ничего не понимал. Лишь кто-то предположил, что невесте плохо и она, выбежала на свежий воздух. Но прошло какое-то время, Галя не возвращалась. Абрек решительно встал и быстро направился к выходу. За ним толпой повалили и гости.
Во дворе, как водится, толпились зеваки, чтобы потом позлословить, как проходила свадьба. Едва жених появился на крыльце, из толпы кто-то крикнул: "Абрек! Она на сеновале!"
Ах этот милый сеновал. Он стоял во дворе с давних пор и был любимым местом игр дворовой детворы, потому что сена там давно уже не водилось. Сколько незабываемых дней провела здесь Галя с подружками, играя в дочки-матери, учительницу и учеников и просто в куклы. Наверное, Галя прощалась здесь с детством, с беззаботностью и со всей прошлой жизнью.
Внизу гудела толпа. Гости поняли это как один из свадебных розыгрышей, когда невеста прячется, а жених должен её найти. Если бы это было так. Захмелевшие гости вообще ничего не поняли, что произошло.
Молодожёны стали жить в той же квартире, где проходила свадьба. Началась обыденная семейная жизнь. Абрек работал на шахте, а по вечерам занимался в горном институте. Галя закончила педагогическое училище, затем заочно институт и с головой ушла в любимую работу. В 1964 году у них родился сын Игорь, которого Галя и сейчас хранит в самом тёплом уголочке своего сердца. Она любит его преданной, трепетной материнской любовью.
Выпускнице училища начинать пришлось в отдалённой от центра небольшой начальной школе. Иногда она задерживалась после уроков с родителями или на школьных собраниях. Старания и талант молодой учительницы заметили. Её полюбили дети и коллеги. Со всеми были дружеские, сердечные отношения. Вскоре Галю, теперь уже Галину Васильевну, перевели в самую престижную, если не сказать элитную школу в центре города, буквально рядом с домом. Здесь её талант расцвёл в полную силу. На открытые уроки учителя-методиста, отличника народного образования собирались коллеги со всего города.
Семья жила в достатке. Со временем переселились в благоустроенную квартиру в престижном районе города, обзавелись автомобилем. У них образовался большой круг друзей. На праздники собирались компаниями то в одной, то в другой семье. Летом часто выезжали на озёра. Благо на Урале их великое множество и на любой вкус. Есть пресные с хрустальной родоновой водой. Есть солёные и даже горькие. Однажды поздним вечером, загнав машину в гараж после дождя, Абрек решил её немного просушить, оставив двигатель включённым. А утром его нашли без признаков жизни. Он чуть не дожил до 50 лет. Если бы не обострённое чувство ревности, для которого Галя не давала никакого повода, Абрек вполне мог быть примерным мужем и отцом. Любил он искренне. А любовь да не будет судима.
23. Первая высота
Ещё в юности я поставил перед собой несколько веховых целей, по которым и шёл всю жизнь. Первая из них - получить высшее образование. Вторая - стать писателем или, по меньшей мере, журналистом.
Мне не довелось стать моряком, но пожить вблизи моря стало третьей моей мечтой и целью. Хотя бы на склоне лет, во что бы то ни стало, я хотел встретиться с Галей, своей первой и единственной любовью. Мне обязательно нужно было рассказать ей, как все эти годы она жила в моём сердце. Никакие личности или события не смогли вытравить её из моей памяти. Такова четвёртая цель или наивысшая высота в моей жизни. Пятой мечтой было желание - хотя бы несколько дней пожить в XXI веке. Уже позже пришло желание написать книгу, чем я теперь и занимаюсь. Будем считать это шестой жизненной целью. Ну а дальше, Бог даст, появятся ещё какие-то маяки, на свет которых я устремлюсь.
Итак, позади техникум. Работать по приобретённой профессии я не собирался. Техникум мне нужен был, исключительно для того, чтобы появилась возможность поступить в высшее учебное заведение. В какое? В этом-то и заключалась вся проблема. Самым желанным был факультет журналистики. Благо, в соседнем Свердловске такой факультет был, но мне он казался совершенно недосягаемым. Представлялось, что на нём учатся какие-то необыкновенно одарённые, избранные люди. Как я ошибся. Сколько потом я встречал бездарей даже с "красным" дипломом выпускников факультетов журналистики. Не был исключением и престижнейший из престижнейших Московский Государственный университет. К сожалению, он готовил не только журналистов-международников, но и выпускал таких тружеников пера, которые не всегда работали на полосах небольших городских и даже районных газет. Журналист - всё-таки призвание, Божья печать. Но к этому ещё вернёмся.
На факультет журналистики с моим-то техническим дипломом я поступать не рискнул. А тут подвернулся случай. Хотя в этом мире ничего случайного не бывает. Чаще всего бессознательно мы идём к событию, которое потом назовём счастливым или несчастным случаем. Мой старый друг Коля Бородин после окончания вечерней десятилетки каким-то образом поступил в Тюменский государственный педагогический институт (вскоре преобразованный в госуниверситет). Поскольку Николай, как и я, тоже грешил стихоплётством, то он выбрал соответствующий факультет - историко-филологический. Там будто бы учили, как надо писать.
И вот, окончив первый курс "верхнего" учебного заведения, Бородин приезжает в Копейск и, конечно же, случайно находит меня уже женатого, остепенившегося и в то же время стоящего на распутье мужика.
Признаться, меня здорово удивило то обстоятельство, что Бородин студент госинститута, Как-то в последнее время, нам не приходилось с ним общаться. Его родители, всегда мечтавшие уединиться в какой-нибудь тихой сельской местности и заняться своим хозяйством, добились своего. Они купили где-то недалеко от города небольшой сельский домишко на отшибе с приличным земельным участком. С ними и жил в последний год мой приятель. В городе он появлялся чрезвычайно редко, а потому мы и потеряли всякие сведения друг о друге.
И вдруг Коля является ко мне. Разговорам нет конца, но.
- Чем думаешь заняться после техникума? - интересуется Бородин. Рассказываю ему о своих сомнительных планах двинуть на журфак.
- Ты правильно рассуждаешь. С техническим дипломом на журналистику - стопроцентный завал. Там дают преимущества тем, кто уже успел поработать ну, хотя бы в маленькой газетёнке или демобилизованным солдатам и матросам. Подумай сам, ни того, ни другого за тобой нет. Помнишь, в своё время ты сагитировал меня поступить в Казахстанский техникум, о чём я кстати не жалею, теперь послушай меня. В Тюменский пед небольшой конкурс, в этом я убедился. Если не хочешь потерять год, подавай документы именно в Тюменский пединститут. Почти стопроцентная гарантия, что поступишь.
- В чём же она эта гарантия?
- Во-первых, ты не зелёный десятиклассник, который даже сам не знает чего он в этой жизни хочет. Во-вторых, ты женатый человек. Значит, то, что выбрал - это серьёзно и на всю жизнь. Кто же откажет такому абитуриенту? Николай Бородин, как он сам о себе отзывался, тщедушный мужичок, был довольно практичным и хитроватым человеком. Он без труда уговорил меня подать документы именно в Тюменский пединститут, на историко-филологический, куда оказывается конкурс был невелик. Немалого труда мне стоило уговорить свою благоверную супругу Любовь Александровну последовать за мной в Сибирь. Удалось.
- А почему на филфак? - резонно спросили меня в приёмной комиссии. - При вашем образовании вам сам Бог велел идти на физико-математический факультет.
Пришлось долго и, может быть, не совсем убедительно объяснять, что с точными науками меня ничего не связывает, а вот литература, язык, история. До сих пор благодарен председателю приёмной комиссии профессору Гуляеву (отцу популярнейшего в своё время эстрадного певца Юрия Гуляева), который внял моим просьбам и разрешил сдавать экзамены именно на историко-филологический.
В промежутках между экзаменами со страстным любопытством изучал Тюмень. Конечно же, в первую очередь выяснил, что за река тут протекает. Тура оказалась совсем рядом с институтом. Стоило пройти два или три квартала и ты оказывался на смотровой площадке на краю высокого берега Туры. Площадка была деревянная, что напоминало наши копейские тротуары на центральной улице. С крутого берега, в метров десять-двенадцать открывался прекрасный вид на реку и её противоположный берег. Он был густо застроен одноэтажными домами. Посёлок, если не ошибаюсь, назывался Парфёново. Весь он построен, как утверждали местные жители, из топляка. Топляком в тех местах называли сплавной лес (брёвна, которые набухнув в воде, ложились на дно). Их поднимали баграми, другими приспособлениями и рубили из них дома или пускали на другие нужды.
С площадки я зачарованно наблюдал за проходящими мимо буксирами и баржами. Завидовал людям, которые маячили на палубах проплывающих судов и производили какую-то неведомую мне работу. Моя мечта стать моряком никогда не сбудется.
Ну вот и экзамены позади. Было объявлено, что завтра будут вывешены списки тех, кто выдержал конкурс и принят в институт. С раннего утра толпы необыкновенно взволнованных абитуриентов заполнили коридоры института. Естественно. я тоже не чувствовал себя спокойно. Благо, мой новый знакомый, Володя Шопалов, страшно эрудированный и разговорчивый парень постоянно отвлекал меня от тревожных мыслей. Володя был в той самой поре, когда все девчонки кажутся красивыми и привлекательными.
- Посмотри, Витя, "там девы юные цветут" восторженно декламировал приятель, картинно воздев руку кверху.
- Тебе бы только девы. Извини, я сейчас занят другим.
- Да брось ты переживать, - успокаивал Шопалов. Всего два мужика на всю группу. У кого поднимется рука "завалить" нас? Разве ты не почувствовал это во время экзаменов?
- Тебе легко чувствовать, когда ты в школе круглым отличником был и на экзаменах о чём бы тебя ни спросили, шпаришь, как по писанному. А я формально - технарь, хотя до сих пор удивляюсь, как удалось техникум закончить.
Вот так, болтая обо всём и ни о чём, мы дождались, когда, наконец, вывесят списки счастливчиков. У дверей деканата историко-филологического факультета собралась густая толпа. Судя по тому, что от неё время от времени отделились заплаканные девушки, можно было догадаться, многим не повезло. Конкурс, хотя и небольшой, гарантировал поступление на факультет только каждому второму абитуриенту.
Шопалов с присущей ему энергией быстро просочился через толпящихся.
- Витя! Мы зачислены! - радостно возгласил он, - можем праздновать.
Так я стал студентом историко-филологического факультета. Радости не было конца. С увлечением включился в учёбу. Ещё бы! Я изучал литературу и историю всех времён и народов,. язык, начиная от древнеславянского и кончая современным. Пожалуй, единственное, что докучало, была древнерусская грамматика. "Ну, где её применишь?" - задавался я вопросом. Все остальные дисциплины, включая марксистко-ленинские науки вызывали большой интерес.
В конце августа я перевёз жену в Тюмень. Сняли квартиру. Нелегко пришлось на первых порах. Любовь Александровна не сразу нашла работу. А на мою стипендию где-то в пределах двадцати трёх рублей не проживёшь. На счастье жене вскоре удалось устроиться в детский сад помощником повара. Целый день она была сытой, ещё и мне что-то перепадало. Питанье составляло главную статью наших расходов. Как-то жена говорит:
- Садику нужен сторож. Работа только в ночную смену. Не пойти ли тебе? Конечно же, даже от малого заработка я не мог отказаться. Должность моя состояла в том, что с вечера я приходил в детсад. Повара кормили меня до отвала всякой вкуснятиной, для детей тогда никаких продуктов не жалели.
Ещё и на ночь оставляли "тормозок". Напротив окон садика стояло небольшое приземистое строение.
- Это продуктовый склад, - пояснила заведующая. На ночь он запирается на хороший замок, и освещается. Вам не надо всё время торчать на улице. Устройтесь у окна и следите, чтобы никто не подходил к двери склада. Заметите что-то подозрительное - немедленно звоните в милицию. У нас с ними есть договоренность. Вот телефон.
Более того, мне вручили берданку с единственным, позеленевшим от времени патроном. Выстрелом из ружья в случае необходимости я должен был спугнуть грабителей.
Когда садик опустел, я придвинул к окну детскую кроватку, положил на неё несколько маленьких матрасиков и устроил что-то вроде кресла. Полулёжа, время от времени поглядывал на двери склада, ярко освещенные уличным фонарём. Когда наскучивало "бдить", я развлекал себя детскими игрушками. В детстве я, конечно, не доиграл, а здесь чего только не было: паровозики, автомобили разных марок, которые могли стремительно носиться по игровой комнате, если хорошо накрутить заводную пружину. Часок-другой умудрялся поспать. Раньше всех по утрам приходили кухонные работники. Они снова кормили студента вкусным и сытным завтраком и я отправлялся на лекции с чувством исполненного долга. Шутка ли, заработок сторожа примерно вдвое больше стипендии.
С женой мы порешили так: заработанные деньги тратим лишь на самое необходимое. Всякую лишнюю копейку откладываем на то, чтобы летом во время каникул объехать всю родню. Это значит, надо было навестить Копейск, где жили почти все мои родственники, погостить в Сердобске (Пензенская область), там жили родственники жены. Но главной целью была поездка в Москву, где я ни разу не был. По рассказам жены знал, какой это необыкновенный город. Благо, в пригороде столицы живёт брат Любы, так что проблем с жильём не предвидится.
Этой мечтой мы и жили всю зиму и весну. Тюмень - портовый город. Как только с Туры сходил лёд, по реке начинали сновать пароходы, буксиры с баржами. Как сейчас помню название одного парохода "Жан Жорес". Когда он шёл против течения, то страшно дымил своими трубами и громко шлёпал по воде гребными колёсами. Весной начинался судорожный завоз строительных материалов продуктов, труб "на севера", где уже начиналось освоение богатых тюменских месторождений нефти и газа. В речном порту негде было повернуться теплоходам и баржам. Порт работал круглые сутки. Сотни, а может быть тысячи людей находили здесь работу временную, за которую неплохо платили.
Я тоже решил подзаработать, чтобы запланированное на лето путешествие не сорвалось. В один из свободных от лекций дней пришёл в порт. Сразу от проходной направился к конторе.
- Парень, ты куда? - окликнул меня голос, который никак нельзя было назвать доброжелательным.
- Пришёл поработать.
- А мы по-твоему пришли отдохнуть?
Чуть в стороне на ярко-зелёной траве сидела группа мужчин человек из пяти. Тот, что окликнул меня, даже по виду был старше других. Может, ещё и от того, что лицо почти от самых глаз было покрыто густой чёрной, неухоженной щетиной.
- Видали его? - обернулся бородач к приятелю, - Он поработать пришёл. Надо ещё посмотреть, умеешь ли работать. Иди сюда.
Пригласив меня в общество компании, бородач поднялся с места и направился в контору. Я присел рядом с мужчиной, который вполне бы сошёл за моего ровесника.
- Студент что ли? - полюбопытствовал он.
- А что, видно?
- Разговариваешь как-то не так.
- Студент.
- Понимаю. На стипендию не проживёшь. Так вот что. Сегодня Борода банкует ("банковатъ" на языке тюменских портовых грузчиков обозначала - набирать бригаду). Он набирает мужиков покрепче, которые могут любой наряд выполнить, любые грузы работать, а значит и хорошую деньгу зашибить. Начнёт спрашивать, работал, мол, грузчиком или нет, говори, работал. А то не возьмёт. Борода знает только в погрузке-разгрузке. Считай, в порту вырос. Зимой он промышляет охотой и рыбалкой, а как только начинается завоз грузов на севера, он в порту почти за главного начальника. Набирает бригады грузчиков, которые не подведут, если даже придётся работать целые сутки напролёт. Тут не все выдерживают. И знай, если сойдёшь с круга до окончания работы, ничего не получишь. Деньги поделят между теми, кто доработал до конца. Это Борода такой порядок установил, и никто в его дела не вмешивается. Лишь бы работа кипела. И начальству это выгодно, вот и не обращают на него никакого внимания, прощают. Пойдёшь жаловаться в контору - бесполезно. Скажут, - вы же с бригадиром договорились. Наше дело - сторона. Так что подумай, студент. Сейчас набираем бригаду для загрузки баржи комбикормами. Работать придётся до конца дня и всю ночь. Потому как на очереди стоят другие баржи под другие грузы. Никаких задержек не может быть. Лето короткое, а грузов на севера надо перебросить, считай, миллионы тонн. Вот и сообрази, выдержишь такую работу?
Я не считал себя хиляком. Несколько лет "качал штангу" и даже имел в своём весе третий разряд. Приходилось и грузчиком работать. А ещё больше заманивал неплохой заработок. Платили тут сразу же после окончания погрузки-разгрузки. Борода вернулся из конторы.
- Ну что, братцы, нас уже шесть человек. Ещё четырёх надо. Начальник говорит, если не наберём людей со стороны, подкинет своих четверых грузчиков. Баржа под погрузку подана, и вагоны пришли с комбикормом. Надо начинать,
- А ты, как тебя? - обернулся ко мне Борода, - работал на погрузке?
- Приходилось разгружать вагоны с углём, цементом и лесом.
Я не врал. Мне действительно приходилось вместе с другими студентами разгружать на железнодорожной станции вагоны.
- Вагоны разгружать - это забава, - неодобрительно отозвался Борода. Ну посмотрим, как покажешь себя в трюме баржи. Выдержишь, в другой раз возьмём в бригаду не глядя. Понял?
Бригадир поделил людей на две равные части: по пять человек. Одна группа должна была подавать мешки с кормом из вагона на ленточный конвейер. По ленте груз доставлялся до трюмного люка баржи и падал вниз. Там надо было только своевременно подхватить мешок и быстренько отнести его на плечах в дальний угол трюма и "забить" в штабель.
- Плёвая работа, - заметил мой новый знакомый, который назвался Володей. Оказывается, он тоже ещё недавно был студентом, но по каким-то причинам институт пришлось оставить. Мы с Володей и ещё тремя грузчиками оказались на барже. Борода во главе второй группы руководил работой на вагоне, следил, чтобы не возникало заторов на конвейере. Дело своё он знал туго.
В огромном трюме баржи, как в подземном переходе, полусветло и гулко, и пусто. И всю эту пустоту надо заполнить совершенно одинаковыми по виду и весу мешками с комбикормами. Здесь, внизу работой руководил Володя.
- Значит так, мужики, - распорядился он. - Сейчас включат конвейер. Пойдут мешки. Мы становимся в круг и каждый по очереди берёт свой мешок. Они пойдут равномерно. Если кто-то не поймал свой мешок или уронил, он отбрасывает его в сторону, чтобы не мешать другим, и ждёт очередной мешок. Всем понятно?
Мужики закивали головами, чего уж, мол, не понять, не в первой. И в это время в проёме люка, под которым мы стояли загрохотал конвейер. Володя первым встал на исходную позицию, в которой удобнее было поймать свалившийся сверху мешок точно на плечи. Остальные образовали полукруг, который замыкал я. И вот уже с резво бегущей ленты конвейера срывается первый груз, Володя полусогнул колени, горбом выгнул спину и полусогнутые же руки поднял на уровне головы. Мешок точно шмякнулся в приготовленные объятия. Грузчик, не теряя ни секунды, мелкими, но быстрыми шагами двинулся в дальний угол баржи и, не глядя, бросил ношу на пол.
То же самое проделали второй, третий, четвёртый номера, с лёгкостью принимая на свои плечи и сгорбленные спины мешки и проворно относя их к месту будущего штабеля. Настала моя очередь. Я всё старался делать, как другие. Напрягся, расправил плечи. Но не умел я ещё рассчитывать силы удара падающего с приличной высоты мешка. Он пришёлся мне на голову. Я резко клюнул вперёд, потерял равновесие и едва удержался на ногах, Груз полетел под ноги. Я было пытался. схватить его в охапку и как-нибудь волоком дотянуть до зарождающегося штабеля. Но в это время из угла трюма уже подбегал Володя.
- В сторону его, салага! Иначе сейчас устроим завал. Новый груз на подходе.
И правда, не успел мой знакомец закончить речь, как очередной мешок будто влип в его плечи. За ним посыпались и другие, и все они легко принимались грузчиками. Я, оттащив свою ношу в сторону, приготовился к новому испытанию. На этот раз решил чуть выдвинуть корпус вперёд с расчётом, что мешок не "задавит" меня. Однако и эта хитрость не удалась. Видно, я отступил далеко от идеальной позиции. Свалившаяся сверху ноша едва коснулась лопаток, скользнула по ягодицам и шмякнулась позади меня. Не дожидаясь команды, я схватил ненавистный мешок и со злостью бросил его в сторону.
- Делай, как я, салага! - крикнул Володя уже пристраивавшийся под конвейером.
"Салага" прозвучало без всякой злобы, разве что с лёгкой иронией. Парень стоял в полуоборота к конвейеру. Он видел как срывается и летит груз и в мгновение мог подстроиться под удар. Третий мешок мне всё же удалось перехватить налету. Он как-то криво, с неравномерным распределением тяжести шлепнулся на меня, но я его обуздал и понёсся следом за четвёртым номером, Не помню, сколько продолжалась эта безумная карусель. Укладка мешков в штабеле вовсе не простое дело, их надо было забивать до самого потолка баржи, до которого побольше двух метров. Поэтому мешки приходится укладывать ярусами, создавая из них как бы ступени. По ним и взбегали мы со своей ношей на плечах и укладывали под самый потолок, постепенно отступая к центру баржи.
В какой-то момент я очнулся от того, что не услышал грохота конвейера над головой.
- Шабаш, мужики! Новый вагон подгоняют. Можно перекурить, - пояснил Володя. Я едва держался на ногах. Плечи и спина мокрые и покрыты каким-то неприятным липким месивом. Из мешков с комбикормом проникал мелкий порошок, образуя что-то вроде муки. Она перемешивалась с потом и вызывала неприятный зуд по всему телу. Мне хватило сил добраться до оброненных мешков и мешком же опуститься на один из них. По установленным здесь правилам эти оброненные мешки я должен был сам забить в штабель. "Хорошо хоть, что их только два. Вот отдышусь и поволоку. "Хоть бы они с тем вагоном подольше повозились", - с надеждой думал я.
- А ну, мужики, возьмите по двое эти мешки и забросьте на штабель,- распорядился Володя, - Не получилось у студента с первого раза. Хотя, смотрю, парень ты не хилый. Сноровки нет. Ну ничего, наше дело не хитрое. Научишься. Комбикорм, считай, самая лёгкая работа. Вот сахар пойдёт или разный груз, тогда попотеем.
Я только теперь заметил, что ни Володя, ни его напарники вовсе не были мужиками богатырского сложения. Напротив, сухопарые, невысокого роста. Но они почти не потели. Становясь под конвейер, надевали на голову мешки, сложенные так, что они образовывали капюшон, низ которого спадал на плечи и спину. За рубаху грузчикам ничего не сыпалось, и от этого чувствовали они себя наиболее комфортно. Мужики играючи метнули "мои" мешки на штабель, сбросили свои капюшоны и с наслаждением затянулись. В люках над трюмом уже светились звёзды. Надо было как-то дотянуть до утра и не сойти с дистанции раньше времени. Тогда плакали мои денежки.
С неимоверным усилием я дотянул до конца погрузки. Работа с малыми перекурами длилась почти сутки. Солнце стояло уже высоко, когда мы поднялись по трапу на крутой берег Туры. Борода велел всей ватаге подождать во дворе пристани, а сам пошёл в контору оформлять наряд на выполненную работу. Я как тюк свалился на траву и с наслаждением расслабил мышцы. Всё болело, как будто по мне прошлись катком. Мужики же, в предчувствии расчёта, весело балагурили между собой, смалили крепкие папиросы.
- Ну что, студент, придёшь ещё поработать? - присел возле меня Володя.
- Приду, - вяло пообещал я, хотя в голове билась назойливая мысль - никогда больше не подвергать себя такому истязанию. Вскоре явился Борода, которого, впрочем, звали Степаном, с ведомостью и пачкой денег в руках.
- Налетай, мужики!
Он тоже был весел. Я впервые увидел улыбку на его тёмном и неприветливом по первому впечатлению лице. Я выждал, пока в ведомости не распишутся все грузчики, к которым проникался всё большим уважением. "Вот, - подумалось, - сегодня они отдохнут, отоспятся, а с утра снова придут на пристань. И так всё лето и осень, пока не встанет река. Я. так, наверное, никогда не смогу".
- Эй, студент, тебе деньги нужны? - отвлёк меня от мыслей голос Степана. Я подошёл, если не сказать подполз, к ящику, на котором лежала расчётная ведомость. С удивлением заметил, против моей фамилии стоит точно такая же сумма, как и против других. А сумма была побольше моей месячной стипендии
- Ну и ухомаздался ты, студент, - посочувствовал Степан. - Но мужики говорят, парень ты не слабый. Только надо поучиться нашему делу. Это тебе, браток, не книжки читать. В другой раз придёшь на пристань, ищи меня, возьму.
Несколько дней я ходил, как избитый. Но в следующую субботу снова отправился в порт. Степан уже "сбанковал" свою десятку, но пристроил меня в другую бригаду, где как раз, не хватало одного грузчика. Так повторялось несколько раз. А там подоспела летняя сессия, которую я сдал без единой тройки. И вот они долгожданные каникулы. Впереди радостные встречи с родными, друзьями и просто знакомыми, А главное - со сказочной Москвой. Всё сложилось так, как мы и мечтали.
24. За школьным порогом
Летом шестьдесят третьего года в нашу семью пришла благая весть: у нас будет ребёнок. Этого события мы ждали почти два с половиной года. Стало ясно: моё обучение на дневном отделении института придётся прервать и перевестись на заочное. В деканате всячески противились такому решению. Декан Игорь Сосновский несколько раз приглашал меня к себе в кабинет и расписывал все преимущества учёбы на стационаре, обещал материальную помощь, но я твёрдо стоял на своём. Понимал, какая ответственность теперь должна свалиться на меня. Жене придётся оставить работу, а рядом никакой родни. А каких расходов потребует новорождённый. Сосновский внимательно выслушивал мои доводы и всё же продолжал гнуть своё. Уже позже я узнал, что в институте имелись кое-какие виды на меня, как на будущего специалиста - преподавателя вуза. Наконец, декан не выдержал:
- Вот уж поистине, мужик, что бык. Что в голову втемяшится, не выбьешь и топором. Давайте ваше заявление, - раздражённо произнёс учёный. И немедленно оформляйтесь на заочное отделение. Иначе я вас не отпущу.
На декана, пожалуй, больше всего подействовал тот факт, что я уже нашёл работу. Перед тем побывал в областном отделе народного образования. Там на выбор предложили несколько сельских школ. Я выбрал Княжовскую (село Княжово Богандинского района). До Богандинки часа полтора езды на электричке, а там и до Княжово рукой подать. Правда, пешим ходом. Никакой транспорт, разве что какой-нибудь случайный, между селом и станцией не ходил.
Трудно передать волнение, с каким я ехал с назначением учителя сельской школы. Прямо с дороги отправился в школу. Искать её не пришлось. Она стояла на пути со станции. Меня встретил коренастый, на вид строгий, с умными и внимательными глазами мужчина. В нём без труда угадывался бывшим военный. Несмотря на немолодой уже возраст и некоторую полноту, он сохранил совершенно прямую осанку. Да и одет был почти по-военному: в сапогах, тёмно-синие галифе, как обычно носили офицеры Советской армии и полувоенный китель такого же цвета,
Пётр Фёдорович Бураков, директор школы, - первым представился он. А вы, знаю, Виктор Михайлович Соколов. Звонили из облоно. Там на вас имеется хорошая характеристика из института. Садитесь, пожалуйста. Я тут для вас, Виктор Михайлович, уже и квартиру присмотрел. Платить за неё будет школа. Сегодня завезём дрова. Так что завтра же можете перевозить семью.
Меня поразило обращение ко мне по отчеству. Будто бы и не подозревал до того, что я действительно Михайлов сын. Приятно удивила и та забота, с которой принял директор. В Тюмени мы сменили несколько частных квартир. Вечные проблемы с топливом. Хозяева, как правило, при минимальных удобствах старались сорвать с нас как можно побольше, не беря во внимание наше студенческое положение А тут вдруг и квартира, и топливо, и электричество - всё за счёт школы. Вот обрадую жену!
Как и посоветовал Пётр Фёдорович, - я в тот же день вернулся в Тюмень, а к вечеру следующего дня уже выгружал наш небольшой скарб во дворе добротного бревенчатого дома.
Пётр Фёдорович и тут не обошёл заботой. Прислал на помощь несколько подростков - будущих моих учеников. В доме жили две пожилые женщины - тётя Аня и её мать баба Женя. Именно так они просили их называть. Для нас отвели совершенно отдельную комнату со своей печкой. К нашему удовольствию комната была жарко протоплена. На дворе (декабрь шестьдесят третьего года) стояла стужа. Вещи из Тюмени перевозили на открытом грузовике. Я, естественно, ехал в кузове, и, как ни отплясывал, ноги в лёгких ботиночках отерпли. И вот это тепло деревенской избы.
Пока перетаскивали вещи, хозяйки приготовили горячий ужин. Ко времени наведался и Пётр Фёдорович.
- Уроки у нас начинаются в восемь, так что прошу не опаздывать, - напомнил директор прощаясь.
Буквально спустя неделю после нашего переезда в деревню на свет появился наш долгожданный и единственный сын Вячеслав. Я заранее увёз супругу рожать в Тюмень. Почему-то не рискнул предоставить роженицу районной больнице. Все же первенец.
Устроив Любу в роддом, сам поселился в ближайшей гостинице. В роддоме предупредили, что роды должны начаться с часу на час, поэтому я ежечасно звонил в родильный дом с телефона дежурной по этажу. Сожители по гостиничному номеру заметили моё беспокойство и после каждого звонка спрашивали: "Ну как?" Уже готовясь ко сну, решил позвонить ещё раз. Просто было уже неудобно тревожить дежурную медсестру.
- У вас родился сын, - раздался в трубке спокойный, лишённый каких бы то ни было эмоций голос сестрички.
- Сы-ы-ын, - заорал я. На крик выскочили коллеги по номеру и начали, что было силы тискать меня.
- Папаша! Папаша! Поздравляем с наследником! С тебя, браток, причитается. Пришлось бежать в дежурный гастроном за бутылкой водки и закуской. Это событие произошло 14 декабря 1963 года. Четырнадцатое декабря - день восстания декабристов на Сенатской площади, машинально отметил я. Очень легко запомнить.
Помню, накануне первого урока в школе не спал всю ночь, Никак не мог представить себя в роли учителя. Вспомнились мои школьные наставники, кто и как входил в класс, как здоровался с нами.
Едва забрезжило, был уже на ногах. Наши старушки-хозяйки, наверное, волновались не меньше меня. Тётя Аня осторожно постучала в дверь: - Не проспите, Виктор Михайлович! - У нас уже завтрак готов.
- Спасибо, тётя Аня. Пожалуйста не беспокойтесь, - отозвался я, поскольку давно уже не спал и мы прикидывали с женой, в каком виде явиться мне класс. Перебрали галстуки, хотя их было негусто, прикинули: какой и к какой сорочке больше подходит. С пиджаком было проще, поскольку он был в единственном числе, хотя и модный удлинённый, из грубой, как бы вязаной шерсти.
В назначенное время я был в директорском кабинете. Пётр Фёдорович, видно тоже готовился к разговору. Усадив меня, начал вроде бы с не относящихся к делу разговоров: где вырос, что и когда закончил, кто родители, как учился и всё в том же духе. И уж позже перешёл к делу.
- У вас второй урок, - глянул на часы. - Через пятнадцать минут. Не хочу пугать, но класс вам достался не из лёгких. Одни мальчишки и почти все родственники между собой. Вот возьмите журнал седьмого и посмотрите.
По списку в классе занимались пятнадцать ребят. Большинство носили фамилию Княжев. Иногда даже инициалы совпадали. Правда, несколько ребят носили татарские фамилии - недалеко от Княжево располагалась татарская деревня.
Ещё в первый приезд заметил, что школа располагается в новом одноэтажном рубленом здании, с широкими светлыми окнами, просторным ухоженным двором. Сразу за школой начинался сосновый лес. И дорога до станции шла сплошным лесом. Всё это меня очень порадовало. И вот теперь предстояло здесь впервые переступить порог школы в качестве педагога, стать жителем глухой сибирское деревушки.
- О чём задумались, Виктор Михайлович? - Пётр Фёдорович встал со своего стула и энергично зашагал по кабинету. - Понимаю ваше волнение. Не робейте. Я сам когда-то первый раз перешагнул порог школы, не имея ни малейшего представления о педагогике. До войны кроме десяти классов ничего не было за плечами. С фронта вернулся инвалидом. Куда пойти работать? Предложили в школу, историком, мол историю страны не по учебникам знаешь. Вот так и пришел в эту школу. Правда, тогда она располагалась в избе бывшего раскулаченного крестьянина. Эту уже я строил. А педагогическую науку, постигал в Тюменском пединституте заочно. Вы не переживайте. Постараюсь заглянуть к вам на урок, может придётся чем-то помочь. Но начнёте без меня. Договорились? То, что приехал новый учитель, знает вся деревня. Знают откуда и как звать, величать. Так что представлять не придётся. Ну, с Богом!
Звонок пригласил на второй урок. С журналом в руке выхожу из директорского кабинета, уверенной походкой направляюсь, в "свой" класс. По обе стены коридора будто в торжественном строю, замерли дети. Они в упор разглядывают меня, словно спрашивая: "Ну что это за учитель прибыл в нашу школу?"
Открываю классную комнату. Мои все на месте. С видом совершенно уверенного в себе человека прохожу к столу.
- Здравствуйте, ребята!
- Здравствуйте, - нестройно звучит ответ
- Ну что, будем знакомиться?
А мы вас уже знаем, - за всех отвечает вихрастый, веснушчатый подросток. - Вы - Виктор Михайлович и будете преподавать историю, русский, литературу и что-то там ещё.
- Правильно. Но я-то никого из вас не знаю. Давайте познакомимся.
- А вы будете ставить двойки? - не терпится узнать всё тому же вихрастому.
- Ну, если заработаете.
- А за родителями посылать? - не унимался веснушчатый, не удосужившись выслушать моего ответа.
И тут меня осенило: "Они просто решили сорвать урок и за одно прощупать нового учителя". В своё время я и сам был не против провести такой эксперимент, когда в классе появлялся новый педагог. Молча открываю журнал
- Княжев Александр!
Встаёт тот самый любопытный паренёк, который засыпал меня вопросами.
- Садись.
- Княжев Александр. - "Что за чёрт, я же только что называл его, но встаёт другой мальчик".
- Вас что, двое?
- Трое, - отвечает первый Княжев, - и все Александры.
Положение складывалось курьёзное. На моё счастье открылась дверь, пропуская директора. Класс поднялся, как по команде.
- Садитесь, - махнул рукой Пётр Фёдорович, устраиваясь на задней парте. Продолжайте, Виктор Михайлович.
Я благополучно довёл перекличку до конца и назвал тему урока. Присутствие директора заметно облегчило моё положение. Ребята внимательно слушали, во всяком случае, мне так казалось.
После урока Пётр Фёдорович позвал в кабинет.
- Ну, если вы сумели провести урок в седьмом, в других классах вам будет гораздо легче. Седьмой у нас стоит особняком. Признаюсь честно, прежняя классный руководитель не выдержала испытания и уехала из деревни. Кстати, ваша коллега по институту. Тоже заочница. Что вы совершенно правильно делаете так это то, что не отвлекаетесь на реплики ребят и упорно продолжаете своё. Вы мужчина, а класс - почти одни мальчишки. Думаю, подружитесь. А чтобы не путаться, кто из Княжевых кто, величайте их по отчеству. Для них это будет непривычно и приятно. Мы-то местные и без отчества знаем всех.
Сколько таких добрых и полезных советов довелось услышать мне от Петра Фёдоровича. Я внимательно к ним прислушивался, да и сам чему-то учился. В школе не хватало учителей, поэтому многие предметы преподавали не специалисты. Мне, например, помимо истории, языка и литературы дали черчение (поскольку имел техническое образование), а за одно и рисование. И уж совсем никогда не предполагал, что доведётся вести и пение.
А все было так. В школе неведомо с каких времён лежал новенький аккордеон. Когда-то по какому-то случаю подарил местный колхоз, Играть на инструменте никто не умел. Я же с детства играл на инструментах, какие только попадались в руки. В доме, сколько себя помню, была балалайка. На ней играли отец и старший брат. Позже появилась гитара - увлечение старшей сестры Валентины. Брат Анатолий, как только начал работать (в четырнадцать лет) купил гармонь-хромку, а позже аккордеон. На всех этих инструментах исключительно по слуху играл и я. Одно время брал уроки нотной грамоты у знаменитого в Копейске баяниста Валентина Козиненко. И когда Пётр Фёдорович поинтересовался не владею ли я аккордеоном, я рассказал ему о своих музыкальных увлечениях.
- Бери инструмент домой, тренируйся, разучивай песни по школьной программе. К майским праздникам дети должны дать концерт в сельском клубе, - уже не просил, а едва ли не приказывал директор.
На радость своих хозяек-старушек я целыми вечерами разучивал пионерские патриотические и песни военных лет, которые всегда слушал и продолжаю слушать с превеликим удовольствием по сей день. А вскоре стены небольшого школьного здания наполнились ни с чем не сравнимыми по своему тембру звуками аккордеона. Обучение пению велось самым простым способом. Я записывал на доске куплет песни, многократно проигрывал его, подпевая. В любом классе всегда находился ученик, который быстрее всех схватывал мелодию. Теперь уже он под мой аккомпанемент мог исполнить всю песню целиком. За ним тянулись другие. К концу урока, как правило, мы исполняли песню всем классом. А тот, кто первым усваивал мотив песни, становился запевалой.
- Когда вы проводите уроки пения? - ребята в других классах ничем не хотят заниматься. Только аккордеон слушают, - пожаловались мне как-то учителя. Но в их словах не слышалось упрёка. Напротив, это можно было расценить даже как поощрение. Дети действительно были в восторге от музыки. Как удалось выяснить, в деревне не было ни одного музыкального инструмента. А тут вдруг аккордеон, который сроду никто из детей не видел. Стоило появиться в классе с инструментом, как сразу в глазах ребят зажигались огоньки радости.
Уроки не были скучными. Вместо утомительной и для многих совершенно непонятной нотной грамоты часть урока я посвящал истории песни, которую предстояло разучить. Рассказывал об авторах и композиторах, о том, какую роль сыграла песня в годы войны. Я видел, как меняется отношение ко мне моих семиклассников. На одном из классных часов я посвятил мальчишек в свою тайну.
- Ребята, вы знаете, кто из наших преподавателей был на фронте?
- Пётр Фёдорович, - чуть ли не хором ответили дети. - И его жена Анна Максимовна, - дополнил кто-то.
- Скоро праздник Победы. Давайте приготовим им сюрприз.
- А как это? - Глаза ребят вспыхнули любопытством.
- В нашем классе больше всех мальчишек. А кому, как не ребятам, будущим воинам, не знать песни военных лет. Давайте подготовим концерт из военных песен и в День Победы выступим в клубе. Пригласим всех бывших фронтовиков и в честь каждого исполним какую-нибудь песню военных лет. У своих родителей узнайте, сколько в деревне бывших фронтовиков, и чтобы никого не забыли Я подберу песни и с завтрашнего дня начнём репетиции. После уроков, лучше вечером, когда в школе кроме сторожа никого нет. Кто не желает участвовать в концерте, настаивать не буду.
Петру Фёдоровичу я сообщил, не вдаваясь в подробности, мол, собираемся с ребятами дать концерт в майские праздники. Директор с одобрением отнёсся к затее.
- Выбирайте любую классную комнату, назначайте удобное время и начинайте, - напутствовал Пётр Фёдорович.
Каково было моё удивление, когда на первую репетицию явился весь седьмой класс. Песни подбирали все вместе. Я проигрывал мелодию, зачитывал слова, а мои хористы выбирали какую песню оставить для разучивания. Репетировали каждый день, потому что до майских праздников оставались считанные дни недели. У некоторых детей выявились хорошие голоса и незаурядный слух, о чём они и сами не подозревали.
Перед праздниками ребята обошли всех участников войны и открытками известили их о предстоящем концерте. У входа в магазин и у клуба появились красивые афиши. Они приглашали всех княжовцев наведаться в клуб в такой-то день и такой-то час.
И вот настал вечер восьмого мая. В маленьком сельском клубе было настолько тесно, что пришлось открыть все окна и двери, чтобы слышали те, кого зал уже не вмещал. На первых почётных местах сидели директор школы, председатель сельского совета, секретарь местной первичной партийной организации, председатель колхоза и, конечно же, ветераны войны. На всё Княжово их оказалось всего несколько человек. Уже позже в разговоре с ними я узнал правду, о которой не принято было говорить.
В сорок первом году, когда фашисты вплотную подступили к Москве, весь резерв Красной Армии был исчерпан. Вот тогда и начали "сколачивать" сибирские дивизии. Кто, как не сибиряки могли выжить и действовать в условиях суровых морозов. Была объявлена сплошная мобилизация мужчин вплоть до сорокалетнего возраста. Необученными и плохо вооружёнными ими буквально затыкали бреши в оборонительной линии наших войск. Мало кто из сибиряков того призыва вернулся домой. "Повезло" только тем, кто был тяжело ранен и отправлен в тыловой госпиталь. В числе таких оказался и мой отец Михаил Соколов, который, будучи контуженным и тяжело раненым, чудом уцелел и вернулся домой инвалидом в начале сорок третьего. Вот так же повезло и нескольким княжовцам, которые продолжали жить и трудиться спустя восемнадцать лет после победы.
Занавес раздвинулся и жителям открылась картина: два ряда мальчишек. Один особняком стоит впереди. Слева и тоже чуть ближе к залу "новый учитель" (в деревне у каждого жителя есть своё уличное имя) с каким-то непонятным инструментом на двух ремнях: "ни гармошка, ни баян". В зале мёртвая тишина. Концерт, естественно, веду я. Объявляю первый номер: "Вставай, страна огромная". Исполняю его, как сольный номер игры на аккордеоне. Не скрою, я тоже волновался, наверное, не меньше своих воспитанников. Это только Княжев Александр первый, тот самый, который засыпал меня вопросами при первой встрече с классом, не испытал бы никакого волнения, будь перед ним хоть целый стадион зрителей. В нашем маленьком "мужском" хоре он выступал запевалой.
Беру аккорды всей пятернёй и буквально рву меха аккордеона. Величественная, торжественная и одновременно тревожная мелодия захлёстывает зал. И будто не аккордеон, а мощный орган порождает её. Зрители буквально заворожены. Для многих из них вся жизнь умещается в пространстве между колхозной фермой и собственным двором. В деревне ещё и телевизоров-то не знали. Всё, что происходило на сцене, было ново, непонятно, волнующе. Заканчиваю свой номер, раскланиваюсь. Зал молчит. Только замечаю, люди взволнованы и что-то оживлённо обсуждают между собой. И только после того, как кто-то из первых рядов начал хлопать в ладоши, зал буквально зашёлся в аплодисментах.
На "ура" была встречена песня "Три танкиста", которая адресовалась директору школы, бывшему фронтовику - танкисту. Запевал Княжев Александр первый. Тут надо пояснить. Поскольку в классе было три Александра Княжевых, я их стал называть Александр первый, второй, третий. Это очень забавляло ребят и они уже больше не пытались меня разыгрывать, когда я вызывал кого-то из троих. По началу они подменяли друг друга, вызывая смех всего класса.
Песня закончилась. Пётр Фёдорович, ближе всех сидевший к сцене, поднёс платочек к глазам. Не знаю, то ли вспомнилась фронтовику боевая юность, а может просто порадовался за своих воспитанников, которые помнят и чтят подвиг своих отцов.
- Мария, гли-ко, Щурка-то твой чё вытворяет, - возбуждённо говорила соседка матери Александра первого. - Этак еще и ручкой норовит. Ну артист!
Глядя на своего непослушного, неуёмного чада, Мария и сама не могла понять, как это её Сашка такое мог выкинуть. Одна за другой прозвучали песни "Эх, дороги", "Катюша", "В землянке". Каждая из них была адресована кому-то из сидящих в зале бывших фронтовиков. И эти немолодые уже люди не стеснялись своих слез. Концерт закончился полным триумфом, хотя в другой аудитории его могли бы и освистать.
Вышли на улицу. Как на заказ был тёплый, солнечный вечер. Неожиданно для себя я оказался в центре внимания. Опьянённые первым успехом, ребята сгрудились вокруг меня.
- А мы будем ещё выступать? - спрашивали они.
И, как бы угадав их желание, подошёл Пётр Фёдорович.
- Ну, спасибо, Виктор Михайлович! Спасибо, ребята! Порадовали вы нас, фронтовиков, растрогали. С этим концертом непременно надо поехать по соседним деревням.
- Дело говоришь, Пётр Фёдорович, - поддержал секретарь первичной парторганизации колхоза Иван Орехов. - Где ещё увидят и услышат такое наши люди?
- Ну, тут надо с транспортом решить вопрос, а ребята по-моему хоть сейчас готовы. Правильно я говорю, ребята? - обратился директор к своим ученикам.
- Пра-а-а-а-вильно! - Дружно откликнулись новоиспечённые артисты.
- Дело не за многим. - парторг обернулся к председателю колхоза, который оказалось был отцом Александра первого. - Василий Александрович, тут дело есть. Без твоей помощи не распутать.
Партийный вожак Орехов ко всем, какого бы возраста человек не был, обращался на "ты". Княжев старший охотно присоединился к группе. Видно льстил успех, который выпал на его хулиганистого сыночка Сашку. - Надо бы с таким замечательным концертом поехать по всем бригадам колхоза. Дело за транспортом, Василий Александрович. Выручай, не пропадать же талантам, - напирал парторг.
- Заказывайте на какой день, и час, за мной дело не станет, - не заставил упрашивать себя председатель.
До конца мая мы дали ещё два концерта в Песьянке и татарской деревне, название которой уже не помню, где располагались отделения (бригады) колхоза.
После концерта в одночасье я стал знаменитым. Этаким первым парнем на деревне. Кто бы не встречался на деревенских улицах, всяк здоровался со мной. Правда с самых первых дней жизни в деревне я ни от кого не отворачивался. Особенно от пожилых людей. Тётя Аня однажды доложила:
- Довольны вами, Виктор Михайлович, наши старики, особенно Егор Прохорович. Говорит, сколько ни пройдёт за день мимо нашей скамеечки учитель, столько раз и поздоровается. Уважают они вас за это.
Изба Егора Прохоровича, патриарха деревни, стояла как раз на пути в школу. На скамеечке там всегда сидели пожилые люди. За день по меньшей мере приходилось четыре раза проходить мимо той скамеечки: на уроки, на обед, с обеда, с уроков, а то и чаще. И всякий раз я здоровался со стариками. Люди там сидели разные. Уж больно удобной была позиция для наблюдения всего, что делается в деревне. Мимо народ и в магазин, и на почту, и в школу идёт, по колхозным делам. Сколько пищи для разных размышлений, разговоров.
После концерта же состоялся значимый для меня разговор с колхозным парторгом Ореховым. Как-то после уроков я уже направлялся домой, как меня окликнул Пётр Фёдорович и пригласил "на минутку" в свой кабинет. Там я застал Орехова. Он сразу поднялся со своего места и крепко стиснул мою руку.
- На днях я побывал в колхозных бригадах, - сходу начал парторг. - Люди очень довольны концертом школьников. Просят ещё приезжать. Ты уж извини, но я пообещал.
- Но теперь уж разве что после каникул. Я на полтора месяца уезжаю, надо навестить родственников. Ну а с осени начнём готовить новую программу. Ребята тоже увлеклись самодеятельностью, - поделился я своими планами. - Мы увеличим коллектив. Нам не хватает девочек. Наверное и программа будет разнообразнее. Некоторые школьники, если с ними поработать, вполне могут исполнять сольные номера. Уже теперь прикидываю, кто мог бы исполнять песни дуэтом. Обязательно будут номера из разговорного жанра. А вообще-то я мечтаю открыть танцевальный кружок. В школьные годы сам увлекался этим.
- Я не сомневался, что человек ты инициативный, творческий. Так что Пётр Фёдорович, тебе, считай, здорово повезло, - польстил Орехов директору.
- А я в этом и не сомневался,
- А ты, Виктор Михайлович, комсомолец? - вдруг круто сменил тему разговора Орехов.
- Да, конечно.
- А где же состоишь на учёте?
- Пока в институтской комсомольской организации. В деревне-то своей первичной организации нет.
- Ты прав. И у меня об этом душа болит, - вздохнул парторг. - Я недавно избран секретарём парторганизации. И первая цель, которую ставлю перед собой - создать в Княжово первичную комсомольскую организацию. Улавливаешь, куда клоню?
- Не совсем.
- А туда, что сам Бог велел тебе возглавить сельскую молодёжь. Пётр Фёдорович поддерживает меня в этом деле. Лучшей кандидатуры не видим. Но прежде мы должны принять тебя в кандидаты членов нашей партии. Я первый дам тебе рекомендацию. Пётр Фёдорович тоже не возражает. Так не будем откладывать дело, садись и пищи заявление. На ближайшем же партсобрании обсудим твою кандидатуру. Думаю, никто из коммунистов не будет против. Люди к тебе уже присмотрелись.
- Уж очень всё это для меня неожиданно, - честно признался я. - Надо хотя бы с женой посоветоваться. Это ведь так серьёзно.
- Уж куда серьёзнее, - согласился Орехов. - Ну валяй, советуйся, а завтра примерно в это же время я зайду в школу. Лады?
Предложение Орехова не на шутку взволновало меня. Я абсолютно был уверен в том, что членом коммунистической партии, могли быть лишь исключительно совершенно неординарные люди. Как в своё время я не рискнул поступать на факультет журналистики, считая эту профессию для людей не от мира сего, так и теперь, когда мне предложили вступать в партию, несколько растерялся. С другой стороны льстило, что меня считают человеком достойным быть членом коммунистической партии.
В душе я уже согласился с Ореховым и решил завтра же написать заявление. Но жена не поддержала меня.
- Ты хоть понимаешь, что значит быть коммунистом, - встревожилась Люба. - Это значит, тебя могут послать куда угодно и ты не сможешь отказаться. Потому что коммунист и будешь выполнять то, что потребует партия.
- Ну куда меня пошлют дальше школы? Чего ты выдумываешь?
В тот вечер мы довольно резко поговорили друг с другом. Но такой уж у меня несносный характер, если принял решение, не могу отказаться от него. Назавтра, как было условлено, Орехов ожидал меня в директорском кабинете. Я написал заявление по установленной форме. С этого дня я напрочь был привязан к Коммунистической партии Советского, Союза.
Спустя тридцать лет я приму решение о выходе из КПСС. Но это будет уже другая эпоха.
Наступили летние каникулы. С первыми тёплыми и солнечными днями мы начали с женой выходить на берег речушки со странным названием Яга, которая протекала через деревню. Расстилали на зелёном лужку покрывало и загорали, приводя в изумление деревенских жителей. Вместе с нами непременно был и наш Вяч. Он уже мог передвигаться на всех четырёх и с удовольствием ползал по зелёной траве. А как только мне подписали заявление на отпуск, мы теперь уже втроём отправились по своему привычному маршруту: Москва, Сердобск, Копейск, Тюмень. Не было такого года, чтобы не объехали всех своих родственников.
25. Неожиданные перемены
Лето, как и было заведено, мы провели с семьёй в разъездах. Они давали эмоциональную и моральную зарядку на целый год. В Княжово вернулись буквально за неделю до начала учебного года. Наши старушки не скрывали радости от встречи. Мы жили будто одна семья. Я охотно помогал пожилым женщинам по хозяйству: колол дрова, носил воду, зимой выгребал снег со двора. Соскучились по мне и мои "артисты". Предстоящий учебный год для них был последним в стенах родной школы. Весной они выпускались. За лето ребята повзрослели, у некоторых обозначился совсем не детский басок.
Как-то возвращаясь из школы, я остановился на мосту через Ягу и залюбовался речкой. Она живописно петляла между вековыми вязами. В некоторых местах берега спускались к речке крутыми обрывами. Метров на триста от моста вниз по течению образовалась довольно широкая ложбина. Весной она затоплялась талыми водами. Скоро вода уходила и Яга снова возвращалась в свои тесные берега,
"Вот если бы сделать запруду чуть ниже моста. Тогда бы образовался пруд и вода в нём стояла бы весь год. А зимой здесь был бы отличный каток" размышлял я, стоя на мосту. Я вырос на берегу пруда. На нём проходило и лето, и зима. Зимой мы устраивали каток, очищали его от снега и до самой весны с увлечением гоняли шайбу. Я уже представил, как было бы замечательно иметь такой же каток в Княжово. Лучшей забавы для ребят не придумаешь. А ведь это ещё и спорт.
Своими мыслями поделился с Петром Фёдоровичем. Как истинный педагог он сразу оценил все положительные стороны моего проекта.
- Давайте-ка после уроков прогуляемся к тому месту, где можно будет соорудить запруду. Я, как депутат сельского совета, подниму этот вопрос на ближайшей сессии. Старожилы рассказывали, будто когда-то на Яге стояла небольшая водяная мельница. Выходит, и пруд был.
Не откладывая, через пару дней мы прошлись с директором вдоль русла. В одном месте действительно угадывались искусственно сооружённые земляные валы. Видно их когда-то размыло вешними водами, а восстановить никто не догадался.
- Если сюда пригнать бульдозер, за какой-нибудь час можно восстановить насыпь. Русло речки метра на полтора забутить камнями и присыпать щебнем. Вода поднимется и образует пруд. Лишний сток пойдёт через камни, - уже выдал готовый проект Пётр Фёдорович. - Всё. На ближайшей же сессии обсудим ваше предложение. Бульдозер в колхозе имеется. На силосной яме работает. Попрошу председателя Василия Александровича, думаю не откажет. К школьный делам он очень серьёзно относится.
Идею устройства катка мы продолжали обсуждать и на следующий день. Интерес директора я подогревал новыми соображениями. Школа каждую осень помогала колхозу убирать картофель, зарабатывала какие-то деньги. Они потом расходовались на проведение экскурсий, школьных праздников. Оказывается, что и аккордеон колхоз подарил школьникам за их помощь на уборке картофеля. Я же предложил Петру Фёдоровичу потратить заработанные деньги на приобретение хоккейных коньков на ботинках и клюшек.
- Ребята до сих пор не знают что такое хоккей на льду. Мы создадим свою команду. Я сам буду тренировать и играть с ребятами, - горячо убеждал я директора. Но, похоже, он и сам не хуже понимал, что значит занять детей настоящим спортом. Зимой они кроме лыж ничего не знали. К тому же в школе не было даже преподавателя физкультуры. Своей идеей я поделился и с восьмиклассниками. Оказалось, что никто из них ни разу не держал в руках клюшку и не катался на хоккейных коньках.
- Но мы должны сами заработать и на коньки, и на клюшки. Вы согласны? Класс ответил дружным согласием. - Значит, нам предстоит очень хорошо потрудиться на картошке. На том и решили.
Почти весь сентябрь класс работал на картофельном поле. Никого не приходилось подгонять. А между тем перекрытая Яга уже разливалась и заполняла естественную ложбину, что начиналась сразу же за мостом. Я с любопытством наблюдал, как день ото дня увеличивалась площадь водной глади. Её уже вполне хватило бы на хороший каток. От людей больше ничего не требовалось. Оставалось только дождаться хороших морозов. Я молил Бога, чтобы речка встала в тихую морозную погоду, иначе поверхность будет неровной. Совершенно нежелателен в это время и снег. Он бы сделал поверхность катка шероховатой. Помнится, на пруду, рядом с которым я вырос, в отдельные годы устанавливался такой гладкий и прозрачный лёд, что сквозь него можно было рассмотреть водоросли и живые существа, которые продолжали жить и под ледяным панцирем. Пацаны ложились на лёд и как через стекло аквариума любовались таинственным подводным царством.
Целыми днями мы пропадали с ребятами на колхозном поле. Каждый день назначали одного из них костровым. В его обязанности входило развести костёр и поддерживать, поскольку в конце сентября уже начинали летать "белые мухи". Костровой же пёк картошку на всю ораву. Временами делали перерыв и собирались вокруг костра, грелись, ели, обжигаясь и пачкаясь подгоревшими клубнями. Всем было весело.
А я уже мысленно делил своих воспитанников на две команды так, чтобы он были примерно равными по физическим возможностям. Как играющий тренер, решил поочерёдно выступать то за одну, то за другую команду. Между делом рассказывал ребятам о хоккее, правилах игры. Незаметно пролетел сентябрь. По утрам уже давала знать о себе приближающаяся зима. Но настоящие морозы установились накануне октябрьских праздников - в начале ноября. Каждое утро я с тревогой выходил во двор, прикидывал, насколько крепок мороз и как он скажется на ледоставе. Мои опасения были напрасными. В одну из тихих, звёздных ночей ударил мороз градусов под тридцать. И речку, и пруд сковал прочный и гладкий лёд. Каток получился на славу.
В школу я вышел раньше обычного. Не терпелось взглянуть, как там выглядит наш пруд.
Каково же было моё удивление, когда ещё издали увидел несколько ребячьих фигурок на замёрзшем водоёме. Я поспешил к ним. "Не провалился ли бы кто-то под лёд" - тревожила мысль. В детстве и сам от нетерпения не один раз проваливался на первом льду. Благо, такое случалось обычно на мелком месте. Я проскользил по льду от одного берега до другого. Опасаться было нечего. Ледяной панцирь был крепок и надёжен.
Ребята совершенно не умели пользоваться коньками на ботинках. Если кому-то и доводилось кататься по льду, то коньки, обычно "снегурочки" привязывались к валенкам. Ноги стояли прочно, как загипсованные. Другое дело в ботинках. Щиколотка не фиксировалась, и ноги подвёртывались. Пришлось какое-то время учить будущих хоккеистов передвигаться на коньках вначале по снегу, пока не привыкли ноги. Надо было просто научиться правильно распределять тяжесть собственного тела.
Ещё больше проблем возникло, когда мы впервые вышли на лёд. Многие мальчики и шагу, не могли сделать. Семенили мелкими шажками, то и дело падали, но зато сколько было смеха. Мне ничего не оставалось делать, как показать способ передвижения на коньках. В институте было буквально узаконено посещение каждым студентом какой-то спортивной секции. Я целую зиму занимался в конькобежной секции стадиона железнодорожников, а непосредственно в институте - штангой.
Я встал в стартовую позицию, сам себе скомандовал "Марш" и понёсся по периметру катка, насколько только был способен. Развил спринтерскую скорость, а когда подлетел к группе, ребят, во все глаза наблюдавших за моим забегом, резко и эффектно затормозил, обдав их целым фонтаном ледяной пыли.
- Вот это да! - не смог скрыть своего восхищения Александр первый. Примерно так же выразили своё удивление и другие ребята.
- Виктор Михайлович, а вы научите нас кататься так же, как вы?
- Вы это будете делать ещё лучше, но только надо ежедневно быть на катке не меньше двух-трёх часов. Я обещаю помочь каждому, кто захочет не просто научиться кататься, но и играть в хоккей.
Как и было обещано, я каждый день приходил на каток, если позволяла погода. Мальчишки, как правило, оказывались там раньше меня. Научившись стоять на коньках, начали бегать на скорость, отрабатывать повороты, торможение и падение. Клюшки в руках ребят появились позже. На наши занятия на льду собирались посмотреть не только школьники младших классов, но и взрослые. А уж когда мы, разбившись на две команды, начали играть в хоккей, любопытных стало ещё больше. Они уже начали понимать суть игры и бурно реагировали на каждую удачу или промах.
Конечно, назвать игрой просто беспомощное передвижение некоторых мальчишек по льду, было бы большим преувеличением. Но с каждым днём они набирали форму. Поочерёдно я играл в обеих командах. Их силы были приблизительно равные, а если кто-то выигрывал, то это следовало объяснять везением. Даже у мастеров это составляющее победы не сбрасывается со счетов. Мои начинающие хоккеисты более или менее чувствовали себя уверенными, пока были один на один с шайбой. При любом столкновении с игроком противника, как правило, валились на лёд. Настоящие свалки возникали у ворот. Пока нападающие и защитники карабкались на льду, вратарю без особого труда удавалось подобрать шайбу и выбросить в поле.
Чаще других ворота приходилось защищать мне, опять-таки поочерёдно, то одной, то другой команды. Исход матча и в, том и в другом случае был предрешён. Вратарского опыта, конечно же, у меня было больше, чем у любого из моих воспитанников. Поэтому, когда жеребьёвка определяла меня голкипером одной из команд, ребята ликовали, заранее предвкушая победу. У голкипера не было никаких защитных средств. Вместо вратарских краг я надевал обыкновенные меховые варежки. В Сибири их называют шубинками. Вместо щитков - голенища, отрезанные от старых валенок, которые, кстати, в Сибири же называют пимами. На голове обычная меховая шапка. В баталиях у ворот мне разбили ни одни очки. Да Бог с ними, зато с каким азартом играли ребята!
Даже в единственный выходной день (тогда в школах занимались шесть дней в неделю) мальчишки находили меня и просили прийти на каток. Вся наша амуниция хранилась в школе и без моего разрешения ни коньки, ни клюшки никто, не мог выдать ребятам. Приходилось бросать все домашние дела и идти в школу.
Но многому из того, что я планировал на этот учебный год, не дано было осуществиться. Мой давний приятель Николай Бородин, который надоумил меня поступить в Тюменский педагогический институт, после окончания первого курса на стационаре перевёлся на заочное отделение. Он работал учителем в пригородной Верхнеборской школе. Дачный посёлок Верхний бор красиво расположился на высоком берегу Туры чуть выше по её течению от Тюмени. Там было какое-то детское учреждение, типа санатория, где ребята одновременно учились и поправляли здоровье. Там и устроился мой землячок со своей супругой Зиной. В первый год учёбы в институте мы с женой навестили Бородиных. По случаю встречи и знакомства моей жены с Зиной был накрыт стол. На нём было в изобилии жареной и варёной рыбы. Здешние места славились хорошей рыбалкой. В разгар застолья подали дымящуюся картошку в мундирах Почему-то в ночном горшке. Мы с женой недоумённо переглянулись. Это не ускользнуло от наблюдательного глаза Зинаиды.
- Вас смутила эта посудина? Ради Бога не волнуйтесь, она ни разу не была использована по прямому назначению. Правда, Коля?
- Ну разумеется, - поддержал супругу Бородин, - Дело в том, что в детском санатории это наиболее распространённая посуда. Мы взяли несколько совершенно новеньких горшков. Прекрасная посуда. Одна ручка чего только стоит. Правда, Зинуля?
- Ну конечно. Каким бы горячим не было варево, руки не обожжёшь. Бородиных и Николая, и Зину грех было заподозрить в отсутствии чувства юмора, они умели пользоваться этим. В любой компании они всегда привлекали к себе внимание. Умели совершенно беззлобно подтрунивать друг над другом.
В санатории, как выяснилось, Бородин преподавал историю и ещё там чего-то. Зина - язык и литературу, хотя я знал, она, как и я, ещё ничего не успела закончить. Надо сказать, в шестидесятые годы прошлого века далеко не каждый учитель имел соответствующее образование. Я знаю случай, когда курс математики в школе читала колхозный бухгалтер, а физику преподавал слесарь машиностроительного завода (зять Бородина). Но об этом я расскажу как-нибудь по другому случаю.
После хорошего обеда и приятной беседы мы все вчетвером встали на лыжи - Бородины решили показать нам прелести санаторного посёлка и его окрестностей. Действительно, сразу за жилыми домами и корпусами санатория начинался прекрасный сосновый лес. Даже в неяркий зимний день от вековых деревьев исходил тёплый, солнечный свет. Снег под соснами густо усыпан хвойными иголками и уже выеденными шишками. Видно здесь хорошо потрудились дятлы и белки. Раскатистая дробь дятлов доносилась то с одной стороны, то с другой.
Мы вышли на берег Туры. Круто вниз убегала хорошо накатанная лыжня, которая заканчивалась небольшим трамплином из спрессованного, снега.
- А ну, старик, вспомним, как в Копейске катались с круч угольных разрезов. Не забыл ещё? - Бородин легонько подтолкнул меня к краю обрыва.
- Крутовато. Ты бы на правах хозяина показал, как это надо делать. Думаю, не первый раз здесь катаешься.
- Значит, струсил? - заключил Николай. - Ну что ж, смотри, как это аборигены делают.
Гикнув, он сорвался с берега и как вихрь полетел вниз. В считанные секунды достиг трамплина. Перед тем, как взметнуться на него, пружинисто поджал ноги и выпрямил их уже на самом гребне трамплина. Пролетев в воздухе метра три, лыжник уверенно приземлился на утоптанный снег и заскользил в сторону скованной льдом и заснеженной речки, где неподвижными столбиками застыли фигурки любителей подлёдного лова рыбы.
Бородин долго забирался наверх, ставя лыжи поперёк крутого склона. Подниматься "ёлочкой" на такой крутизне просто не получалось.
- Видал, как это делается, - отдышавшись, подзадорил меня земляк. - Ну, давай, не бойся. Когда-то тебя не страшили никакие кручи.
Мне и самому не терпелось почувствовать, как поет в ушах упругий ветер и как сжимается сердце, когда ты взлетаешь на трамплин и потом какие-то доли секунды остаёшься в невесомости. Примерно всё так и произошло при первое моём спуске. Только вот "невесомостью" не удалось насладиться в полной мере. Трамплин оказался для меня слишком велик. Он высоко подбросил меня над лыжней, а я не сумел "лечь" на воздух, то есть резко наклонить корпус вперёд. Встречный поток воздуха опрокинул меня и заставил приземлиться на "пятую" точку. Правда второй и третий спуск были удачнее. Во всяком случае, удалось удержаться на ногах, хотя, наверное, выглядело это не совсем изящно.
С Бородиным мы не виделись больше года. Только на зимней сессии в институте в самом начале шестьдесят четвёртого встретились в стенах альмаматер.
Увидев меня, Николай буквально бросился ко мне в объятия.
- Старина! Я так хотел увидеть тебя именно сейчас. Я только что назначен директором Миясской школы. Это в Нижнетавдинском районе. Довольно приличная двухэтажная школа-восьмилетка. Я уже побывал там. Мы с Зиной решили, что вам с Любой лучше будет работать вместе с нами. Земляки всё же, опора друг для друга. На днях я буду в облоно и устрою твой перевод. Тебе ни о чём не придётся хлопотать. Ну что же ты молчишь? Или не рад?
- Ты как снег на голову. Я пока ничего не могу сообразить.
- Нечего соображать. После сессии я присылаю за вами грузовик. Ты представляешь, в школе есть своя машина и конная повозка. Грузите вещички и в тот же день я встречаю вас в Мияссах. О жилье позабочусь. В школе куча всяких вакансий. Преподавай всё, что тебе только вздумается. Часов - выше головы. Разве ты не хочешь по-настоящему подзаработать?
Бородин, если брался за какое-то дело, действовал решительно и даже рискованно. Едва я успел вернуться после зимней сессии в Княжово, как пришла телефонограмма от Николая Петровича: Пакуй вещи. Машина приходит такого-то января. Вопрос с переводом решён. Никаких препятствий никто чинить не станет.
Видимо, Петру Фёдоровичу уже позвонили из областного отдела народного образования. Я застал его в кабинете расстроенным и, как мне показалось, даже несколько растерянным.
- Знаю, знаю, Виктор Михайлович, вы пришли с заявлением. А ведь я возлагал на вас такие надежды. Видел в вас своего приемника. А как ребята потянулись к вам? И на всём этом надо поставить крест?
Не думаю, что мои доводы в какой-то степени оправдывали мой поступок. Но решение было принято, приказ о переводе в Миясскую школу подписан самим завоблоно, значит, он не подлежал обсуждению.
Наши добрые хозяйки-старушки восприняли моё сообщение об отъезде неутешными слезами. Для них мы стали родными и, может быть, где-то в глубине сознания они лелеяли мысль о том, что в глубокой старости мы досмотрим за ними.
Весть о нашем отъезде в тот же день разнеслась по всей деревне. В дом тёти Ани и бабы Жени начали наведываться родители моих воспитанников. Им было просто невдомёк, чем объясняется такой поспешный отъезд. Вроде бы никто не обижал нового учителя, и ребята ходили за ним как на поводу. Наведался и парторг Орехов.
- Ну что же ты, Виктор Михайлович, - с порога начал он, - вроде как дезертируешь? Сколько бы мы с тобой добрых дел понаделали. Да и в школе тебя не заменишь. Ну, да что после драки кулаками махать. Знаю, уже приказ по облоно есть. Он и для нас с Петром Фёдоровичем приказ. Ты вот что, не забудь сняться с партучёта в Богандинском райкоме партии. А как приедешь на место, сразу же вставай на учёт в Нижнетавдинском райкоме. Тебя ведь, считай через полгода надо будет в члены КПСС принимать.
Я обещал сделать всё так, как советовал Орехов, но на душе кошки скребли. Прав был парторг. Мой отъезд и впрямь походил на дезертирство, против этого трудно было возразить. Но колесо судьбы начало новый оборот. Что-то ждёт впереди? Мы начали собирать скромные пожитки. Скитаясь по частным углам и комнатам, нарочно не обременяли себя никакой мебелью. Стол, четыре табуретки, чемоданы, где хранилась одежда и какая-то посуда. Вот и всё богатство.
В первый же год семейной жизни Люба, категорически отказалась делить кров с моей мамой и братьями Толей и Володей. Старший был уже женат и жил в отдельной комнате с отдельным входом с улицы. Ну а мы вчетвером: мама, младший братишка Володя, я и Люба обречены были ютиться в одной тесноватой комнатушке и кухне. Чтобы нам было посвободнее, мама сразу же перенесла свою кровать в кухню. Но Люба продолжала стоять на своём, что мы - отдельная семья и жить должны отдельно. Надо искать частную квартиру. В чём-то она, конечно, и права, но не хотелось обижать и маму. Она как могла противилась разделу. Её активно поддерживала моя старшая сестра Валентина.
- Как это? Из родного дома, да в чужую квартиру? - пеняла она при каждом удобном случае. Толя занимал нейтральную позицию.
Я в конце концов согласился с доводами жены и поручил самой ей присмотреть что-нибудь подходящее в соседнем посёлке Новостройка. Через несколько дней она явилась с сияющими глазами.
- Я нашла довольно приличную комнату. Не меньше маминой будет. Единственное, что может тебе не понравиться, помещение проходное. Но хозяйка добрая старушка. При ней ещё маленький внук. Кухня общая. Но это всё равно отдельно, - убеждённо говорила Люба.
На другой же день мы собрали два чемодана и узел постельного белья. Толя всё это погрузил на велосипед и отвёз на нашу новую квартиру. Мама горько плакала, хотя и не упрекала нас, мол, вам жить - вы и решайте. Она будто знала, что я уже никогда не переступлю порог дома по улице Бойко номер 90, как хозяин, буду только гостем. Так оно и получилось.
В первой "своей" квартире мы прожили всего несколько месяцев. Хозяйка оказалась дотошной, назойливой старухой. Она буквально всякий раз заглядывала в наши кастрюли и миски, любопытствуя, чем мы питаемся. А её внучек, пока мы были на работе, наводил в комнате такой порядок, что после этого трудно было сообразить, что и где стояло или лежало.
За год, может чуть побольше мы сменили четыре квартиры. То попадала слишком холодная, то сырая или невыносимо придирчивые и сварливые хозяева. Зимой мы грузили наше, богатство на саночки и одним рейсом перебирались на другую квартиру. Конечно, не обошлось без упрёков с моей стороны. Вот мол, в родном доме тесно, зато всегда тепло и прибрано, а теперь кочуй, как самый последний пролетарий. Наверное, Люба в душе соглашалась со мной, но возвращаться под родительский кров не собиралась. Одновременно она продолжала искать новые квартиры, и Бог вознаградил нас. На улице Железнодорожной всё в том же посёлке Новостройка, почти рядом с центром нашлась светлая, опрятная комната с отдельным от хозяев входом. Только двор общий.
Видно, дом был срублен недавно. Всё отливало новизной, начиная от высоких глухих ворот и кончая надворными постройками. Буквально рядом с домом - водопроводная колонка. Не возникло проблем и с топливом. Хозяин дядя Петя работал шофёром в горноспасательной части и мог выписать хорошего угля по льготным ценам. Сам же он обеспечивался углём бесплатно. И дядя Петя и его жена тётя Маня оказались добрейшими людьми. Наверное потому, что им с молодых лет пришлось нести тяжёлый крест - первый и единственный ребёнок - доченька Оля родилась с психическими отклонениями. Врачи сразу же предложили определить ребёнка в специальный интернат, но родители наотрез отказались. Повзрослев, девочка стала убегать из дому, причиняя родителям невыносимые страдания.
Мы, как могли, старались облегчить участь тёти Мани и дяди Пети. Оля, которую держали в общем-то взаперти, чтобы не убегала, проявляла к нам живой интерес. Она приходила в нашу комнату и подолгу наблюдала за тем, чем мы занимаемся. А стоило отвернуться, она тут же подкрадывалась к Любиной косметичке и успевала густо измазать губы помадой или напудрить щёки. Мы относились к шалостям девушки терпимо, и родители были благодарны своим квартирантам. Недолго довелось пожить и на этой квартире. Летом шестьдесят первого мы уехали в Тюмень на долгих семь лет, где нас ждали новые скитания по чужим углам и мало приспособленным к жизни комнатам.
Как-то я взялся посчитать, сколько же мест проживания довелось сменить за свою жизнь. Досчитал до двадцати двух и сбился со счёту. Некоторые эпизоды просто выветрились из памяти. Только после возвращения из Тюмени в Копейск мы обживали стены семи квартир. В настоящую, полноценную государственную квартиру со всеми удобствами вселились в 1975 году, спустя пятнадцать лет после создания семьи.
Но вернёмся в Княжово. В назначенный день был подан огромный по тем временам пятитонный грузовик. Это была собственность школы, которую теперь возглавлял мой старый друг Николай Бородин. Водитель, тщедушный низкорослый мужичок, который назвался Толей, окинув приготовленный к погрузке скарб присвистнул:
- А чё же тута везти? На одни сани всё можно было бы погрузить.
До сих пор не могу забыть минуты расставания с жителями Княжово, простыми и добрейшими людьми. Было много слёз и добрых напутствий. Я невнятно пытался объяснить, что вот, мол, меня назначил областной отдел народного образования на новое место, в школу, где есть острая нужда в учителях. Мне больше нечего было сказать. Душою и сердцем я понимал, что предаю этих людей. Я мог просто не принять предложения Бородина. Но слово сказано - отступать некуда.
Вячеслава укутали в тёплое одеяльце, поверх повязали пуховой платок. Отменные пуховые платки размером в половину простыни вязала тёща Мария Егоровна - большая искусница в этом деле. В просторной кабине ЗИЛа мы поместились всей семьёй. Толя давит на клаксон - звучит прощальный гудок. Мы трогаемся в путь. Шофёр оказался на редкость разговорчивым парнем. Всю дорогу расспрашивали Толю о селе Мияссы. Подкупало то, что в нашей Челябинской области есть город Миасс и одноимённая река Миасс. Может быть в селе живут переселенцы из Челябинской области? Но Толя в истории был слаб и ничего определённого не мог сказать о возникновении Мияссов, Правда, мы узнали, что село стоит на берегу пруда, который представляет собой остатки старого русла реки Тавды. Теперь река протекает в трёх километрах от Мияссов. По ней ходят небольшие суда. На них можно добраться как до Нижней Тавды - районного центра Тюменский области, так и до Верхней Тавды, такого же административного центра только уже Свердловской области.
Мияссы - центральная усадьба довольно крупного в области совхоза с таким же названием, где главным образом производят мясо и молоко. Совхоз не из бедных. Начал строительство современного посёлка городского типа для животноводов. Уже построено пять каменных двухэтажных домов. В них есть вода и даже ванные с автономными водонагревателями (титанами). Они действовали по принципу больших самоваров. Титаны топили дровами. Вода быстро нагревалась до любой температуры, а затем сливалась в ванну. Холодная вода поступала из крана. Для такой глухомани, как Мияссы (сто двадцать километров от ближайшей железнодорожной станции Тюмени) подобное можно было расценивать, как великий прогресс.
- А как же выглядит школа? - не терпелось узнать,
- Ну как-как? Обыкновенно. Рубленная двухэтажная изба, - объяснял водитель. Это главный корпус. Есть ещё интернат, вроде как общежитие для ребятишек из соседних сёл, где есть только начальные школы. Всю неделю ребятишки живут в интернате. Только на воскресенье или каникулы уходят домой. Бедовая ребятня. Я как раз живу недалеко от общежития. Чо-нибудь да вытворят. Борони Бог. То пожар у них, то подерутся. А то воспитателю какую шкоду устроят. Борони Бог. "Борони Бог" Толя повторял едва ли не ежеминутно и по любым случаям. Особенно часто это заклинание слышалось, когда шофёр рассказывал о проблемах своей "старушки", как он называл свою машину.
- Она ведь в любой момент стать может где-нибудь посреди поля. Борони Бог. В такой-то мороз. Чо я с вами делать буду?
Рассуждения Борони Бог, так я про себя уже назвал Толю, озаботили. Расстояние между сёлами исчислялось десятками километров. А вдруг в самом деле машина остановится? Мы - взрослые как-нибудь потерпим. Но рядом человечек, которому едва исполнился год. В этом возрасте дети постоянно "на мокром месте". А если за кабиной тридцатиградусный мороз? Но, слава Богу, "старушка", кряхтя, бежала вперёд. Вот и Тюмень. Проезжаем знакомыми улицами. Выруливаем на новый мост через Туру. Ажурное сооружение из бетона и стали, в те времена считалось одной из достопримечательностей старой деревянной Тюмени. Даже в первой половине двадцатого века город считался такой глухоманью, что, когда в сорок первом встал вопрос, куда спрятать тело Ильича из московского Мавзолея, ничего лучшего Тюмени не нашлось.
Зимой сорок первого фашисты, как волки обложили столицу России. Всё самое ценное спешно начали вывозить на восток. А что могло быть ценнее тела вождя мирового пролетариата Владимира Ульянова (Ленина)? Специальным поездом, в обстановке чрезвычайной секретности мощи вождя были вывезены в Тюмень. В одной из аудиторий Тюменского сельскохозяйственного института и был устроен походный Мавзолей Ильича. Со всей его посмертной прислугой - учёными и лаборантами.
Почему Тюмень стала "ссылкой" покойного вождя пролетарской революции? Соратники Ленина всё просчитали на много ходов вперёд. Если Гитлер допрёт до Урала и начнёт строить планы о завоевании Сибири, тело вождя можно будет рекой переправить в Тобольск или ещё куда подальше.
Это невольно напоминает события восемнадцатого года. Куда была вывезена семья последнего российского императора? Вот-вот. Именно, в Тобольск. Отсюда последний "бриллиант" могущественной империи без труда можно было речным путём вывезти на Север, где бы его никто и никогда не нашёл. Очевидно, такой расчёт не был исключён и в случае с телом покойного Ульянова. Осаду Москвы труп "пережил" в Тюмени, после чего благополучно вернулся под хрустальный колпак Мавзолея на Красной площади столицы.
Это я сейчас так вольно трактую события более чем полувековой давности. Когда же в середине шестидесятых впервые спустился в подвальное помещение Мавзолея, отстояв многочасовую очередь, которая начиналась у Александровского сада и обошёл с трёх сторон гроб с телом Ульянова - ухоженного и эффектно освещенного розоватым светом, испытал благоговение, которого не знал раньше. "Вот он. Совсем, как живой. Розовые руки чуть ниже груди. В них не горит свеча, как положено усопшему христианину. Довольно свежее и ещё не старое лицо. Сколько бы он мог сделать для народа, не настигни его смерть на пятьдесят четвёртом году жизни?
В наши дни ведутся споры о том, оставить ли навечно покойного Ульянова в Мавзолее или предать земле. Моё мнение однозначно - похоронить по всем христианским канонам, тем более, что семья Ульяновых и его жена Надежда Крупская придерживались того же мнения. И ещё один довод в пользу этого - в Санкт Петербурге находится могила любимой матери вождя. Там бы рядом с родительницей и найти ему вечный покой.
Въехали на мост. Справа открылись вмороженные в лёд баржи и стрелы кранов речного порта. Давно ли, изнемогая от непривычной работы, я добывал там деньги на поездку в Москву? "Где же вы теперь Борода, Володя? Как зимуете, чем промышляете?"
Справа же от моста на несколько сот метров вниз по течению Туры протянулся пляж.
- Узнаёшь место? - повернулся я к Любе.
- Пляж что ли?
- Ну да.
- Узнаю.
- А наш заплыв помнишь?
- Это когда ты меня чуть не утопил?
- Ну уж.
А было так. В любой солнечный день, если не было никаких дел, мы проводили с женой у воды. Пляж на левом берегу Туры, у моста считался в городе самым благоустроенными и удобными для загара. Его мы и облюбовали в своё время. Просто лежать на песке мне никогда не доставляло удовольствия. Раз у воды, значит надо плавать. Как-то говорю Любе: "Ещё ни разу не переплыл Туры. Не возражаешь, если сплаваю на тот берег и обратно?"
- Не возражаю, если и я поплыву с тобой.
Я знал, что Люба длительное время могла держаться на воде. Это было испытано ещё на уральских озёрах. Поэтому, ничуть не усомнившись, согласился на совместный заплыв. Тура в районе города - река не широкая. Каких-нибудь метров триста, может, чуть больше. Преодолеть такое расстояние для меня было делом плёвым. Шутя, мы отплыли от берега метров на сто. Я шёл чуть впереди. Вдруг чувствую, меня резко оттаскивает в сторону, по направлению к речному порту. Гребу вперёд, а двигаюсь влево. Люба оказалась ещё левее. Только теперь сообразил, что мы выплыли на стрежень реки, ту её часть, где течение особенно быстрое.
- Греби вперёд! - кричу жене. - Я постараюсь удержаться на месте. Нам надо проплыть ещё несколько десятков метров. Дальше вода будет спокойнее.
Мы сблизились и медленно стали продвигаться к противоположному берегу, относимые всё дальше в сторону пристани. Это длилось недолго. Миновав стрежень, снова оказались в лоне сравнительно спокойной воды и благополучно добрались до противоположного берега. Обсохли, обогрелись на солнышке.
- Может, назад вернёмся по мосту? - предложил я жене.
- Ну, нет. Получилось раз, получится и другой.
На этот раз мы были умнее. Заранее ушли по берегу на несколько сотен метров вверх по течению. Если нас снесёт на стремнине, всё равно окажемся на пляже, с которого начинали заплыв. Так оно и вышло. Но, помнится, после того мы почему-то больше не рисковали пересекать Туру вплавь. Не такая уж она безобидная речка.
Миновали мост.
- Ну, до Нижней Тавды тут уже недалеко, километров восемьдесят, - ободрился Борони Бог. - А в Тавде нас ждёт Николай Петрович. С утра он уехал туда по каким-то своим делам. Теперь уж точно, ждёт не дождётся.
Так оно и было. Бородин справил все свои дела и теперь дожидался нас в районном отделе народного образования.
- А я тут весь издёргался, - встретил нас Николай Петрович. - Дело к вечеру, а вас нет. А вдруг, думаю, где-то посреди леса стоят. Но медлить некогда. Садимся и едем. Вчетвером, да что я говорю, впятером в кабине не поместимся. Тебе, Витя, придётся устраиваться в кузове. Но не горюй, тут я тебе грелочку приготовил. Держи.
Бородин протянул мне пол-литровую бутылку водки "Охотничья" крепостью более пятидесяти градусов. Для сибиряков такое было привычным делом. В любом продуктовом магазине можно было купить питьевой спирт в девяносто шесть градусов. Некоторые пили его даже не разбавляя. Признаться, "Охотничья" помогла мне скоротать шестидесятикилометровый путь от Нижней Тавды до Мияссов. К ночи мороз совсем остервенел. В своём, так называемом, демисезонном пальтишке "на рыбьем меху" я особенно это чувствовал. Время от времени прикладывался к бутылке. Несколько глотков обжигающей жидкости на короткое время согревали. Одновременно делал разные упражнения, насколько позволяло пространство кузова.
В деревню приехали в полной темноте. Только прозрачный свет далёких звёзд слегка освещал девственно-белые снега, на которых отчётливо виднелись силуэты тёмных бревенчатых изб. Проехали довольно длинную и, как мне показалось, единственную улицу села. На самой её окраине особняком стояло несколько домов. Возле одного из них и остановилась машина. Николай выскочил на снег.
- Ну, как ты там, не околел ещё? Давай быстро греться в мои апартаменты. О разгрузке мы с Толей сами позаботимся.
Я было пытался возражать, видно, "Охотничья" прибавила не только тепла, но и храбрости, мол, мороз мне нипочём, но приятель не стал препираться, он велел мне взять сына на руки, а Любу буквально за руки отвёл в дом. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним.
Поджидая нас, Зинаида жарко натопила избу, которая состояла из довольно просторной комнаты (горницы) и почти таких же размеров кухни. Узлы и кой-какую мебель разместили временно в сенях. Через каких-нибудь полчаса мы сидели за просторным столом,- который был заставлен дымящейся картошкой, тарелками аппетитно пахнущей ухи, солёными грибами, огурцами и капустой.
- День-другой поживёте у нас, - предложил Бородин, разливая самогон по стопкам. Николай не изменил своему принципу: всё, что можно произвести в собственном хозяйстве, должно быть произведено. Эта житейская мудрость передалась ему от отца - мужика необыкновенно хозяйственного и экономного.
- Дом для вас я уже нашёл. Это по соседству с нами. Правда, там долго ни кто не жил, изба сильно промёрзла. Пару дней там надо будет хорошенько потопить, потом уж переберётесь. Ну, а пока за приезд, - поднял рюмку хозяин. У меня, старик, грандиозные планы по совершенствованию учебного процесса. Во всём прошу тебя быть моей правой рукой. В школе встретили меня настороженно. На директорское место метил Алексей Кунгурцев, здешний преподаватель и отставной офицер. В завучах - его жена. Женщина энергичная и толковая во всех отношениях. Хотя, признаюсь, я тебя метил на место завуча. Но для, пользы дела разумнее оставить заведующей учебной частью Кунгурцеву. Не обидишься?
- Ну о чём ты говоришь? До завуча мне расти да расти.
- Нагружу тебя часами, свободно - дыхнуть будет некогда, - продолжал уже чуть захмелевший Бородин. Язык и литературу будешь вести только в своём классе. А вот географию, физику, черчение, рисование и пение - во всех остальных. Да, чуть не забыл, немецкий язык тоже твой. Помню в школе ты неплохо знал его. Не забыл, как наша "немка" Лариса Прокофьевна Целищева муштровала нас?
- Ну как же забудешь. Только теперь и понимаю, как много она сделала для нас оболтусов. Я и в институте изучаю немецкий и даётся мне язык довольно легко.
- Вот тебе и карты в руки. С начала года иностранный язык никто не преподавал. Придётся много навёрстывать. Предусмотрим в расписании дополнительные часы. Молодой папаша должен много зарабатывать, чтобы не держать семью впроголодь. Да и Любе подыщем работу. Думаю, самым удобным для неё будет должность воспитателя в интернате. Он буквально стена к стене расположен у дома, где вы поселитесь. Значит и ребёнок всегда будет досмотрен. Да и ребята, что живут в интернате не пойдут на шалости, зная, что их воспитатель всегда рядом и знает, кто и чем занимается.
Планы у Бородина действительно впечатляющие, и я был готов хоть сейчас впрячься в работу. Утром пошли смотреть своё новое, уже не помню, какое по счёту в нашей семейной жизни, обиталище. Вокруг небольшого приземистого домика в полном смысле не оказалось ни кола, ни двора. Рядом располагалось, видно недавно срубленное из толстых сосновых брусьев здание с большими окнами и тамбуром, развёрнутым своими входными дверями к нашей избушке.
- Ещё не успели обнести забором, заметив мой озабоченный взгляд, объяснил Бородин.
Первое впечатление от нового жилища было неприятным. Из маленьких и темных без единого окошечка сенцев попадаешь в небольшое же в одно окно помещение. Это кухня. Из неё дверь ведёт в комнату так же с единственным окошком. Помещение запущено. Печь местами потрескалась и, наверное, страшно дымит. Закопченные потолки и стены лишний раз это подтверждали.
- Раньше здесь готовили пищу для интернатских. Видно, топили сырыми дровами, и вот закоптили помещение, - Николай Петрович и сам чувствовал себя не совсем уютно в этой обстановке. - Сегодня же пришлю завхоза и техничку. Печку замажут, стены побелят. А ты пару дней хорошо потопи здесь, а то вон уж иней начал появляться в углах. Понятно, изба была нежилая, - как бы оправдывался Бородин, - вот вселитесь и наведёте порядок. Дрова пока можно брать в интернате, я распоряжусь. А потом подвезём воз- другой. Тут никаких проблем с топливом. Неподалёку ведутся лесозаготовки.
За несколько дней избушку привели в более или менее божеский вид. Я как исправный истопник только успевал подбрасывать дрова. Но что за наваждение? Пока горят дрова, в помещении держится тепло. Прогорели и тут же как бы из разных углов и от дверей начинает наползать мороз. Оказалось, печь была сложена примитивнейшим образом, как говорят, напрямую. То есть тепло сразу же из топки по прямой трубе устремлялось наружу. Когда Люба первый раз мыла полы, вода быстро замерзала и в комнате можно было кататься как на катке.
Конечно же, это очень огорчало жену. Как в таком холоде жить с ребёнком?
Директор школы выдал мне несколько списанных одеял. Ими я плотно обил двери, застелил пол в комнате, проконопатил и заклеил окна, и всё же первую зиму нам довелось испытать множество неудобств. Одно утешало: домик располагался на обрывистом берегу старого русла реки Тавды. Дно его давно уже заросло диким таёжным лесом. Леса подступали к деревне со всех сторон.
В школе меня действительно нагрузили больше некуда. Вскоре жена тоже пошла на работу. Уже в марте она заняла место воспитателя в интернате. Пока дети находились в школе, Люба могла быть с ребёнком. А во второй половине дня я возвращался с работы и занимался с сыном, а жена в это время заступала на своё дежурство в интернате. Вот так мы и растили Славика, передавая его с рук на руки.
Миясская школа была базовой на довольно обширном пространстве Нижнетавдинского района. Ей подчинялись три начальных школы в окрестных деревнях. Поскольку начальные школы были подотчётны базовой, её директор время от времени объезжал соседние деревни, встречался с подопечными заведующими начальных школ. Как-то во время весенних каникул Николай Петрович пригласил меня в такую, как он говорил, инспекторскую поездку.
Ранним утром подали лошадь, запряжённую в сани. За кучера сел сам директор, а я удобно устроившись на соломе, которой были заполнены сани, с любопытством рассматривал проплывающие мимо сосновые боры, перелески, засыпанные снегом то ли протоки некогда протекавшей здесь реки, то ли овраги. В деревнях заведующие начальных школ встречали Николая Петровича будто барина. Ему было предоставлено право менять заведующих и те вольно или невольно заискивали перед Бородиным. Куда бы мы не приезжали тут же накрывали хлебосольный стол. Непременно появлялся откуда-то графинчик с прекрасно приготовленным, путём всяких хитроумных очисток и приправок самогон.
В школу, которой заведовал Василий Яковлевич Кирсанов - бывший фронтовик, человек необыкновенной эрудиции и здравого рассудка, мы прибыли под вечер, будучи уже изрядно навеселе. Василий Яковлевич будто только и ждал нас. И, хотя глядя на ночь, мы не собирались долго задерживаться в гостях у Кирсанова, без застолья он нас не мог отпустить.
- Обидите, Николай Петрович, - взмолился Василий Яковлевич. - В кои веки приехали и даже не отобедаете? Мне будет очень обидно. Да и в деревне сразу скажут, мол, если директор заглянул к Кирсанову мимоходом, значит, не уважает. Так что прошу любить и пожаловать за стол.
Трудно было отказать добрейшему и неподдельно искреннему пожилому человеку. Бородин распорядился дать коню хоть какого-то корму. Лошадь смирно стояла привязанная к воротам. Гостеприимный хозяин всё в точности исполнил, вернулся в избу, где уже был накрыт разносольный стол. Василий Яковлевич был знатным в своём краю пчеловодом. К столу был подан сотовый мёд, пряники-медовики. Вместо традиционного в тех местах самогона была предложена медовуха - пьянящий напиток, известный ещё с времён Киевской Руси. Медовуха-то, наверное, и стала причиной забавного, а могло статься и драматического нашего с Бородиным приключения.
Увлечённые разговором и радушием хозяев, которое подогревалось медовухой мы и не заметили, как спустились сумерки, наступила ночь. Пора было собираться ко двору. Кирсанов поднёс, как водится, "на коня" по доброй чарке восхитительного напитка. Он становился всё приятнее, чем больше его "принимала душа". За ворота вышли уже в кромешной темноте. Серка, как звали нашего рысака, на привязи не было. Судя по следу, оставленному санями, Конь каким-то образом отвязался или просто порвал поводок, круто развернулся и понесся в сторону тракта, по которому мы сюда прибыли. Через каких-нибудь полчаса лошадка была уже в Мияссах. Она прибежала ко двору школьного водителя Толи, поскольку по совместительству тот был и "водителем кобылы".
Толя, обнаружив Серка, заподозрил неладное, побежал к дому директора. На пороге его встретила озабоченная Зинаида.
- А где Николай Петрович?
- Как где? Ты же сам ему утром лошадь запрягал. Я у тебя хочу спросить, где Николай Петрович.
- Дак Серко прибежал с пустыми санями, - переминаясь с ноги на ногу огорошил Толя.
- Как с пустыми? - обессилено повалилась на подвернувшуюся скамью Зинаида Петровна. - А у Соколовых ты был? Они же с Виктором Михайловичем уехали
- Сейчас побегу, - засуетился Толя и выскочил за дверь.
Меня, конечно же, дома не оказалось, о чём Толя тотчас доложил жене директора. Та опрометью понеслась к Любе, которая тоже уже не находила себе места и собиралась к Бородиным. Можно только предположить, что испытали в эту ночь две женщины, мужья которых бесследно исчезли в ночной тайге.
Конечно же мы никак не ожидали такого поворота дела и, откровенно говоря, растерялись. Бородин порывался немедленно отправиться вслед за сбежавшим Серком.
- Ты представляешь, Витя, как там наши жёнушки чувствуют себя сейчас? - вопрошал Николай Петрович. - Твоя с малым на руках, а моя беременная. А тут на тебе - конь прибегает в деревню с пустыми санями. Что тут можно подумать? То ли волки напали, здесь это случается, то ли выпали где мужики и теперь замерзают посреди тайги.
Василий Яковлевич, сам не на шутку встревоженный случившимся, всё-таки уговорил нас остаться до утра, намекнув, что волки в эту пору действительно могут и на человека напасть.
Как-то перемаялись часов до пяти утра. Кирсанов уже собирался пойти к бригадиру здешнего отделения совхоза за лошадью, но Бородин остановил его.
- Спасибо, Василий Яковлевич за заботу, но не стоит этого делать. Я не хочу, чтобы о нашем происшествии знал кто-то из посторонних. Мы сейчас быстренько соберёмся и отправимся пешком. Четыре километра для молодых здоровых мужиков не крюк.
В Мияссы мы пришли, если не сказать прибежали, когда едва начинало светать.
Дом Бородиных был на замке.
- Зинаида, наверное, у вас, сообразил Бородин, - бежим.
Своих верных супруг мы действительно нашли в нашей избушке. Они не спали всю ночь. Пытались было заставить Толю проехать по маршруту нашей "инспекторской" поездки, но тот взмолился:
- Борони Бог! Откуда я знаю, в какую деревню они поехали первую и какую последнюю. А если все объезжать, ночи не хватит. Да и Серко заморен. Нет, Зинаида Петровна, извиняйте, но мне это не сруки. Борони Бог.
Жёны, увидев нас живыми и невредимыми, от радости прослезились. Начались расспросы, бестолковый и несвязный рассказ, как они тут переволновались. Но, как это часто бывает у женщин, радость быстро сменилась на гнев. Первая опомнилась Зинаида Петровна.
- Так значит ты там медовуху попивал, да приятные разговоры вёл, а я, твоя беременная жена, чуть ли не на стенку лезла - напустилась Зинаида. - Ты хоть осознаёшь, в какое положение поставил меня?
- Ну, успокойся, Зинуля, успокойся. Я сам всю ночь не спал. Но пойми и ты - произошло глупое стечение обстоятельств. Пойдём домой. Там всё миром и обсудим. Не будем мешать Соколовым. У них тут тоже предвидится разговор не хуже нашего. Идём, Зинуля.
Конечно же, наш с Любой разговор был тоже не из приятных. Единственным моим оправданием в этой ситуации оставалось то, что я был вынужден подчиниться решению своего руководителя.
История эта, слава Богу, не получила широкой огласки и вскоре забылась. Все мы были увлечены работой. И не только ею. Оказавшись в глуши и, казалось бы, далеко от всего цивилизованного мира, мы жили не только работой. О чём я и собираюсь рассказать в следующей главе.
26. Досуги
В Миясской школе не оказалось никакого музыкального инструмента, тем не менее, мне поручили вести пение. К тому времени я имел уже свой аккордеон. Во времена, о которых идёт речь (шестидесятые прошлого столетия) в магазине практически невозможно было приобрести какой бы то ни было музыкальный инструмент. Купить его можно было только "с рук", то есть у случайного частного продавца. Мне посчастливилось купить аккордеон в магазине, когда был в Тюмени на летней сессии. Инструмент, выпущенный на Новосибирской фабрике, оказался неудачным, тяжёлым, как сказал бы профессиональный музыкант. Тяжелый в том смысле, что требовалось немало усилий для растягивания мехов и извлечения звуков как на клавишах, так и кнопках басовой партии. Мой "Новосибирск" с которым связано так много приятных воспоминаний, и теперь находится рядом со мной, на даче в Беленьком. Мехи его рассохлись, механизм басовой партии развалился. И когда тайком, чтобы никто не услышал, я набрасываю ремни аккордеона на плечи и пытаюсь оживить его, инструмент издаёт какие-то невнятные болезненные звуки. А, может быть, таким образом он напоминает мне о том, каким и я стал неумелым и старым музыкантом. Да, друг, мы состарились вместе с тобой и не станем упрекать друг друга в своей несостоятельности.
Я же напомню тебе наши лучшие, веселые годы. В Миясской школе работали в основном молодые педагоги. Они буквально не знали, куда девать себя на досуге. В тесном сельском клубе, кроме проигрывателя не было никаких музыкальных инструментов. Танцевали под пластинки в основном молоденькие парни и девчата. Их это вполне устраивало. Проводить вечера в такой компании наши молодые учителя считали ниже своего достоинства. Наверное, они были правы. Поэтому, когда я предложил создать коллектив художественной самодеятельности, где бы рядом со старшеклассниками могли выступать и их наставники, идея была принята с радостью. К нам присоединились молодые люди, которые ещё недавно учились в школе.
Помню, как живо обсуждали репертуар первого концерта. Прослушивали и просматривали номера всем коллективом будущей культбригады (так тогда называли коллективы художественной самодеятельности, которые выступали не только по какому-то случаю, но и выезжали с концертами за пределы своего села). Набралось достаточно много оригинальных номеров. Молодые исполнители, певшие или декламировавшие только для себя в своих четырёх стенах, получили возможность выступить перед публикой. Как-то оценят их талант?
Первый концерт, который мы дали в Мияссах, теперь уже не припомню, по какому поводу, превзошёл все наши ожидания. Сельчане с удивлением узнавали в своих земляках "настоящих артистов". Поразительным успехом пользовались частушки на местные темы, которые я сочинял сам. Их герои были настолько узнаваемы, что зрители без всякого труда обнаруживали их в зале и принимались рукоплескать, и отпускать разного рода комплименты. Куплеты, как правило, были сатирического характера. Ну вот например:
Телевизоры давно
Смотрит вся Россиюшка,
А Миясское сельпо (сельское потребительское общество)
Продаёт нам килечки.
Речь о том, что в единственном на всю деревню магазине местного потребительского общества самым распространённым продуктом были консервы "Килька в томате". Телевизоров на здешнем прилавке пока ещё никто не видел. За ними ездили по меньшей мере в Тюмень, в Курган, а кто-то вёз драгоценный и редкий по тем временам аппарат аж из Москвы. Частушка про телевизор имела неожиданное для моей семьи продолжение.
Местной потребительской кооперацией руководил некий Малышкин. Его дети учились в вашей школе. Как-то после родительского собрания Малышкин остался в классе и дождался, пока все разойдутся.
- Насчёт телевизоров, Михалыч, ты правильно меня зацепил, - начал издалека Малышкин. - Но всё дело в разнарядке. В год отпускают всего несколько приёмников. Продаём тем, от кого поступили заявки.
Значит председатель сельпо, директор совхоза, секретарь парткома раньше других сделали такие заявки?
- Ну да.
- Ну так я тоже имею желание приобрести телевизор. Считайте, что сделал официальную заявку, - воспользовался я случаем.
- Приходите завтра в контору, оформим всё как положено, - пообещал Малышкин.
Он сдержал своё слово. Не прошло и года, как он уведомил меня карточкой о том, чтобы я пришёл лично в сельпо и оформил покупку. Какая это была радость! Сам же Малышкин был единственным в деревне человеком, который знал, как устроить антенну и подключить телеприёмник. Антенна в нашей глухомани должна быть не меньше пятнадцати метров, уж очень далеко располагалась транслирующая станция.
Подключение телевизора, как теперь помню, назначили на двадцать третье февраля - День советской армии. С утра начали связывать в единую мачту две длинных сосновых жерди. Закрепили самодельную антенну, подключили кабель. Осталось только проволочными растяжками закрепить мачту, чтобы её не повалило ветром. Этим мы и занимались на крыше. Вдруг вижу во двор выскакивает Люба.
- Витя, Славик пошёл!
- Кто пришёл?
- Славик ножками пошёл!
Я кубарем свалился с крыши и поспешил в дом. В то время мы уже занимали довольно просторную, тёплую и светлую избу поближе к школе. Влетаю в комнату. Посреди неё мой сын. Конечно же, он не понимал что произошло, чему так радуются взрослые. Увидев меня, Вяч сделал два шага навстречу и потерял равновесие. После того сын несколько дней не вставал на ножки.
Но вскоре первый страх прошёл и ребенок побежал.
С появлением в доме телевизора наша провинциальная жизнь изменилась до неузнаваемости. Теперь мы получали новости со всех концов Союза, что называется, из первых уст. А какое наслаждение доставляли состязания фигуристов на льду, хоккейные матчи, Вечером в нашу избу собиралось много соседей, Постоянными зрителями были Кирсановы. Семья Василия Яковлевича перебралась в Мияссы и теперь он преподавал в начальных классах нашей школы. Здесь же работала его старшая дочь Нина. С семьёй Кирсановых мы жили под одной крышей. даже крыльцо избы было общее, но входы в жилые помещения разные.
Дом, рубленный из вековой пихты, оказался необыкновенно тёплым и уютным во всех отношениях. Телевизор только в первое время отнимал много времени и, конечно, не был единственным способом занятия досуга. Мы продолжали готовить концертные программы и выезжали с ними в ближайшие сёла и даже районный центр. В Нижней Тавде нас заметили и оценили. Культбригада стала победителем в отборочном туре и нам предстояло, как тогда говорилось, защищать честь района в областном смотре художественной самодеятельности.
Особым успехом в нашем небольшом художественном коллективе пользовался дуэт в составе учительницы Миясской школы Тамары Дружининой и работницы совхозной бухгалтерии Флоры Эдуардовны (фамилию запамятовал). Тамара и Флора исполняли старинные народные и многие современные песни, только что появившиеся на музыкальном рынке. Тогда ещё не знали слово "шлягер", но именно их и исполнял дуэт.
Как аккомпаниатор-аккордеонист я продолжал совершенствовать ремесло, не решусь назвать его мастерством, до которого было ещё очень далеко. И, тем не менее, в деревне меня оценили. Если у кого-то из учителей праздновалось какое-то торжество, главным образом дни рождения, обязательно приглашались и мы с Любой. Народ в Мияссах, как впрочем и во всей Сибири, был певучий. Ни одно из застолий не обходилось без хорового исполнения песен "Бродяга", "Эй, мороз, мороз", "Катюша", "Ой цветёт калина". Их десятки.
Победив в районном смотре художественной самодеятельности, наш коллектив, костяк которого составляли учителя и учащиеся старшего класса нашей школы, принял участие в областном конкурсе на звание лауреата. Всем нам, в том числе и мне, впервые предстояло выступать на сцене Государственного драматического театра в Тюмени. Помню, как все волновались. Волнение самодеятельных артистов не могло не передаться и мне. Необычайное чувство испытываешь когда выходишь на ярко освещенную сцену театра, Зал. как бы в полутьме, отдельные лица просматриваются только в первых рядах, именно на них-то и расположилось строгое и придирчивое жюри.
Мы, как мне показалось, неплохо отработали свою программу и теперь с волнением ждали, как оценит наше искусство жюри. Лауреатами мы, конечно же, не стали. Уж очень мало времени было отпущено на репетиции. Но район не посрамили. Вернулись с Почётной грамотой "За успехи в развитии самодеятельного творчества." При разборе программ было сделано замечание в адрес аккомпаниатора, стало быть, мой. "Слабо исполнялась басовая партия" - был вывод комиссии. С этим нельзя было не согласиться. Басы на моём аккордеоне действительно были самым слабым местом. Пуговицы то и дело западали, нарушая гармонию мелодии. Наверное, в последствии я вообще разочаровался в аккордеоне. Причиной тому было и то, что во время очередной поездки в Копейск я имел возможность поиграть на инструменте моего брата Анатолия. Аккордеон назывался "Вельтмейстер" - инструмент известной в Германии фирмы. Он сам пел в руках исполнителя. Для этого достаточно было легко, я бы даже сказал, нежно касаться нужных клавиш.
После "Вельтмейстера" я всё реже брал в руки свой "Новосибирск". Однако клавиши музыкальных инструментов всегда действовали на меня, завораживающе. Уже в девяностых годах, прошлого века купил модный в то время японский электронно-клавишный инструмент "Ямаха". Инструмент обладал множеством достоинств. Мало того, что он мог воспроизводить звуки десятков инструментов, от простейшей дудочки до органа, мелодии ещё и сопровождались автоматическим аккомпанементом. И всё-таки это была не живая музыка, что, скорее всего и стало причиной того, что "Ямаха" заняла своё постоянное место на стене.
В летние и осенние месяцы весьма приятным времяпровождением были рыбалки и походы в лес за грибами и ягодами. Удочек в тех местах не признавали. Разве что какой заезжий горожанин выходил с ней на водоем, вызывая недоумение у местных рыболовов. Здесь привыкли черпать рыбу неводами, сетями, по-тамошнему - "мордами". В один из летних дней мы - Николай Петрович, его зять Лев Николаевич, бывший слесарь Копейского машиностроительного завода имени Кирова, а теперь учитель физики Миясской школы, и я отправились на рыбалку. Бородин от кого-то прознал, что в не дальнем лесном озере карась водится в несметном количестве. На рассвете запрягли Серка. Василий Яковлевич одолжил нам старенький, латаный перелатанный неводишко, бросили в телегу несколько корзин на случай улова и отправились на озеро.
К нему вела едва заметная тележная колея, петляющая между гигантскими соснами Другим транспортом к озеру, конечно же, невозможно было бы добраться, В тайге комарами да мошками никого не удивишь. Но то, с чем мы столкнулись на этот раз, выходило за всякие рамки. Чем ближе подъезжали к озеру, тем наглее и агрессивнее становился гнус (так в таёжных краях одним словом называют всех кровососущих насекомых). Мы буквально, как мхом обросли насекомыми. Руки прятали в рукава, а на головы набрасывали полы пиджаков но и это не спасало. Миллиарды кровососов, почувствовав добычу, просачивались даже в очень крохотную щелочку в складках одежды.
Мне и раньше, ещё на Урале приходилось бывать на лесных озёрах. Одним спасением от гнуса были дымные костры. Делалось это очень просто. На разгоревшийся из сухого хвороста костёр надо было бросить хорошую охапку зелёной травы. Костёр начинал сильно коптить. От густого едкого дыма комары отступали, но только на время, пока костёр продолжал извергать облака дыма. У озера комарьё облепило нас так плотно, что любой оголённый участок тела будто покрывался мхом. Мы тут же развели костёр. Когда дрова хорошо разгорелись, забросали пламя сырой травой. Густое облако дыма возымело своё - комары отступили. Оставив Лёву возле костра, Мы с Бородиным распутали невод и полезли в воду. Кровососущая комарилья, будто мстя нам за дымовую завесу, набросилась со свирепой силой. Единственным спасением стало почти ежеминутное погружение в воду. Но на мокрую голову и плечи гнус лип ещё сильнее. Нашего терпения хватило на единственную тоню (заброс невода), но она была щедро вознаграждена.
С большим трудом удалось вытянуть невод на берег. Его мотня буквально кишела рыбой. Лёвка прибежал на помощь. Вытряхнули на траву улов, заполнили все имеющиеся у нас корзины. Их не хватило. Пришлось часть улова расположить просто на дне телеги. Вернувшись в село, мы задали работу всем нашим женщинам. Рыбу надо было немедленно выпотрошить и посолить, чтобы можно было провялить. А Василий Яковлевич тем временем колдовал над ухой, готовить которую умел только он.
Первая наша весна в Мияссах ознаменовалась ещё одним событием. Стоял уже конец апреля. Почти весь снег уже сошёл. Он лежал только в распадках и на дне старого русла Тавды, укрытый от солнца вековыми соснами. В эту пору из деревни невозможно было выехать ни на каком виде транспорта. Именно тогда-то и приспело Зинаиде Петровне рожать. Среди ночи нас разбудила соседка Бородиных.
- Виктор Михайлович, у Зинаиды Петровны начались схватки. Её срочно надо увезти в Первомайскую больницу. Кроме вас это сделать некому.
Действительно, Николай Петрович по своим директорским делам уехал ещё третьего дня в Нижнюю Тавду и застрял по причине бездорожья. Борони Бог наотрез отказался доставить роженицу в больницу, сославшись на то, что ни машиной, ни лошадью до Первомайки не добраться. Посёлок лесозаготовителей, где находился единственный на всю округу фельдшерско-акушерский пункт, располагался в каких-нибудь трёх километрах от Мияссов. Выбора у меня не было Я прибежал к Бородиным и велел немедленно одеваться,
- Пойдём пешком, лесом. Так будет короче. Быстро одевайся, - торопил я Зину, - а сам молил Бога, чтобы роды не наступили сию минуту.
Выйдя из дома, мы направились к мостику, за которым начинался лес. Лесом до Первомайки было чуть более двух километров. Мостик каким-то чудом ещё держался, вцепившись в берега. Бешеный поток, воды гремел под самыми ногами, время от времени перехлёстывая ветхий настил переправы. Но, чтобы там ни было, мы благополучно миновали мостик, вошли в лес. В кромешной темноте то и дело попадали в лужи талой воды. Зина часто прислонялась к стволу сосны и взывала, что больше она идти не может.
- Ну хочешь, я понесу тебя? Не рожать же здесь, в лесу.
- Нет, я пойду сама.
Она отклеивалась от сосны. Одной рукой Зина обхватывала мою шею. Я поддерживал её за талию и тащил вперёд, не давая передышки. Больше всего пугало то, что начнутся роды. Не знаю, что бы я смог сделать в ночной насквозь промокшей тайге. У меня даже фонарика не было при себе. Благодаря Богу мы таки добрались до медпункта. Дежурная сестричка сразу же принялась за дело, кому-то позвонила. Я решил дождаться утра, чтобы не тащиться по полузатопленному лесу в темноте. Присел в коридорчике на клеёнчатый диванчик, разулся. Ботинки были полны воды. Собрался было подремать, но где-то за стеной раздались крики. Промедли мы полчаса, Зинаиде пришлось бы рожать в лесу. В коридор выскочила сестричка.
- Папаша, у вас дочка. Поздравляю!
Я не стал объяснять, что никакой я не папаша.
Только теперь я с облегчением вздохнул и ещё раз поблагодарил Бога, что он не оставил нас в такой трудный час.
По прибытии в Мияссы, следуя совету княжевского парторга Орехова, я обратился в первичную партийную организацию с просьбой поставить меня на учёт. Парторг Николай Аксененко был несколько удивлён. Оказалось, что в школе не было ни одного коммуниста и даже кандидата в члены КПСС.
- Ну вот, теперь и в школе можно будет создать свою партячейку, - поделился своими планами секретарь парткома. - Я уже присматриваюсь к директору школы. Думаю, вполне созрел для партии и Алексей Кунгурцев. А там, где три коммуниста, можно создавать самостоятельную партгруппу.
В годы, о которых идёт речь, интеллигенцию в партию принимали по особой разнарядке. Считалось, что основой партии должна быть непременно рабоче-крестьянская масса. А интеллигенцию совершенно официально называли презрительным словом "прослойка". Теперь под таким понятием предполагаются разве что памперсы.
Осенью пришло время принимать меня в члены Коммунистической партии. На собрании коммунистов совхозной парторганизации за моё вступление проголосовали единогласно. А теперь надо было пройти испытание на заседании бюро районного комитета партии. Люди там, как правило, заседали строгие и довольно придирчивые. Спрашивали, насколько глубоко вступающий изучил Устав и Программу партии. Задавали разного рода вопросы о "текущем политическом моменте". Словом, пытали, достоин ли человек быть членом политической организации, которую основал сам Ленин, и которая была не иначе, как умом, честью и совестью целой эпохи.
Стоял октябрь. Осенние дожди привели грунтовые дороги в полную негодность.
- До района придётся добираться моторкой, - сообщил мне с вечера Аксененко. - Утром чуть свет будь готов.
Ещё в потёмках пешком мы добрались до Первомайки, которая стояла на берегу Тавды. Там для нас была уже приготовлена моторная лодка. Мне, человеку всегда неравнодушному к водной стихии, эта поездка по таёжной реке доставила огромное удовольствие. Парторг умело вёл судёнышко по известному только ему фарватеру.
- Осенью здесь немудрено и на мель сесть, - объяснял свои манёвры между берегами Аксененко.
Спустя часа два мы были в Тавде. Райком партии располагался в двухэтажном особняке, В кабинете первого секретаря за длинным столом собрались члены бюро райкома. Как только мы переступали порог, взоры всех обратились в мою сторону. Строгие и одновременно любопытствующие взгляды буквально пронизывали. В числе членов собрания не было молодых людей - бросилось в глаза. И только одна женщина.
- Расскажите свою автобиографию, - голосом, не выражающим никаких эмоций, обратился ко мне первый секретарь. Я догадался, что это именно первый по тому, что он сидел за отдельным столом, все остальные - за приставными. Моя короткая история жизни, видимо, произвела неплохое впечатление. Партийцам импонировало то, что я был, что ни есть, самого пролетарского происхождения, рабоче-крестьянского. С удовлетворением отмечалось и то, что я, как тогда было принято говорить, закончил техникум без отрыва от производства. А теперь вот, так же не оставляя работы в школе, заочно учусь в институте. Члены бюро дружно проголосовали за моё вступление в партию. Как я был горд и взволнован! Меня причислили к касте самых авторитетных и ничем не запятнанных людей. Разочарование в большевистской идеологии придёт через несколько десятков лет. И даже не в идеологии, а в том, какими методами она утверждалась и насаждалась.
Увы, "железные" коммунисты не перевелись и в наши дни - в начале двадцать первого столетия. Они всё ещё собираются на митинги под лозунгами "Мы победим!" и всякий раз на выборах выставляют кандидатуры своих вождей. И терпят одно сокрушительнее другого поражения. Пытаюсь понять этих, несчастных. У них отобрали более или менее приличные пенсии, заработанные ещё в Советское Союзе, лишили денежных сбережений, откладываемых "на чёрный день", отняли право бесплатного образования и лечения. А они верят, будто всё ещё можно вернуть на круги своя. Видимо, сама вера, в истинности которой они не сомневаются, и даёт им силы, прибавляет надежду на то, что завтра будет лучше.
Из райкома партии вышли с Аксененко, когда уже солнце закатывалось за верхушки сосен заречного леса. Аксененко сделал кое-какие покупки в сельмаге и мы уже в сумерках отчалили от берега.
- Нам бы только большой перекат засветло перескочить, - озабоченно произнёс парторг, - а там мы, считай, дома.
Быстро спустилась осенняя ночь. Теперь мы шли против течения реки, что замедляло скорость лодки. Большого переката, а это была каменистая отмель поперёк реки, достигли уже в полной темноте. Аксененко сбросил газ.
- Тут надо быть осторожнее.
Парторг не успел закончить фразу, как дно "Казанки" чиркнуло о грунт и лодка замерла на месте.
- Ну вот, чего я и боялся. Так, встаём у противоположных бортов и начинаем дружно раскачивать лодку, - распорядился Аксененко. Или выскочим, или увязнем на мели окончательно. Это было произнесено спокойным голосом, что успокаивающе подействовало и на меня.
Сбылось второе предположение парторга. Лодку немного развернуло течение и она будто уперлась во что-то твёрдое: то ли топляк, то ли какая-нибудь плотная донная порода.
- Ну всё! - подвёл итог попыткам раскачать лодку и сбросить её с мели мой партийный вожак и с этими словами начал стягивать сапоги и закатывать штаны, - Я сейчас выйду за борт, лодка станет легче. Постараюсь столкнуть её на глубину.
Меня потрясли решительность, с которой начал действовать Аксененко. Это же надо, он готов, ступить в ледяную воду в кромешной темноте посредине своенравной и быстрой таёжной реки. "Вот это настоящий коммунист!"
- Я тоже иду с вами, - решительно говорю я и начинаю расшнуровывать ботинки. К сапогам так и не привык. И зиму, и лето, в любую распутицу носил ботинки или полуботинки, как тогда назывались туфли.
- Нет, - решительно пресёк мою попытку Аксененко, - один человек обязательно должен оставаться в лодке. Мало ли что.
Было не понятно, что стояло за фразой "Мало ли что". Однако, чувствовалось, парторг идёт на рискованный шаг. Как и было велено я продолжал сидеть в лодке. Судёнышко под усилиями парторга начало ёрзать днищем о грунт и смещаться в сторону. И вот уже "Казанка" качнулась на воде, Аксененко быстро перевалился через борт и дал возможность лодке вернуться назад по течению, и только спустя какое-то время, когда миновала опасность, запустил мотор.
- Пойдём в притирку с берегом, - поделился своими соображениями Аксененко. - Там можно наскочить на корягу, но в любом случае сумеем высадиться на берег и развести костёр.
С большой осторожностью, действительно почти касаясь берега мы добрались до Первомайки, До Мияссов оставалось пройти каких-нибудь три километра, а лесом и того меньше.
Дома меня, конечно, и на этот раз потеряли. Но авторитет Аксененко в селе был настолько велик, что сомневаться, будто с нами может случиться плохое, никому и в голову не пришло. Едва переступив порог, я доложил Любе: "Теперь я коммунист". И в этих гордых словах не было ни капли фальши.
Первый партбилет у меня не сохранился. В 1973 году все билеты решили поменять на новые. От прежних они отличались тем, что на титульной странице документа был помещён портрет основателя партии большевиков и его знаменитые слова: "Партия - ум, честь и совесть нашей эпохи". В. Ульянов (Ленин). Этот билет до сих пор хранится у меня в архиве и напоминает о многих событиях, о многих в дальнейшей моей биографии, которых могло и не случиться, не принадлежи я к многомиллионному отряду советских коммунистов.
27. Первое назначение
Когда меня принимали в партию, жена предупреждала: "Теперь тебя могут на работу послать куда угодно, если ты даже этого не захочешь. У коммунистов так заведено.
- Ну куда меня пошлют дальше Мияссов? - пытался я убедить её.
Однако опасения Любы вскоре подтвердились. В августе шестьдесят шестого года в районном центре Нижняя Тавда проходила очередная учительская конференция. Я тоже участвовал в ней, даже выступал с трибуны. В конце конференции заведующий районным отделом народного образования попросил зайти к нему в кабинет.
- Присаживайтесь, Виктор Михайлович, - начал он. - Вы у нас молодой специалист. Недавно закончили институт. Вас приняли в партию. Так ведь?
Я ответил кивком головы.
Вам надо расти. В посёлке Лесозавод под Тюменью освободилось место директора школы. Мы вот тут посоветовались и решили направить туда вас. Прежний директор переехал на жительство в Тюмень. Жить будете в его доме, который он недавно построил на средства района. Новая типовая школа, рядом областной центр. Лучше не придумаешь.
Но у меня никакого опыта руководящей работы, - возразил я.
- Э-э, батенька, опыт ниоткуда не приходит. И если вы не будете заниматься каким-то новым для себя делом, он и не придёт.
Против этого довода трудно было что-либо возразить. Я пообещал посоветоваться с женой.
- Только не тяните. Через несколько дней - новый учебный год, вот и начнёте его с самого первого дня. Завтра же и перезвоните мне.
Жена встретила моё сообщение без особого восторга.
- Вот теперь и начнут тебя посылать то туда, то сюда. Прямо незаменимый! Но когда я объяснил, что жить будем в просторном доме, работать в новенькой школе в каких-то трёх десятках километров от областного центра, Люба согласилась. Мияссы располагались от Тюмени в ста двадцати километрах и добираться туда по лесным немощёным дорогам крайне трудно.
Наутро я позвонил зав. районо и дал своё согласие.
- Вот и замечательно. Завтра же и выезжайте, Я предупредил коллектив Лесозаводской школы, там вас ждут.
В школе был старый-престарый грузовик, на котором ездил Толя - Борони Бог. Было у него такое присловье, которое он употреблял к месту и не к месту. Рано по утру мы загрузили наш более чем скромный скарб и, благословясь, направились в неблизкий путь.
- Вроде как дождь начинается, - забеспокоился Толя, едва мы выехали за околицу села. Борони Бог, если разойдётся, в лесу мы не пролезем. Там есть совсем гиблые места. Да и машина может остановиться в любую минуту. Я её бедную, латать не успеваю. И всё считай за свои денежки. Директор на запчасти не расщедрится, - воспользовался возможностью хоть кому-то пожаловаться хитроватый водитель.
Дождь между тем перестал и мы благополучно добрались до переправы через реку Тавду. На её противоположном высоком берегу раскинулась Нижняя Тавда. Переправой в основном конных повозок, малых автомобилей и тракторов занимался небольшой паромчик, буксируемый старым, облупленным катерком, неизвестно, в каком веке построенном.
А вас я перевозить не возьмусь, - заупрямился паромщик, малорослый сухощавый, до черноты загоревший мужик, - вы мне своей махиной посудину потопите.
Борони Бог, - взмолился Толя. - Мне обратно до Мияссов никак не доехать без дозаправки. Я в Тавде собирался дозаправиться и дальше на Тюмень. Вот нового директора школы везу в Лесозавод. Как же так? Борони Бог, если к завтрашнему утру не поспеет. Как учебный год начинать без директора?
Паромщик немного смягчился, но всё же лишний трояк с нас взял. "За риск - объяснил хозяин переправы. В рабочий посёлок лесорубов и лесообработчиков прибыли за полдень. При подъезде я залюбовался живописными сосновыми и смешанными лесами. "Должно быть, тут грибов полно". Страсть к тихой охоте, как называют собирание грибов, зародилась ещё в детстве, когда на лето меня увозили в деревню Красноярка, что в Курганской области. Там научили искать сырые и сухие грузди, которые шли на засолку и хранились почти всю зиму, отличать съедобные грибы от ядовитых и прочим премудростям заядлых грибников.
Поселок раскинулся на берегу озера, вокруг которого тоже стояли леса. Без труда нашли новое одноэтажное здание школы, рубленое из отёсанных брусьев. Нас встретили две пожилые, благообразные женщины, назвавшиеся сестрами Колеговыми. Обе уже много лет преподавали в начальных классах. Я сразу же поинтересовался, как проехать к дому бывшего директора.
- Так дом стоит заколоченным. Фёдор Григорьевич собирается продать его. Он доказал, что дом построен на его собственные деньги. Сам он теперь живёт в Тюмени у кого-то из своих детей. Но вы не расстраивайтесь. Мы тут уже позаботились о вас. На первых порах располагайтесь в одной из классных комнат. Она имеет отдельный вход и печь, светлая и просторная.
Комната действительно была просторной и убранной, видимо летом тут сделали ремонт, как и во всей школе. На первых порах жить было можно. Вскоре мы сняли жильё, а ещё через какое-то время нам вручили ключи от трёхкомнатной квартиры в только что построенном доме.
Коллектив в школе, за исключением нескольких учителей начальных классов, состоял из молодых, энергичных, творческих людей. Работать с ними было одно удовольствие. Мы вместе уходили в лес за грибами, брали с собой мячи. Но главным нашим увлечением стала художественная самодеятельность. Я снова взял в руки аккордеон. Мы не делили самодеятельность на учительскую и детскую. Это был один творческий коллектив. Нашлись певцы, чтецы, исполнители оригинальных танцев. Объездили с концертами все соседние сёла. Отличались на смотрах художественной самодеятельности в районе. А однажды довелось давать концерт на сцене театра. Эти успехи были замечены в районе. Через несколько месяцев работы в качестве директора ко мне заехал инструктор районного комитета партии и сделал неожиданное предложение - возглавить Лесозаводскую территориальную партийную организацию. Почему территориальную? Потому что в неё входили коммунисты всех предприятий и учреждений, расположенных на территории посёлка: деревообрабатывающего завода профессионально-технического училища, которое готовило киномехаников для всей области, школы, медпункта. Набиралась приличная по численности организация.
Я, конечно, отказался. Но дело этим не кончилось. На ближайшем же отчётно-выборном собрании территориальной парторганизации меня избрали её секретарём. Конечно, тут поработал райком партии. Свою роль сыграло и то обстоятельство, что прежний секретарь уходил на пенсию, но обещал во всём мне помогать. Только на этих условиях я согласился.
В то время я активно сотрудничал с районной газетой. То делился опытом как пропагандист, или рассказывал о партийных делах, о школьном самоуправлении, которое было у нас поставлено довольно хорошо. Видимо и это привлекало районные власти к моей особе. Стали чаще наведываться корреспонденты, партийные и комсомольские функционеры. Одни предлагали должность секретаря райкома комсомола по идеологии, другие - инструктора райкома партии. Я отбивался что было сил, говорил, будто комсомол я уже перерос (29 лет), а до партийного работника не дорос.
А тут ещё директор местного профтехучилища Пётр Фёдорович Щеглов пристал. Как встретит где, напомнит:
- Послушай, Виктор Михайлович, в училище освободилась должность моего заместителя по воспитательной работе, помполит по-нашему. Приходи и работай. Мне просто жалко смотреть, как ты ютишься в частной квартире. А я осенью сдаю двухквартирный дом. Одна из них, трёхкомнатная - твоя.
Я очень благодарен вам, Пётр Фёдорович, но меня не отпустит районо.
А вот уж это позволь мне взять на себя. Через областное управление профтехобразования договорюсь с районным отделом образования. Сравните масштабы - областное управление и какое-то роно.
Щеглов был прекрасным организатором. В прошлом офицер, приняв училище, быстро навёл там порядок. Без особого труда ему удалось устроить мой перевод из одной системы в другую. А осенью мы справили новоселье в новой квартире. В самой маленькой комнате я оборудовал себе кабинет и занимался своими делами, никому не мешая. Работы было много. В мои обязанности входила по сути политическая работа с преподавателями и мастерами, общественными организациями училища и его воспитанниками. Организация, соревнования, самодеятельность это тоже было моим куском хлеба.
В училище проработал до весны шестьдесят восьмого года. А тут снова начали наведываться гости из района и предлагать другую должность: заведующего парткабинетом райкома партии. Это значит на меня наваливалась работа по политическому просвещению всего района.
- Должность перспективная, - намекнули, - готовится на пенсию третий секретарь райкома партии товарищ Треногин. Улавливаете связь?
Связь я, конечно, уловил, но очень засомневался, справлюсь ли с таким объёмом работы. Трудиться в полсилы я просто не умел, а тут такие масштабы. Своими сомнениями поделился с женой.
- Бежать надо отсюда, Витя. Раз уж они к тебе пристали, куда-нибудь да приткнут. Тогда тебя совсем дома не увидишь. Ты и сейчас-то как гость.
Я не мог не согласиться и даже в мыслях поблагодарил жену, что она как бы улавливает моё тайное желание оставить всю эту сельскую жизнь и вернуться в Копейск к своим многочисленным родственникам, друзьям, одноклассникам. Иначе начнутся какие-то передвижения по разным должностям и нам уже никогда не выбраться отсюда.
Зимой того же шестьдесят восьмого года у нас гостил отец жены, Александр Дмитриевич Минаев. Бывший фронтовой водолаз он обладал прямыми, может быть, не всегда приятными суждениями. Целыми днями он сидел у окна, потягивал спирт, который у нас продавался вместо водки, и смотрел на пустынную заснеженную улицу. А она была почти на самой окраине и редко какой человек показывался на ней.
- Как вы живёте здесь? - удивлялся Александр Дмитриевич. Тоска-то какая!
Нам, по целым дням пропадавшим на работе, а после неё занятым хозяйственными делами или продолжением той же работы, как-то это и в голову не приходило. Но слова умудрённого жизнью человека запали в памяти. Они тоже совпадали с моими тайными намерениями: уехать.
О моих планах знал только Щеглов и он, добрая душа, помог нам по сути дела тайно выехать из посёлка. Дал нам машину. Ранним утром мы погрузились и отбыли в направлении Тюмени. Вещи перегрузили в контейнер и отправили в Копейск. Тогда с этим не было абсолютно никаких проблем.
Я даже с партийного учёта не снялся, что считалось для коммуниста большим грехом. Да меня никто бы и не снял. Приехав в Копейск, я чистосердечно рассказал причины своего бегства и попросил горком партии сделать запрос в Нижнетавдинский райком партии о высылке моего личного дела и учётной карточки члена Коммунистической партии Советского Союза. Я не надеялся, что документы будут высланы. Но бывают чудеса на свете. Начиналась новая страница жизни на новом месте. Но об этом уже другой рассказ.
28. Вторая высота
После побега из Лесозавода наша семья обосновалась в Копейске, как и прежде на частной квартире, в том же посёлке Новостройка, где мы с Любой сменили много углов до отъезда в Тюмень. Первым делом я побывал в городском комитете партии и добился, чтобы меня принял первый секретарь - в то время Худяков Валерий Сергеевич. Первый оказался внимательным и, как мне показалось, даже мягким человеком. Я изложил ему всё, как на духу о причинах своего неожиданного отъезда из Тюменской области. Основным мотивом моего поступка выходило пошатнувшееся здоровье матери, за которой, кроме меня, некому, было присмотреть. В этом была и правда, и некоторое лукавство. Правда в том, что мама действительно тогда разболелась, что с ней случалось крайне редко, а что касается ухода, то рядом жила моя старшая сестра. Она бы ни при каких обстоятельствах не оставила маму. Я рассказал Валерию Сергеевичу, что прибыл без открепительного документа и моё личное дело осталось в Нижнетавдинском райкоме партии,
- Так что же вы от меня хотите? - чуть посуровел Худяков.
- Нельзя ли сделать запрос в Нижнюю Тавду по поводу высылки моих документов?
- Вы ставите меня в затруднительное положение. Догадываетесь почему?
- Да. Я нарушил Устав партии.
- Вот-вот. А я должен защищать нарушителя
- У меня не было выбора. Ни под каким предлогом меня не хотели отпускать, - пытался защищаться я.
- Да ладно уж, незаменимый человек. И, скажите, какую роль вы играли в жизни партийной районной организации?
- Был секретарём территориальной партийной организации, пропагандистом.
- Ну это уже другой разговор. Значит, на вас были какие-то виды?
- Именно так.
Мы долго ещё беседовали с первым. Он подробно расспрашивал обо всём, вплоть до состава семьи, о родителях. Напоследок спросил:
- Чем собираетесь заниматься в Копейске?
- Пока не решил, но хотелось бы работать в редакции.
- Ну что ж, попытайтесь. Если понадобится моя помощь, обращайтесь.
На прощание Валерий Сергеевич крепко пожал мою руку. Для этого он даже поднялся из-за стола. Похоже, я его чем-то заинтересовал.
Из горкома, не откладывая на завтра, отправился в редакцию газеты "Копейский рабочий". С ней я сотрудничал ещё когда работал слесарем в пассажирском автохозяйстве. Посещал литературную студию, писал заметки о работе своего предприятия. Не знаю по чьей милости однажды был даже приглашён в кабинет главного редактора Павлова. Он захотел лично познакомиться со мной. У дальней стены просторного кабинета за широким столом, как бы теряясь за ним, сидел довольно щуплый человек. Он был одет в чёрный пиджак, белую сорочку с чёрным же галстуком и светло-серый пуловер с неглубоким вырезом. "Так вот как должен выглядеть редактор", - мелькнуло в голове.
Павлов пригласил меня сесть. До сих пор не могу вспомнить, о чём шёл разговор. Я так робел и, наверное, отвечал невпопад, что редактор вскоре отпустил меня, пожелав между тем творческих успехов. Правда, что бы я не приносил в газету, всё публиковалось.
И вот я снова поднимаюсь на второй этаж неказистого, почти барачного типа, двухэтажного дома в конце улицы Ленина. Раздумываю, к кому обратиться со своим, как мне казалось, дерзким предложением о штатном сотрудничестве. Нет, всё-таки я родился везунчиком. В коридоре меня, как будто вышла специально, встречает чуть пополневшая, но всё такая же обаятельная ответственный секретарь газеты Тамара Дмитриевна Николаева.
- Витя, ты что ли?
- Я, Тамара Дмитриевна.
- Что тут делаешь и вообще где ты столько лет пропадал, чёрт этакий? Сколько же тебя не было?
- Семь лет, Тамара Дмитриевна.
- И хоть бы весточку откуда прислал, - погрозила Николаева пальцем. Ну да ладно, пошли ко мне в кабинет и поговорим обо всём не спеша. А то я тут тебе целый допрос устроила.
Тамара Дмитриевна хорошо помнила меня по литературному объединению. Часто поддерживала, когда мы, начинающие "литераторы" обсуждали свои "произведения". Не случайно слово "произведения" ставлю в кавычки. Чаще всего это были глупые, надуманные, далёкие от жизни рассказы или стихи.
- Так где же ты теперь? - продолжала "допрос" Николаева.
- Теперь я в Копейске.
- И что, насовсем?
- Надеюсь, да.
- И чем же занимаешься?
- Ничем.
- Как это?
Пришлось повторить всё то, о чём рассказывал Худякову. Так выходит, ты филолог с высшим образованием, член партии и без работы?
- Так вот получилось.
- Замечательно получилось, Витя. Ой, извини, теперь тебя уже надо называть Виктор.?
- Михайлович.
- Так вот, дорогой Виктор Михайлович, как только тебя угораздило прийти к нам именно сейчас? У нас давно не занята вакансия корреспондента отдела партийной жизни. Сам понимаешь, находится путный журналист, но беспартийный. Приходит партийный, но двух слов связать не может. Тут своя специфика. А у тебя, я помню, когда ты ещё был внештатным корреспондентом, неплохо получалось. Значит так. Если возможно, сегодня же принеси свою трудовую книжку. Утром я её подсуну шефу, сейчас его нет, ну и само собой, на словах расскажу о тебе, поручусь, одним словом. У нас новый редактор. Павлова давно нет.
- Кто же теперь?
- Михаил Григорьевич Бозов. Его перевели из Нязепетровской газеты. Пока осваивается. Но его тоже беспокоит вакансия корреспондента в главном отделе редакции. Уж и горком партии не раз интересовался, чего мы тянем с укреплением отдела. А тут вот ты, как с Луны свалился.
Я вернулся домой, остановились мы у мамы, нашёл свою трудовую книжку и, что есть духу поспешил в редакцию. "Да разве такое возможно? - лихорадочно размышлял я на ходу, чтобы с первого же захода и сразу." Отдав книжку Тамаре Дмитриевне, пообещал завтра в девять утра быть в редакции. Я никак не мог поверить, что уже с завтрашнего дня могу стать штатным корреспондентом одной из наиболее солидных в области газет (она выходила пять раз в неделю, тогда как остальные, кроме областных, были трёхразовыми). Я даже не стал рассказывать своим подробностей моего разговора с ответственным секретарём редакции. Просто сказал, отнёс, мол, документы, а там - не мне решать.
Утром следующего дня, как и было условлено, я сидел в приёмной редактора. Секретарь сказала, что сейчас идёт планёрка, а после неё Михаил Григорьевич примет меня. Где-то через полчаса планёрка кончилась. Из дверей редакторского кабинета плотной толпой вывалили корреспонденты. Увы, ни одного знакомого лица. Каждый из проходивших мимо с любопытством рассматривал меня. А один - высокий, розовощёкий и белокурый хотел было подойти ко мне, но что-то его остановило. "Наверное, обо мне уже шёл разговор на планёрке," - подумалось.
Среди вышедших не было только ответственного секретаря Николаевой. А вот и она возникла в проёме двери кабинета.
- Виктор Михайлович, заходите.
Представив меня редактору, Тамара Дмитриевна покинула кабинет. Бозову на вид можно было дать лет пятьдесят. Среднего роста, подтянут, негустые гладкие волосы зачёсаны назад, обнажая высокий квадратный лоб. В глаза бросилась одна особенность лица Бозова: расстояние между носом и верхней губой было больше, чем у других, может быть, поэтому лицо казалось вытянутым. А ещё - две жёсткие складки от крыльев носа к уголкам губ. В руках редактора была моя трудовая книжка, которую он продолжал рассматривать.
- Так вы, Виктор Михайлович, оказывается, уже сотрудничали с (Михаил Григорьевич несколько замялся) с этой газетой. Видимо он пока ещё не решался сказать "с нашей газетой", поскольку сам всего лишь несколько дней назад стал её сотрудником.
- Если это можно назвать сотрудничеством, был рабочим корреспондентом, членом литературного объединения.
- Ну, не скромничайте. Тут мне уже о вас рассказали. Я внимательно ознакомился с вашей трудовой книжкой. Знаете, мне было приятно узнать что за шесть лет вы прошли путь от автослесаря до директора школы. Не каждому такое по силам. Похвально! Видно, у вас неплохо шли дела в педагогике, а работать хотите в журналистике?
- Хотите честно, Михаил Григорьевич?
- Только так.
- Я ведь и на филологический-то пошёл только потому, чтобы лучше овладеть языком, досконально изучить литературу и тем приблизиться к журналистике.
- А почему не сразу на факультет журналистики?
- В институт я поступал не с аттестатом зрелости об окончании средней школы, а с дипломом специалиста горного техникума. Причём специальность моя никакого отношения к гуманитарным наукам не имела. На журфаке могли бы меня не понять. И потом я всегда придерживался мнения, что на журфак поступают какие-то сверхчеловеки. Бозов рассмеялся.
Полно вам. Я назову сколько угодно выпускников факультетов журналистики, которые совершенно не умеют писать. Этому научиться трудно. Словом так. Сейчас я познакомлю вас с заведующим отделом партийной жизни Юрием Закиевичем Никитиным. С сегодняшнего дня вы приняты в штат редакции с месячные испытательным сроком. Так уж полагается, как бы извиняясь, закончил Бозов.
Юрий Закиевич оказался тем самым высоким, розовощёким мужчиной, который хотел было подойти ко мне, когда я сидел в приёмной редактора. В позе и во всём его поведении было нечто вальяжное. Он производил впечатление человека, который знает себе цену и тому положению, которое занимает. Чувствовалось Никитин удивлён, что человек едва ли не с улицы, о котором в Копейске никто не слыхивал, вдруг оказывается в самом престижном отделе городской газеты.
- В горкоме партии знают, что вы будете работать в редакции?
- Может быть. Буквально вчера я был у первого и сказал ему о своих намерениях попытаться устроиться в газету.
- И что же он?
- Валерий Сергеевич попросил обращаться к нему, если у меня возникнут какие-то проблемы.
Мой ответ ещё больше озадачил Никитина.
- А раньше вы были как-то связаны с "Копейским рабочим"?
Пришлось в мельчайших подробностях рассказывать о моих прежних контактах с газетой. Для Юры, бывшего комсомольского работника, стоило немалого труда пробиться в штат газеты. Вот почему ему было трудно смириться с тем, что так вот запросто можно прийти в редакцию и сразу стать её штатным сотрудником. Для меня и самого это было полнейшей неожиданностью. Правда, в отличии от Никитина у меня за плечами был уже не такой уж маленький багаж жизненного опыта и хоть какие-то крупицы опыта руководящей работы.
После нескольких моих публикаций в газете, не дожидаясь окончания испытательного срока, Бозов принял меня в штат редакции. А в трудовой книжке появилась стартовая отметка о моей журналистской карьере: "Принят литературным сотрудником." Это было в начале мая 1968 года Мне только-только исполнилось тридцать лет. Всё ещё было впереди.
29. Школа журналистского мастерства
В один из первых дней я отправился к Галкиному дому, который располагался на улице Сутягина. Увы! Ни дома, ни сеновала не было. На том месте стояла пятиэтажная хрущёвка. Рядом закладывался ещё один дом. Блоковые пятиэтажные дома назвали хрущёвками в честь первого секретаря компартии СССР Никиты Сергеевича Хрущёва. Теперь о нём говорят и пишут много негативного. Но Никите Сергеевичу надо поставить памятник хотя бы за то, что он выселил людей из бараков и подвалов. В городах и посёлках как грибы росли целые кварталы сборных домов, со всеми удобствами. Хрущёвки и по сей день продолжают служить людям. Правда, изрядно обветшали. Их реконструируют, улучшают планировку и они по-прежнему остаются основным жилищным фондом стран бывшего Советского Союза,
Я постоял в раздумье на том месте, где когда-то была калитка, до которой мы обычно с Щуркой Лаптевым провожали Галю после занятий в танцевальном кружке. Прощание обычно затягивалось. Мы тянули время в надежде, что кто-то из нас с Щуркой уйдёт первым. Такого ни разу не было.
- Ну ладно, ребята, уже поздно, мама заждалась. Я пошла, - говорила Галя и быстрыми шагами направлялась к крыльцу деревянного, рубленного дома. Дойдя до крыльца, оборачивалась, махала ручкой, и исчезала за дверью. Каждый из нас, разумеется, считал, что прощальный знак Галя адресовала именно ему. "Где-то она теперь." Я огляделся вокруг. Уже ничего не напоминало ту улицу Сутягина, которую знал пятнадцать лет тому назад.
А для меня начинался новый этап жизни, новой захватывающей и напряжённой работы. Надо было многому научиться. С удивлением обнаружил, что в редакции только один корреспондент (тогда их называли литрабами, в смысле литературный работник) имел специальное журналистское образование. Толя Говорухин когда увольнялся с морфлота, имел льготу поступить в любое высшее учебное заведение. Он выбрал факультет журналистики Уральского Государственного (УРГУ, г. Свердловск, ныне Екатеринбург). Неплохо окончил его и вот теперь работал корреспондентом промышленного отдела "Копейского рабочего". Шефом его (завотделом) был человек, никакого отношения не имевший к журналистике. Иван Шатула выбился из внештатных корреспондентов. По профессии же он был горным инженером. Но, как ни странно, Толины материалы практически ничем не отличались от того, что давал в газету Шатула.
И тому, и другому писание давалось очень трудно. Бывало зайдёшь в их отдел, и видишь, как они буквально вымучивают материалы. Зачёркивают уже написанное, подолгу смотрят в окно, собираясь с мыслями. Наконец, не выдерживают и идут на перекур.
Иван Шатула почему-то писал не поперёк листа, как все, а вдоль. Строки получались длинные, неровные и это доставляло какие-то неудобства машинистам, которые перепечатывали наши рукописи. Они шутя и всерьёз ругали Ивана за его манеру, но тот продолжал своё.
Толя Говорухин был хорошим теоретиком. Он часами мог рассказывать о газетных жанрах, их отличиях и особенностях, о тонкостях композиции, архитектонике газетной полосы и чёрт ещё о чём. Я прислушивался к словам учёного коллеги и находил в них что-то полезное для себя. Правда, в практике мы пользовались ограниченным числом жанров. Гнали в основном корреспонденции, отчёты, изредка появлялись интервью, зарисовки и ещё реже репортажи.
И тем не менее, мы учились друг у друга. Вообще "Копейский рабочий" стал для меня ничем не заменимой школой. Ни один университет не дал бы того, что я получил в этой газете. Она, выходила пять раз в неделю. То есть мы, литрабы ежедневно должны были насыщать её массой самой разнообразной информации. Иногда требовалось буквально несколько строк, чтобы, как мы говорили, заткнуть дырку на полосе, из-за которой останавливалось всё дело. Сидишь, бьёшься, как рыба об лёд, но нет нигде этих несчастных нескольких строчек "на два пальца".
Новичков почти во всех коллективах принято разыгрывать. Редакция не была исключением. Однажды, когда я весь разрывался в поисках всего лишь нескольких строчек, естественно на партийную тему, кто-то из коллег дал мне номер телефона.
- Это наш внештатник, у него всегда есть какие-то новости. Звони - выручит.
- А как хоть звать-то его? - Лука Афанасьевич. Набираю номер. В трубке - приятный баритон:
- Козлов слушает.
- Лука Афанасьевич, нет ли там у вас какой информации буквально на пару пальцев.
Едва я начал разговор с воображаемым внештатным корреспондентом, мои коллеги попадали, поджимая животы от смеха.
- А кто это звонит? - поинтересовались на противоположном конце провода.
- Виктор Соколов, корреспондент "Копейского рабочего".
- Так вот, Виктор Соколов, во-первых, знаете ли вы куда и кому звоните и что обозначает на пару пальцев?
- Мне сказали, что вы внештатный корреспондент газеты и часто выручаете её, когда нужна какая-то оперативная информация, - начал было объяснять я, но голос в трубке прервал меня.
- Я действительно, как председатель исполкома городского совета часто выступаю на страницах газеты. И всё-таки "на пару пальцев" поищите где-нибудь в другом месте. Вы, наверное, новый человек в редакции, что-то я такой фамилии не слыхал. А ребятам передайте, чтобы знали своим шуткам мэру. До свидания, Виктор Соколов.
Ребята между тем продолжали корчиться от смеха, что меня не на шутку рассердило.
- Разве так поступают с коллегами? - негодовал я, меряя кабинет шагами.
- Да не расстраивайся, Витя. Лука Афанасьевич прекрасно относится к газете. Сам часто выступает на её страницах. Он, конечно же, всё понял правильно.
Позже мы довольно близко познакомились с председателем горисполкома Лукой Козловым. В редакции работал его приёмный сын Валерий Микушин. Это он и надоумил взять информацию у Козлова. Бывая у Валерки, я встречался и с Лукой Афанасьевичем. Мы вспоминали тот случай и смеялись над розыгрышем. Уже выйдя на пенсию, Лука Козлов не порывал с газетой. Бывший боевой офицер начал публиковать свои воспоминания. А Фронтовику было о чём рассказывать.
По этому случаю вспоминаю ещё один розыгрыш. Когда я пришёл на работу в автопредприятие, в наставники мне дали Пашнина. И вот однажды мы с ним разбирали автомобильный двигатель. Сняли головку блока. Обнажилось чрево мотора. Дядя Коля долго смотрел на него. Потом раздумчиво сказал:
- Да-а. Двигателю не хватает компрессии. Придётся добавить. Ты вот что, возьми там в углу бокса ведёрко и шуруй на склад к дяде Лёне. Попроси хотя бы с пол ведёрка компрессии.
Я взял ведёрко и поспешил на склад запчастей.
- Дядя Лёня, нам надо хотя бы с полведёрка компрессии. - Вам, это значит с Пашниным. Так?
- Ну да.
- Так вот, сынок, компрессию в ведре не унесёшь. Она или есть, или её нет. И пощупать её нельзя, потому как компрессия - это по-нашему давление. Усёк? А дядя Коля так шутит со всеми своими учениками. Так что передай ему привет и скажи, чтобы перестал валять дурака.
Придя в бокс, я забросил ведро в дальний угол, где его и взял, и, насупившись, пошёл к разобранному двигателю.
- Ты што, осерчал что ли? - не скрывая усмешки заговорил Пашнин. Да пойми же ты, учиться тоже надо весело. А то я буду тебе долдонить: эту гайку закрути сюда, этот болт выкрути оттуда, тебе же самому скучно будет. Согласен?
Мне ничего не оставалось, как согласиться и быть готовым к новым экспериментам весёлого обучения, * * *
Неимоверная нагрузка по строчкам в "Копейском рабочем" практически не оставляла времени на творческую работу. Мы все писали примерно на одном уровне. Отличались разве что своей литературностью материалы заместителя редактора Владимира Горева. Так ему же не надо было писать в каждый номер. Когда хотел, тогда и писал. К тому же он слыл как бы начинающим писателем. Во всяком случае такое мнение существовало в редакции. Владимир Николаевич, видимо, был приставлен ко мне в качестве куратора, как к самому молодому (по стажу) сотруднику, Он чаще, чем к кому бы то ни было заходил ко мне, в те часы, когда не было Закиевича. Брал первую попавшуюся мою публикацию и начинал разговор.
- Я вот прочитал твой отчёт с партконференции на заводе имени Кирова.
Неужели там все говорили исключительно лозунгами? Или цитатами из последних директив Центрального Комитета партии? Не верю, А если почитать твой отчёт, так получается именно так.
- Но это же партийная конференция. Там такие важные проблемы обсуждались, - пытаюсь объяснить я.
- По-твоему о важных проблемах можно говорить только казённым языком, лишённым всякой живинки? А что, Толстой, Достоевский, Салтыков-Щедрин и прочие о пустяках писали? Но их хочется читать. Ты уверен, что твой отчет прочитает каждый наш подписчик?
- Пожалуй, нет.
- Так зачем тогда ты предлагаешь им такое чтиво?
Признаться, я и сам серьёзно задумывался, об этом. Дело в том, что детской болезнью любого начинающего журналиста остаётся злоупотребление словами иностранного происхождения. Ну, надо же как-то показать свою эрудицию! Однако как мы много при этом теряем. Приведу простенький пример, который я построил искусственно, но он в достаточной мере показывает нецелесообразность излишнего использования иностранных слов. Можно написать так: "Не достигнув консенсуса, они аннулировали контракт". А можно так: "Не договорившись, они разорвали договор". Первую фразу поймут единицы, вторую - все.
К сожалению, желание подменить живой русский язык суррогатом иноземной лексики остаётся и в наши дни (эти строки пишутся в 2005 году). Когда я спросил у одной из начинающих журналисток, почему она старается объясниться с читателем с помощью иностранных слов, а не на его родном языке, она на полном серьёзе ответила, мол, наша, журналистов задача, научить читателя изъясняться на высококультурном, современном языке. Что тут скажешь?
В наше время (я буду часто делать сравнения между временем нашим, то советским и непонятно каким нынешним) практически все средства информации принадлежали партии коммунистов. Если даже это была профсоюзная, комсомольская или пионерская газета, она всё равно была партийной. Так вот в наше время Компартия называла средства информации своим рупором. Так оно и было. А чтобы рупор работал исправно, надо было постоянно заботиться о тех, кто и дудит в этот рупор.
Для них в то время выходил прекрасный журнал. Он так и назывался "Журналист". Тому, кто исправно и вдумчиво его читал, можно было не поступать на факультет журналистики. Да и где набраться факультетов на всех желающих. На весь Урал и огромную часть Сибири был единственный факультет журналистики в Уральском Госуниверситете. Лично я свой первый профессиональный университет прошёл по "Журналисту" и многому при этой научился. Для тех, кто не готовился стать профессиональным газетчиком, выпускался журнал "Рабоче-крестьянский корреспондент". Замечательное пособие для тех, кто хотел освоить азы журналистского ремесла.
И всё же основной и наилучшей школой журналистского ремесла была практическая работа. Я недолго засиделся в литрабах отдела партийной жизни. Как только освободилось место заведующего отделом писем, меня направили туда.
До сих пор придерживаюсь мнения, для начинающего журналиста нет лучше отдела. Сюда стекается огромное количество самой разнообразной информации, приходит множество людей с обычными и самыми невероятными просьбами и жалобам. И во всё надо вникнуть, всем помочь. И, похоже, мне это удавалось. Но меня такая работа мало устраивала. Она буквально приковывала к столу. Редко-редко приходилось выбираться за стены редакции, разве что только для проверки каких-то фактов, поступивших в редакцию с очередной жалобой. Меня же больше вдохновляло живое общение с людьми. Вот почему, когда ушёл из редакции заведующий отделом культуры и спорта Миша Кислянский, я уговорил Бозова перевести меня туда. К тому же отдел курировал и школьное образование, что мне было особенно близко. Михаил Григорьевич согласился с моими доводами и дал приказ на перевод.
Миша Кислянский оказался родом из Аккермана. Но тогда название города мне ни о чем не говорило. И, конечно же, я не мог предположить, что всего лишь через три года этот город буквально пленит меня и отобьет всякую охоту к новым переездам. Даже после окончания высшей партийной школы, когда мне предлагали остаться в Киеве, я не согласился.
Правда Кислянский был иного мнения о своём родном городе (теперь он называется Белгород-Днестровский). Узнав о моём отъезде, он удивлённо пожал плечами:
- Фи, это же заштатный одноэтажный городишко, что ты там найдёшь для себя?
Ах, Миша-Миша, разве этажи составляют суть любого города. В древнем Риме тоже не было небоскрёбов. А Аккерман едва ли не ровесник Рима.
В отделе культуры я чувствовал себя как рыба в воде. Общение с учителями, посещение библиотек, всевозможных выставок, спортивных состязаний. В Копейске традиционно проводились турниры по боксу на приз дважды Героя Советского Союза - земляка Хохрякова. Он собирал довольно именитых бойцов из многих областей России и автономных республик. Я, как заправский спортивный комментатор, вёл репортажи с этих состязаний. Ринг устанавливали обычно на сцене Дворца культуры угольщиков. На той самой сцене, на которой мы с Галей и другими воспитанниками танцевального кружка, отплясывали "Молдавеняску" и другие танцы.
Мне показалось, что во Дворце ничего не изменилось с того времени. Те же кресла, обитые бархатом, тот же тяжёлый плюшевый занавес, кулисы. Всё мне здесь напоминало о ней.
И в отделе культуры я задержался недолго. Заведующего промышленного отдела Ивана Шатулу "засватали" редактором газеты тоже шахтёрского города Коркино. Мы помогли ему погрузить вещи на машину. Особенно пришлось попотеть с неимоверно тяжёлым старинным пианино. О возрасте инструмента свидетельствовали два медных подсвечника на передней панели. Похоже, на нём музицировали ещё в те времена, когда не было электричества.
После погрузки, как водится, собрались в совершенно пустой квартире. На единственном, видавшем виды кухонном столе, который хозяева даже не стали перевозить на новое место, нехитрая закуска, пара бутылок водки. Много говорили, шутили. Когда возникла небольшая пауза, Шатула обратился ко мне:
- А ты, Витя, готовься на моё место. Место очень хорошее, с него уходят только на повышение. Давно замечено.
- С чего ты взял, Иван Савельевич? (Шатула был старше нас и мы его называли по отчеству)
- Прежде чем отпустить меня на редакторство, Бозов потребовал, чтобы я нашёл себе замену. А чего её искать? Вон Соколов. Он уже все отделы прошёл, кроме промышленного. Надо, чтобы он восполнил этот недостаток. А что он с тобой ещё не говорил на эту тему?
- Нет.
- Значит в горкоме партии консультируется. Ты же знаешь, без мнения ГК не может быть никаких перемещений или замен. Ну жди, завтра наверняка всё прояснится
И оно действительно прояснилось. В понедельник, после окончания планёрки Бозов попросил меня остаться.
- Ну как проводили Ивана Савельевича?
- Думаю, он остался доволен.
- После нашей запарки ему работа в "Коркинском рабочем" покажется курортом, - продолжал Михаил Григорьевич. - Выходит три раза в неделю, а штат почти такой же как у нас. Ну, там разница на одного человека. Догадываетесь за чем я вас остановил?
- Пожалуй.
- Ну, тем лучше. В горкоме одобряют вашу кандидатуру. Так что принимай те хозяйство Шатулы.
Легко сказать, принимайте. "Хозяйство Шатулы", а это более десятка шахт, протянувшихся на север на десятки километров, обслуживающие их предприятия, заводы, транспорт. Вообще в Копейске, кажется, ничего нет кроме промышленности, и нетрудно себе представить какой объём работы приходился на промышленный отдел газеты. На счастье, в своё время я закончил горный техникум и мне не надо было постигать шахтное дело с азов.
Первым, с чего я решил начать, - объехать все шахты и лично познакомиться с их директорами, секретарями парткомов, которые действовали на всех добывающих предприятиях. С детства у меня было какое-то трепетное отношение к большому начальству. Видимо это передалось с крестьянскими генами моих предков. Крестьяне всегда ждали от начальства какого-то подвоха и старались подальше держаться от него. А тут мне предстояло уверенно и смело входить в кабинеты директоров шахт, крупных заводов, этих генералов производства. Именно уверенно, робость совершенно исключалась. Впечатление на высокого начальника должно быть произведено сразу и навсегда. Тем более я действовал не просто от имени редакции, хотя и весьма авторитетной газеты. За мной стояли городской комитет партии и городской совет народных депутатов, Я был их посланником, доверенным лицом.
Посещение шахт начал с самой дальней "Октябрьской" и так, одна за другой дошёл до "Северной". Бывая на угледобывающих предприятиях, непременно знакомился с секретарями парткомов. В дальнейшем мне это значительно облегчило работу. На каждой шахте, конечно не без помощи партийных секретарей создал рабкоровские посты. Решением парткомов одному двум коммунистам поручалось регулярно информировать меня по телефону о всех, хоть сколько-нибудь значительных событиях, происходящих в горняцких коллективах. Мне оставалось работать над крупными материалами, а всю мелочевку поставляли рабкоры.
Некоторые из них стали постоянными авторами газеты. И сейчас, по прошествии тридцати лет помню Мишу Круглякова, Василия Голощапова, Василия Черных и многих других, на кого я мог положиться, как на самого себя. Им можно было заказать материал на любую тему и быть уверенным - не подведут.
Моё назначение руководителем промышленного отдела несколько осложнили отношения с Толей Говорухиным, единственным сотрудником с дипломом журналиста. Как корреспондент отдела, тем более со стажем, не сравнимым с моим, он вправе был претендовать на первую роль. В первый же день, едва я переступил порог кабинета, мы откровенно поговорили с Толей. Он прекрасно понимал, что все кадровые перестановки - дело городского комитета партии. И тут уже ничего нельзя было поделать.
- На тебя, Витя, я конечно же не обижаюсь. Ты вполне заслуживаешь положения и повыше. Ну, а мне беспартийному журналисту, наверняка, никакого хода не будет. И кому нужен мой опыт, мой красный диплом? Между прочим, после университета я работал в "Магнитогорском рабочем", а это не чета нашей газете. Та газета выходит форматом "Правды" и каждый день. Солидно, не правда ли? Я бы и сейчас там работал, да старики вытащили сюда. Я у них единственный сын, на кого им ещё опереться? Наверное, так и придётся прозябать на должности литраба до самой пенсии.
- А чего бы тебе не вступить в партию?
- Чего-о-о? - удивлённо взметнул брови Говорухин. - Ты знаешь, что существует негласная разнарядка на приём в ряды КПСС интеллигентов, вроде меня? Партия-то у нас какая? Рабоче-крестьянская. Вот их и принимают в первую голову. Более того, даже агитируют. Моего родственника передового токаря-многостаночника буквально затащили в партию. А я - всего лишь прослойка. Ведь слово-то какое унизительное придумали для интеллигенции "про-слой-ка". Что ты с неё возьмёшь? Без прослойки вообще можно обойтись.
Ну, а если по-честному, я не приемлю устав, партии. По нему получается, только ты всем должен: партии, государству, обществу, семье, наконец. А тебе - никто. Так что, Витя, работай спокойно, не казни себя и не обращай внимание на брюзжание старика Говорухина. "Старику" едва перевалило за тридцать.
Мне же действительно ничего не оставалось делать, как работать, работать и работать и уж никак не спокойно.
30. Женя
В году семидесятом мой младший брат Владимир женился на Галине Самаровой - дочери потомственного горняка Василия Самарова. Поскольку дом сватов был попросторней, свадьбу решили сыграть у них. Собрались самые близкие люди. Среди гостей со стороны невесты я обратил внимание на сравнительно молодого русоволосого человека с широким чисто русским лицом и в модных по тем временам очках. Заметил, что и он ко мне присматривается. Хорошо выпив и вдоволь накричавшись "Горько", вышли покурить во двор. Долго молча попыхивали сигаретами. Тогда без табака я и полчаса не мог обойтись, поэтому после долгого застолья затягивался с особым наслаждением. Даже и говорить ни о чём не хотелось. Первым нарушил молчание, как потом выяснилось, муж родной сестры невесты - Евгений Лёгких.
- Вы работаете.
- Ну зачем так официально, мы же теперь, как будто, родня, - бестактно перебил я своего нового родственника.
- Ну мы же ещё не знакомы.
- Да и правда, - рассмеялся я. - Как же можно начинать разговор с человеком на ты, не зная его? Вы, конечно, правы. И всё же давайте на ты. Заодно представлюсь. Я старший брат жениха. Зовут Виктор.
- Я знаю. Знаю и то, что вы, то есть ты работаешь в редакции. Вашу газету выписываю много лет и читаю всё подряд. Конечно, и твои статьи. Давно собирался зайти в редакцию, да всё как-то не соберусь. Думаю, и без моих проблем корреспондентам есть чем заниматься.
- А что за проблемы?
На более близком расстоянии я рассмотрел на лице Евгения синеватые крапинки, будто татуировка.
- Проблема? А ты посмотри внимательно на моё лицо. Ничего не замечаешь?
- Я заметил, но посчитал, что такое может быть и от природы.
- Не знаю, но у меня другая причина. Я подорвался в шахте на заряде, который сам же и устанавливал. Вот и очки - тоже последствия той аварии. Зрение было потеряно полностью. Немного удалось восстановить, но нормально видеть я уже никогда не буду.
Он нервно растёр каблуком окурок. Помолчали.
- В общем, инвалид, пенсионер. А в редакцию собирался зайти с жалобой. Мне неправильно начислили пенсию.
По рассказам Евгения, комиссия не учла каких-то обстоятельств и назначила ему пенсию меньше, чем полагалось.
Лёгких работал взрывником на шахте. Его делом было пробурить несколько глубоких отверстий в цельном пласте угля, заложить в них специальные патроны и рвануть. Угол откалывался и его спокойно можно было обычной лопатой перебрасывать на ленточный конвейер В тот роковой день почему-то взорвались не все патроны. А когда Евгений решил проверить, в чём дело, они неожиданно сдетонировали. Угольная крошка ударила в незащищённое лицо с такой силой, что горняк тут же потерял сознание, очнулся уже на поверхности. Слышались приглушённые голоса, будто разговаривали где-то за стеной. Над ним склонялись чьи-то лица, но он не мог их разглядеть.
- Где я? - прохрипел Евгений и не узнал собственного голоса.
- Лежи, лежи, дорогой. Ты в больнице, и теперь тебе ничего не грозит.
- Но я не вижу, с кем говорю?
- И это скоро пройдёт. Успокойся пожалуйста и постарайся заснуть.
Контузия отступала медленно. Надежды на полное восстановление зрения не оставалось. Мы договорились, что встретимся после свадьбы со всеми документами, заключениями врачей и всё обдумаем вместе. Обменялись с Женей телефонами, адресами. Оказалось, Лёгкие живут в одной из пятиэтажек, выходящей окнами на городскую автостанцию, в самом центре.
Женя познакомил меня со своей женой Надей и мне показалось, что я давно где-то её уже видел. Сидел за столом и всё вспоминал. "Ну конечно же, видел эту миловидную черноглазую брюнетку в дни своей юности на танцевальной площадке посёлка "Силовая".
Мы подружились семьями, и редкий выходной день или праздник не виделись друг с другом. Наши дети - мой Славик и Алёнка Лёгких тоже стали друзьями.
Женя оказался прекрасным собеседником. Он собирал редкие книги. У него были почти все шедевры мировой литературы (тогда на них шла подписка). И, конечно же, Лёгких не только собирал, но и с увлечением читал книги. Наши разговоры на литературные темы были бесконечны. Иногда они перерастали в жаркие споры, но это нас не отдаляло друг от друга. Женя стал в те годы едва ли не единственным моим другом, с которым никогда не было скучно.
Мои старые друзья - Шура Лаптев и Толя Пашков к тому времени отошли от каких бы то ни было общественных дел. Работали и пили. Пили и работали. Ни один из них даже не попытался встретиться со мной. Я наводил о них справки через наших общих знакомых. И всякий раз слышал: "Запиваются".
А Женя вскоре поступил на работу. Дети подрастали и зарплаты Нади уже не хватало. Его взяли вахтёром на мясокомбинат. По тем, не очень сытым временам, места лучше не придумаешь.
Женя оказался в чуждом, непонятном ему мире. В шахте всё было просто. Всей бригадой наваливались на грудь забоя: сверлили, взрывали, крепили кровлю (над головой висело пол километра земных пород, а природа, как известно, не терпит пустоты), грузили уголь на конвейер. На комбинате - всё иначе. Тут каждый сам по себе и каждый норовит пронести через проходную кусок пожирнее.
Когда Лёгких устраивался на комбинат, его предупредили в отделе кадров. Пропуск через проходную рабочих с ворованным мясом или колбасами расценивается, как пособничество, сговор с расхитителями. Дело - уголовное, обычно заканчивается судом и конфискацией имущества.
На первых порах Женя безупречно выполнял свои обязанности вахтёра. На комбинате все знали, что в его смену не пронесёшь через проходную и малого кусочка мяса. Такой порядок пришёлся не по душе не только несунам, но и коллегам Жени, таким же, как и он, вахтёрам. Они убеждали его, что не может быть такого, чтобы человек, целый день разделывая туши, не срезал бы и не унёс домой кусочек мяса. Мол, начальство машинами вывозит и никто его не проверяет. Наверное, Женю сумели убедить. И хотя он прекрасно знал все потайные места под одеждой рабочих, куда прячут ворованную продукцию, он иногда их "не замечал". В награду и ему что-то перепадало. С пустыми руками домой не возвращался.
Однажды, очевидно перед праздниками, когда через проходную шли более обычного гружёные несуны, у Жени собрался приличный мешок их откупных "подарков". Ночная смена близилась к концу. Теперь уже точно никто не нагрянет с проверкой поста. Но именно в этот предрассветный час и свалились на проходную обехеэсники (была в милиции такая специальная служба по борьбе с хищениями социалистической собственности - ОБХСС). Налёт был таким неожиданным, что Лёгких даже не успел спрятать мешочек с мясом.
Обнаружив незаконно присвоенные продукты, проверяющие решили более тщательнее осмотреть помещение вахты, не припрятано ли что-то ещё где-то рядом. Они на миг оставили Женю одного, и тут прогремел выстрел. Вставив ствол ружья в рот, Женя нажал курок. Чисто мужской способ сведения счётов с жизнью. Способ настоящих мужчин.
Именно так покончил с собой знаменитый на весь мир американский писатель, лауреат Нобелевской премии Хемингуэй. У него было всё: слава, деньги, прекрасный дом (Дом Волка), который он построил сам. Но в один момент Хэм понял, что жизнь начала терять смысл.
Таким же способом ушёл из жизни друг моего детства Аркашка Елпанов. Наша дружба не была постоянной. Мы находили друг друга тогда, когда один из нас очень нуждался в другом. Мы оба по складу были авантюристами, что роднило нас. Вот один только случай. Мой отец был на заработках в какой-то отдаленной деревне. Мне нужно было к нему съездить. Но как? Автобусы туда не ходили. У Аркашки был велосипед.
- Давай съездим к отцу на твоём велосипеде? - предложил я приятелю. Тот не колеблясь согласился:
- Только с одним условием: педали будешь крутить ты, а я за пассажира.
- Согласен.
Ранним утром выехали из Копейска. Елпанов предусмотрительно привязал к багажнику подушку. Никакого другого снаряжения, даже куска хлеба мы с собой не взяли. А ехать пришлось, как выяснилось позже, больше шестидесяти километров. Передвигаться большей частью пришлось просёлочными дорогами. И, если бы спустило колесо, порвалась цепь или случилась какая другая поломка, сидеть бы нам в чистом поле или лесу и ни одна душа не помогла бы нам. Однако мы были подростками рисковыми и ни о чём не думали. К обеду уже были на месте
Что же случилось с Аркадием? Я жил уже вдали от города своего детства, когда из письма от родственников узнал о трагической кончине Елпанова. А случилось следующее. Кто-то из родственников обвинил Аркадия в том, будто бы он домогался своей племянницы. Чтобы снять с себя груз этого чудовищного обвинения, Аркадий не нашёл ничего лучшего, как покончить с собой.
Я много размышлял о том, что же подтолкнуло Женю к такому страшному концу. Он очень любил свою семью: жену Надю, дочь Алёнку, сына Павла. Жили они в благоустроенной трёхкомнатной квартире, в центре города. И вообще, казалось, семья ни в чём не испытывает недостатка. И вдруг, случись суд, всё э это благополучие могло быть перечёркнуто. Имущество бы конфисковали, его заточили в тюрьму, и семья оказалась бы ни с чем. Не мог Женя такого допустить. И в качестве платы за благополучие семьи выбрал свою жизнь. Суда не было, а семья осиротела. В один из приездов в Копейск я навестил Лёгких. Застал только Надю и старика Самарова - её деда. После кончины жены, теперь он жил у дочери. Мы сидели в светлом, уютном зале, где не раз в былые времена отмечали праздники, дни рождения. Здесь всё напоминало о Жене. Вот и книжный шкаф с редкими изданиями, которые так любил Лёгких. Теперь их, наверное, никто не касается. Дети выросли и живут своими семьями отдельно. Павел, тот вообще уехал куда-то в южные края и дома бывает редким гостем.
Резко сдал и старик Самаров - человек довольно оригинальный. Он всегда был замкнут и молчалив. Но, когда хорошо выпивал, его прорывало. Он пускался в длинные рассуждения о "Системе", то бишь о власти. Я не знаю, когда и чем так насолила ему советская власть, что он не переносил её органически. Скорее всего когда-то Самаровых раскулачили и выслали. Уроженцы Вологодской области они вдруг оказываются в Копейске.
Так вот подвыпивший Самаров-старший мог ночь напролёт поносить "Систему". Из его многочасовых монологов понять можно было только ругательства и слово "Система", в адрес которой и отпускались матерные слова.
Старик только на минуту показался в дверях зала, где мы сидели, молча кивнул, но к столу не подошёл.
- Как он теперь? - спросил я у Нади.
- Сейчас он не пьёт, значит и все разговоры о системе прекратились. Целыми. днями сидит в комнате, дальше балкона никуда не выходит.
Я покидал уютную квартиру Лёгких с камнем на сердце. Была прекрасная, дружная семья. И вдруг тот нелепейший случай, который всё перечеркнул, всё разрушил. Что наша жизнь?
31. Капрабовы дети
"Капрабом" мы называли свою газету "Копейский рабочий". С таким же названием выходила и стенная газета с подзаголовком "Вечернее приложение к "Копейскому рабочему". Обычно она выпускалась в дни рождений того или иного сотрудника редакции. У меня до сих пор хранятся два выпуска, посвящённые моему дню рождения.
"Копейский рабочий", как говорили тогда, служил кузницей кадров для всей области. Когда Иван Шатула говорил, что место заведующего промышленным отделом счастливое и с него уходят только на повышение, он не лукавил. До него отделом руководил Логачов. Его пригласили собственным корреспондентом одной из крупнейших в то время центральных газет "Труд". Юра (в имени могу ошибиться) обслуживал, если можно так выразиться, несколько областей Южного и Среднего Урала.
С ним я познакомился ещё в годы своей юности, когда впервые принёс в редакцию какой-то рассказ. Юра тогда руководил литературным объединением при редакции. Он дотошно разобрал моё "произведение", нашёл в нём сильные и слабые стороны и пригласил к участию в работе литобъединения. Рассказ с некоторой правкой был опубликован. Какое я испытал удивление и восторг, когда моя сноха (жена старшего брата) Валентина принесла мне домой гранки с текстом рассказа. Валя работала в типографии. Я должен был вычитать уже набранный текст и дать согласие на его публикацию. С душевным трепетом вычитал гранки. Типографский текст воспринимается иначе, чем рукописный. К тому же по нему прошлась рука опытного журналиста. Рассказ не показался таким уж наивным, как я его воспринимал прежде. Ставлю подпись под текстом, мол, согласен к публикации. На следующий день сноха принесла газету с моим "творением", под которым стояло: "В. Соколов, член литературного объединения".
Надо ли говорить, что испытал я тогда? Я вырос в собственных глазах. Да и в семье взглянули на меня как-то иначе. "Это же надо, наш Витька печатается в газете"! Хотелось тут же сесть и приняться за новую работу, но как назло ничего не приходило в голову. Ведь куда было проще взять из окружающей жизни, которая по своему драматизму и комизму несомненно богаче любо го художественного вымысла. Но этого я тогда ещё не понимал.
Но наш рассказ сейчас не об этом. Мы говорили о воспитанниках "Копейского рабочего". Здесь начинался творческий путь довольно известного, во всяком случае на Урале, писателя Владимира Рублёва. Его роман "Семья" был хорошо воспринят читающей публикой. Володя подарил мне книжку со своим автографом. Потом была издана книжка "Крепость не сдаётся" о революционном прошлом города Копейска и копейчан, написанная в соавторстве с местным краеведом Яковом Порохиным. Невысокого роста, плотный, на пол головы лысый, Володя всегда неожиданно появлялся в редакции (к тому времени он уже не работал в её штате) и сразу привлекал к себе всеобщее внимание. Он сыпал шутками, рассказывал анекдоты, которые знал "от Ромула до наших дней".
Помню только один из них.
Лойша, Мойша и Хойша решили бежать из Советского Союза в Париж. Им говорят: "Вам тогда придётся сменить свои имена на французские. Лойша будет Луи, Мойша - Муи . Вдруг вскакивает Хойша и кричит: "А я не поеду!"
"Копейский рабочий" вырастил нескольких редакторов для других газет области, корреспондентов для областных газет. Вскоре после отъезда Ивана Шатулы направили редактором "Еманжелинского рабочего" Юрия Никитина. Впоследствии он работал в секторе по делам печати областного комитета партии.
Володя Мамонов - литературный сотрудник отдела культуры стал профессором истории. Росли и наши внештатные авторы. В числе моих активистов был Михаил Калинин. Он окончил педагогический институт, затем философский факультет и стал ректором одного из Челябинских вузов.
Кадры редакции постоянно обновлялись. Взамен тех, кто уходил на повышение, принимались новые, в основном из числа внештатных корреспондентов. Павел Саклаков - рабочий машиностроительного завода имени Кирова долгое время сотрудничал с газетой, как внештатный фотокорреспондент. Потом его взяли на эту же должность, но уже в штат. А через короткое время - он уже работал корреспондентом промышленного отдела. Заведующим стал таки беспартийный Толя Говорухин, на что он никак не рассчитывал.
Саклаков во всех отношениях был парнем талантливым. Делал великолепные снимки. В моем архиве хранится, я бы сказал, историческая фотография. На ней - панорама грандиозного митинга на центральной площади Копейска, посвященного столетию вождя мировой революции Владимира Ульянова (Ленина). Море людей, но отчётливо можно различить мельчайшие детали. В этой многотысячной толпе я нашёл себя. Чтобы выполнить панорамную съёмку, Пашке пришлось взобраться на крышу трёхэтажного дома, что стоял на углу площади.
Уже после моего отъезда Павла Саклакова пригласили на работу в областную газету "Челябинский рабочий". Там он и погиб при загадочных обстоятельствах. Как-то его направили в самый отдалённый в области город Ашу, который стоит в горах на границе с Башкирией, по какому-то щекотливому делу. Через несколько дней Павла нашли мёртвым в гостиничном номере. Замолчал наш звонкоголосый соловей. Паша великолепно исполнял цыганские песни в манере Николая Сличенко. Гибель его так и осталась тайной.
После отъезда Юрия Никитина в Еманжелинск мне предложили вновь вернуться в отдел партийной жизни, но теперь уже в качестве заведующего. А литрабом в отдел пришёл Валерий Микушин. Он отслужил в армии, поступил на факультет журналистики. Высокий, обаятельный, обладающий тонким чувством юмора, он пользовался уважением в коллективе, и, как поговаривали, подавал большие надежды. Действительно, вскоре Валеру взяли в областную газету.
Журналисты "Копейского рабочего" представляли исключительно сильный пол. Ни одной женщины. И вот как-то на очередной планёрке шеф представил нам выпускницу дневного отделения журналистики Нину Наильскую. Ей поручили отдел писем. И, сколько помню, она тихо сидела в своём кабинете, заваленная грудой жалоб и произведениями графоманов. Мужской компании, а мы все были женатыми людьми, Нина сторонилась.
Напряженку будних дней мы скрашивали коллективными обедами. Заранее договаривались, в какой ресторан, столовую или пельменную идём сегодня. Каждый день они менялись. Теперь, наверное, это ни о чём не говорит, но в то время за один рубль можно было заказать вполне приличный обед из трёх блюд. А если добавить ещё копеек тридцать, дадут и пиво. Меню в рабочих столовых в те времена (начало семидесятых) были скудноваты. Обязательными два дня каждой недели объявлялись рыбными. Обилие рыбных блюд в злачных заведениях объяснялось отнюдь не заботой советского правительства о здоровой пище народа. Огромная, сказочно богатая страна не могла прокормить свой народ. Все деньги, полученные от продажи нефти, алмазов, золота и других природных ископаемых, шли на неизмеримое никакими разумными масштабами производства оружия, в том числе и ядерного. Пожалуй не меньше тратилось и на содержание коммунистических и левых режимов по всему свету. И только какие-то крохи этих несметных богатств оставались на нужды людей внутри страны.
Многие забыли вкус колбасы, её просто не было в свободной продаже. И тогда не колбасу возили людям, а людей к колбасе. Каждый день со всех окрестностей Москвы в столицу устремлялись "колбасные" электрички. Первопристольная в любое время снабжалась довольно прилично. Пассажиры "колбасных" электричек прекрасно ориентировались, где иногда будут "давать" колбасу и с утра выстраивались в длинные очереди. И это в то время, когда до построения коммунизма в стране оставалось всего несколько лет.
Не лишённый авантюризма первый секретарь Центрального Комитета партии Никита Хрущёв в начале шестидесятых пообещал построить коммунизм в СССР к 1980 году. С этого момента должен был вступить в действие самый авантюристический и утопический принцип: "От каждого по способности, каждому по потребности". По этому принципу жила лишь партийная верхушка, для которой были созданы специальные распределители продуктов и товаров по ценам, значительно ниже рыночных. А все бытовые услуги, лечение и оздоровление предоставлялись партийным функционерам из высших эшелонов власти бесплатно. Вот за такой коммунизм были положены десятки миллионов человеческих жизней. Ещё больше исковеркано людских судеб. Но, оболваненные лживой большевистской пропагандой, к которой приложил руку и автор этих строк, люди продолжали верить "в светлое будущее всего человечества". Не лично своего благополучия, а именно всего человечества.
По своей античеловечности коммунистический режим без натяжки можно сравнивать с фашизмом, где тоже каждому обещали в полном достатке не только хлеба, но и масла к нему. Вся история коммунизма замешана на чудовищной эксплуатации народа, который был лишён всякого права на сопротивление. Но как возмутились наши партийные вожди, когда американский президент Рейган во время своего визита в Европу назвал Советский Союз империей зла. Пройдёт ещё два десятилетия и последняя в мире империя в одночасье развалится как глиняный Колосс.
После окончания работы, особенно в зимнее время, мы забегали в баню. Она располагалась в нескольких метрах от редакции, через улицу. В бане продавали красное вино на разлив. Мы заказывали по стакану, не больше, и, устроившись за высоким столиком, обсуждали итоги прожитого дня.
Как-то, заглянув в отдел культуры, я увидел сидящим за столом незнакомого молодого человека. Он поднялся при виде меня, невысокий, крепко сбитый, круглолицый. Первое, что сразу же заметил - добрые, умные глаза.
- Виктор Чигинцев, - представился молодой человек.
- Кажется, вашу фамилию я уже встречал в нашей газете.
- Да, иногда печатаюсь. Может поэтому и пригласили к сотрудничеству. Детство Виктора прошло в деревне. Может быть поэтому он удивительно тонко чувствовал природу. Природа присутствовала в его ранних, рассказах и некоторых газетных материалах. Саклаков, у которого на каждого из нас были припасены какие-то клички (он их называл иначе: псевдонимами) нарёк Чигинцева Виталием Бианки, именем известного русского писателя, прославившегося именно своими рассказами о природе. Паша не ошибся. Я и теперь получаю газету "Копейский рабочий", находясь в трёх тысячах километров от Копейска в другом государстве. Мои родственники, собираясь на отдых к нам на юг, захватывают все сохранившиеся экземпляры газеты и везут мне. Лучшего подарка не надо.
Получив кипу газет, спешно их перелистываю в поисках материалов, написанных Виктором Чигинцевым. Он единственный, кто остался верным газете с начала семидесятых годов. Читать газетные публикации Чигинцева - для меня наслаждение. Прекрасное чувство языка. Живого, естественного.
В "Копейском рабочем" не раз неожиданно появлялся и так же неожиданно и, исчезал Сергей Мигуля. Наверняка он был литературно одарённым парнем, но в рутинной редакционной работе ему как раз и не хватало возможности заняться литературой. Сергею быстро наскучивала работа по сбору и обработке, как ему казалось, никому не интересной информации, и он исчезал. Работал, где придётся. Однажды в холодную зимнюю пору (прямо по Некрасову) Мигуля забежал в редакцию. В наших кабинетах было тепло и уютно.
- Вы никогда не оцените этого, - попенял Сергей, - не поработав на открытом воздухе, когда инструмент от мороза прилипает к рукам.
Тогда он работал электромонтёром связи. В любую непогодь могли послать для устранения аварии на линии телефонной связи.
Прошло несколько лет. Я уже работал в "Советском Приднестровье" на Одесщине. Как-то сбегая со второго этажа, буквально лицом к лицу столкнулся с Мигулей.
- Сергей?
- Ну да.
- Как ты здесь оказался и вообще что здесь делаешь?
- Приехал устраиваться на работу. Тебя же взяли, почему бы и мне не попытаться. Слушай, Виктор, тебя, наверное, теперь все по батюшке величают, сделай вид что меня не знаешь. В протекции не нуждаюсь. Возьмут-возьмут. Не возьмут, так это же не единственная газета в Одесской области. Договорились?
- Смотри, а то бы я мог замолвить слово за тебя.
- Нет. Не надо.
Мигулю взяли в штат. Здесь он познакомился с молоденькой начинающей журналисткой Наташей Вышедской. Через короткое время они стали супругами. Сергей оставался всё тем же непоседливым, не терпящим однообразия человеком, Недолго задержался он и в "Советском Приднестровье". Они уехали с Натальей сначала в Татарбунары, потом в Сарату, снова вернулись в Белгород-Днестровский. У молодой четы появился сын, которого назвали Максимом. Но что-то не ладилось в молодой семье. Неожиданно Сергей уезжает в Молдавию. Больше мы с ним не виделись. А Наташа Мигуля в последствии - Кечина станет редактором газеты "Советское Приднестровье".
32. Толя
Толя умирал. Его жена Валентина и мама выхлопотали отдельную палату в городской больнице, где он находился вот уже несколько месяцев. Она представляла собой крохотную комнатку, где едва помещались две кровати и тумбочка. На одной кровати лежал Толя, на другой поочерёдно дежурили мы - близкие родственники. А мама и Валентина оставались здесь и на ночь.
Я обычно заходил к брату после работы и, если он не спал, подолгу с ним беседовал. Как-то по пути в палату в коридоре меня перехватила нянечка.
- Сегодня ночью Толя лаял. Видно немного деньков осталось ему на этом свете, - сообщила озабоченная женщина. - Но сегодня он чувствует себя как будто полегче.
Я застал Толю сидящим на кровати. Увидев меня, он улыбнулся, но глаза его были необыкновенно грустными.
- Давно жду тебя. Садись на мою кровать, - пригласил Толя. - Я никому об этом ещё не рассказывал, но тебе расскажу, - полушёпотом сообщил брат. - Сегодня ночью я видел отца.
- Но он же уже три года назад умер.
В этом-го и всё чудо. Я видел его, вот как тебя и даже разговаривал с ним. Правда нас разделяла широкая речка и мы были на разных её берегах.
- Расскажи, как что было?
- Не знаю, как я оказался на берегу речки. И вижу, напротив меня стоит папка. Он машет рукой и велит перейти на его берег. Недалеко был мостик, и я пошёл к нему, чтобы перейти его. И вдруг на моём пути встали черти. Они похожи на чёрных собак, только с рожками и длинными хвостами. Раз они похожи на собак, я начал на них лаять. Думаю, они так-то меня, лучше поймут и пропустят к отцу. Они окрысились на меня, а отец куда-то исчез. Ты никому об этом не рассказывай, а то подумают, что я схожу с ума.
Я пообещал, но когда мне на смену пришла мама, чтобы остаться у больного сына на ночь, я вывел её в коридор и коротко передал Толин сон.
- Видно, отец зовёт его к себе, - горько вздохнула мама.
А Толю с того дня будто подменили. Обычно общительный и покладистый, он вдруг с несвойственной ему твёрдостью, попросил увезти его домой. Мама пыталась противиться:
- Тут же круглые сутки врачи, нянечки, лекарства, уколы.
- Мама, неужели ты не понимаешь, что этот Козаков (главврач) уже залечил меня. Никакого толку больше не будет. Я хочу домой. Неужели вам не хочется, чтобы я постоянно был с вами?
Последний довод окончательно убедил маму и Валентину. В больнице ещё с детских лет на коняшке работал сводный мамин брат, самый младший из Чугаевской семьи. В раннем возрасте, оставшись без родителей, Андрейка как-то прибился к больнице, и с тех пор бессменно обслуживал еена своей лошадке: подвозил продукты, уголь и всё, что требовалось для работы лечебного учреждения. Одно время он даже возил на легковых саночках главного врача. Машин тогда практически не было и большое начальство раскатывало на санках, а летом на легких рессорных колясках, называемых почему-то фаетонами. Однажды, когда я был ещё подростком, дядя Андрей по делам заехал к нам на улицу Бойко. А, может, он просто хотел похвастаться перед своей та. старшей сестрой (моей мамой), на каком великолепном коне он теперь работает. Орлик - длинноногий, чёрный, лоснящийся от хорошего ухода жеребец был запряжён в лёгкие санки-кошовку. Мама тут же пригласила дорогого братца к столу. Дядя Андрей пошёл в избу, а мне поручил присмотреть за конём.
Как только за дядей захлопнулась дверь, я вскочил в кошовку, схватил вожжи, развернул лошадь вдоль улицы и ослабил поводья. Для Орлика это было сигналом Вперёд!" Конь будто только и ждал этого. Он с такой силой рванул вперёд, что я едва не выпал из санок. В считанные минуты проскочили до конца улицы, которая выходила в степь, свернули на улицу Бабушкина, шедшую параллельно улице Бойко и снова вернулись на место, откуда выехали. Никогда я больше не летал с такой скоростью на лошадях, если не считать, конечно, верховой езды.
Между тем дядька хватился, вышел за ворота, а лошади нет. Но тут-то мы и подоспели с Орликом.
- Ну, ты, Витя, баловник. Я то подумал, Орлик отвязался и убежал на конный двор. Ну, как лошадка?
Я не находил слов, что ответить.
- Ну ладно, садись, проказник, прокачу тебя до шоссейки, а оттуда сам прибежишь, - предложил дядя.
Он дал волю резвому коню и мы понеслись как птицы.
- Мой Максимыч (главный врач) любит, когда я. его вот так катаю. - возбужденно говорил Андрей, сам, как мальчишка увлечённый быстрой ездой.
Дядя Андрей и доставил Толю домой, правда, теперь уже в обычных грузовых санях, на которых он перевозил продукты. Выездных и беговых саночек при больнице теперь уже не было. Их заменил легковой автомобиль, на котором разъезжал главврач.
В родных стенах брат почувствовал себя бодрее, но с кровати не вставал. Всё время он находился в забытьи. Однажды пожаловался, будто на кровати ему очень жарко и попросил переместить его на пол. На холодном полу он вытянулся, свободно раскинул руки и как будто уснул. Но это были его последние минуты в этом мире. Моему старшему брату не исполнилось тогда ещё и тридцати пяти лет.
Возрастная разница в три года порой не замечалась. Толя посвящал меня во все свои дела и забавы. Конечно, у него было много и друзей-ровесников. Говорун, заводила и выдумщик, он пользовался неизменным авторитетом в среде своих сверстников.
В голодные послевоенные годы Толе не удалось закончить даже неполную школу. Родственник - Миша Соколов (сын двоюродного брата отца Степана) взял Толю на работу в тарный цех. Брату тогда едва ли исполнилось четырнадцать лет. Но занятие было несложное. Из собранных уже полузаготовок надо было сбивать ящики, в которые упаковывались боеприпасы. Они выпускались в больших количествах на соседствующем заводе 114 в последствии переименованный в целях маскировки в завод "Пластмасс". С той же целью предприятие даже начало выпускать стиральные машины. Однако основной продукцией по-прежнему оставался военный заказ. Взрывная смесь формовалась в пирамидки на специальных прессах. Прессовщики, а в основном это были женщины, работали в кабинах, запертых массивными металлическими дверями. Если случался по неосторожности рабочего или какой-то другой причине взрыв, то погибал один только прессовщик. И это не приносило никакого ущерба заводу. Ну подумаешь, погиб ещё один рабочий и раскурочило пресс. На это место придут другие.
Правда, на "Пластмассе" платили неплохие деньги, но больше люди, прежде всего женщины, рвались в военные цеха за тем, чтобы после восьми лет работы получать материальную надбавку "за вредность" и выходили на пенсию в молодом возрасте. Но при этом кто-то успевал потерять зрение или приобрести какую-нибудь хроническую болезнь. Моя жена, проработавшая во вредном цеху несколько лет, была вынуждена его оставить из-за хронической болезни дыхательных путей.
Столярный цех, где работал Толя, конечно, не был таким вредным и всё же не безопасным. Как-то брат пригласил меня посмотреть, где он работает. Мы вошли в просторное, с низким потолком, полутёмное и холодное помещение. Столярка не отапливалась даже зимой. В углу цеха стояла буржуйка (металлическая печка в виде бочки с трубой напрямую выведенной на улицу). Возле неё можно было время от времени согреть окоченевшие руки.
В цехе работали исключительно подростки. Некоторые были настолько малы ростом, что верстак, на котором сколачивались ящики, был им по самую грудь. Таким пацанам ставили под ноги ящик или примерно такой же высоты деревянный помост, сколоченный из грубых досок. В зимнее время пацаны работали не снимая с себя ватных курток (фуфаек). Ноги - в валенках с толстыми, подшитыми подошвами.
Ребята постарше, желая хоть как-то скрасить свой монотонный труд, незаметно прибивали за эти самые подошвы своих младших коллег к деревянным подмосткам, на которых они стояли. Загудит заводской гудок, оповещая о перерыве на обед, все разом побросают молотки и побегут в каптёрку, где у каждого был припасён свёрточек с едой. Кинутся и те, валенки которых прибиты к помосту, и тут же завалятся. Веселья хватит на весь обеденный перерыв. Толя признался, что и над ним по первости так подшучивали.
- Завтра, Витька, мне выдадут первую получку. Приходи встречать к столярке, - предупредил Толя однажды.
- А чё будет?
- Увидишь чё, - заговорщески улыбнулся брат.
На другой день, как только пропел гудок сто четырнадцатого завода, возвестивший об окончании рабочего дня, я отправился через поля к тарному цеху, как и договорились с Толей.
Тогда все мы жили по заводским гудкам. Часов в домах почти ни у кого не было. У каждого завода был свой гудок, который нельзя было перепутать с другими. Например, гудок машиностроительного завода имени Кирова разносился над городом густым басом. А свисток рудоремонтного завода в посёлке "Силовая" резал слух высоким визгливым дискантом. Первые гудки раздавались в пять-шесть часов утра, в зависимости от времени года. Как первые петухи они извещали о начале нового трудового дня, мол, пора вставать. Затем сигналы подавались примерно за час до начала рабочего дня. Не дай Бог кому-либо прийти на проходную после гудка, означающего начало трудового дня. Его ждала неотвратимая кара.
На встречу с братом я тоже отправился по гудку, не сообразив, что мне надо было ещё целый час топать до тарного цеха. Толю я встретил примерно на полпути к цеху. Он нёс под мышкой какой-то свёрток и счастливо улыбался.
- Получку дали. Сейчас мы с тобой её отметим.
По пути к дому мы пересекали железнодорожную линию. Рядом с переездом был устроен небольшой железнодорожный мостик для пропуска под путями паводковых вод. Толя потянул меня под мостик. Тут нас никто не мог увидеть. Брат раскрыл свёрток. В нём оказалась пачка, как позже я определил, маргарина и с полкилограмма чёрного хлеба. Хлеб тогда продавали не буханками, а на развес. Хочешь, бери сто граммов, хочешь - полкило. Толя примерно поровну разломил на два куска полбуханки хлеба и пачку маргарина. С каким наслаждением мы умяли всю эту вкуснятину за какие-нибудь минуты. Брат вынул из кармана тонкую стопочку шелестящих бумажек. Это была первая в его жизни заработанная плата.
- Остальные отдам маме. Пусть всех накормит, - серьёзно пояснил Анатолий. Мама, получив из рук сына немалые по её понятиям деньги, разрыдалась.
- Кормилец ты наш.
Толя стоял гордый и будто повзрослевший сразу на несколько лет.
- Витьке вон надо пимы справить, а то из этих у него уже портянки торчат, - совсем по-взрослому предложил Толя.
- И справим, Толенька, и тебе что надо купим. Как же, как же с таких-то денег, - радостно подхватила мама.
Она в то время работала прачкой в городской больнице. Никакой другой специальности у неё не было. А зарплата у прачек была - только одно название.
Конечно, с тех пор, как Толя начал работать, а ещё раньше добытчицей стала старшая сестра Валентина, семья почувствовала некоторое облегчение.
Отец в это время мотался по стране. Он покупал какие-то продукты (муку, масло, крупы) в одной области и перепродавал с некоторым наваром в другой. По нынешним понятиям был челноком. Но семья от его бизнеса практически ничего не имела. Всё уходило на поездки и его собственные нужды.
Толя был на удивление способным, я бы даже сказал талантливым парнем. Играл на всех музыкальных инструментах, какие только попадались под руку: балалайке, гитаре. Но особое пристрастие питал к гармошке (хромка). Не зная нотной грамоты, подобрал по слуху все модные тогда вальсы: "Дунайские волны", " На сопках Манчжурии", "Амурские волны" и другие. Но особенно у него получались залихватские плясовые мелодии. Ещё подростком брата приглашали на семейные праздники, как гармониста.
Когда компания хорошо поддавала, лезли к молодому музыканту с угощениями, естественно подносили и спиртного. Постепенно Толя пристрастился и уже никогда не отказывался, когда представлялась возможность выпить.
Но подлинной и непреходящей Толиной страстью были домашние голуби. Она перешла к нему от нашего дядюшки Андрея Николаевича. До глубокой старости он не расставался с этими красивыми, благородными и умными птицами. На нашей и соседних улицах было несколько голубятников. Они соперничали и ревниво наблюдали друг за другом.
Стремясь доказать у кого голуби лучше, устраивали всякие состязания. Скажем, брали с собой по паре голубей, уезжали километров за пятнадцать-двадцать от города и выпускали птиц. Суть спора состояла в том, чья пара скорее вернётся в свою голубятню. На месте за этим следили "судьи" по договоренности назначенные спорщиками.
Не все голуби возвращались, на родные крыши. А бывало и так, вместо двух к одному голубятнику прилетало сразу четыре птицы. Он имел право их прикормить и спарить со своими голубями. Конечно, не каждый хозяин, чьи голуби предпочли голубятню соседа, мирился с этим. По ночам голубятни взламывали и уносили не только своих, но и всех попавшихся под руку голубей.
Несколько раз разоряли голубиный домик и у Анатолия. Со временем он обил его толстыми листами железа и придумал хитрый внутренний замок, что с ним бы не мог справиться даже самый опытный взломщик. Для верности к будке был привязан цепью свирепый пёс Рэкс. Это был зверь с горящими волчьими глазами, который никого не признавал, кроме своего хозяина. Только таким путём удавалось сохранить голубятню от набегов соперников.
Когда гроб с телом Толи вынесли во двор, его жена Валентина распахнула двери голубятни. Засидевшиеся в последние дни птицы всей стаей взмыли в се рое зимнее небо. И всё время, пока гроб несли по улицам посёлка, голуби кружили над печальной процессией, словно прощались со своим заботливым и добрым хозяином.
Толю похоронили недалеко от центрального входа кладбища в нескольких шагах от необычного памятника. Высокая стела изображала взлёт космической ракеты. Мама была безутешна. Не дай Господи ни одной матери пережить своих детей. С того дня мама заметно постарела и как-то замкнулась в себе. Она стала чаще бывать в церкви. А в переднем углу кухни, где мама проводила большую часть своего времени, рядом с единственной когда-то иконкой появилось ещё несколько святых ликов.
33. Квартирный вопрос
Классики русской литературы (Ильф и Петров) утверждали в своё время, что москвичей испортил квартирный вопрос. Да только ли москвичей? На необозримых просторах России многие миллионы людей не имели собственного жилья. Немалая часть россиян жила в чумах, юртах, ярангах, бараках. Одно время правительство Союза приняло программу переселения народов крайнего Севера из юрт в благоустроенные дома. Но, как ни странно, люди, привыкшие испокон веков жить едва ли не под открытым небом, противились этим новшествам.
В эпизоде, о котором пойдёт речь ниже, не знаю чего больше - правды или вымысла. Семье чукчи дали просторную трёхкомнатную квартиру. В самой большой комнате он поставил юрту и продолжал жить в ней вместе со всей семьёй. Завистливые соседи интересовались: "Ну, теперь ты по нужде ходишь в тёплый туалет". " Нет, - отвечал чукча. "А куда же?" За юрту, однако".
Оставив в Лесозаводе прекрасную квартиру, мы с женой и подрастающим уже Вячеславом больше года продолжали скитаться по чужим углам. И хотя в Копейске строилось очень много жилья, получали его (совершенно бесплатно) передовые рабочие, чиновники. До журналистов как-то не доходило. Однажды меня пригласил для беседы первый секретарь городского комитета партии, ведавший идеологией, Смирнов. В горком его перевели с должности директора крупнейшего на Урале горно-промышленного училища (Горпромуч), которое готовило кадры для шахт и угольных разрезов всей области. Смирнов недолго задержался в святая святых партийного руководства города. Он, как мальчишка страстно и безоглядно влюбился в молодую инструкторшу горкома. Они не могли скрывать свои чувства и оба были изгнаны не только из стен городского комитета партии, но даже и из города. Смирнова где-то пристроили директором школы.
Я вошёл в кабинет секретаря. За столом сидел крупный, круглолицый, с пышной гривой седеющих волос человек.
- Садитесь, Виктор Михайлович, - предложил он и, встав из-за стола, протянул руку. Получили ваше личное дело из Нижнетавдинского райкома партии. Там не только не в обиде за ваш самовольный отъезд, вам дают довольно лестную характеристику. Рекомендуют использовать в качестве пропагандиста. Несомненно, мы воспользуемся такой рекомендацией. Нам не хватает хороших пропагандистов. Кстати, как у вас с жильём?
- Снимаю частную квартиру.
- Ну, это никуда не годится. Вот что, мы направим вас пропагандистом в жилищно-коммунальный отдел. Там довольно большой коллектив, а вот политзанятие вести некому. Я переговорю с начальником ЖЭО Леоновым, подойдите и вы к нему, договоритесь, в какие дни и часы будете проводить занятия.
Леонов встретил меня весьма радушно.
- Мне очень приятно, что политзанятия у нас будет проводить корреспондент газеты, человек эрудированный и наверняка подкованный во всех отношениях. Да, - спохватился Леонов, - Смирнов говорит, что живёте на частной квартире. Думаю, я смогу вам чем-то помочь. А пока приступайте к делу. Занятия по средам, в пять часов. Вас устраивает?
- Вполне.
Так я стал своим человеком в жилищно-коммунальном отделе города. А Леонов сдержал своё слово. Как-то после очередных занятий он попросил меня задержаться.
- Коллективу нравится, как вы ведёте учёбу. Интересно, доступно. Так вот, Виктор Михайлович, могу предложить вам комнату в коммунальной квартире по улице Макаренко. В малой комнате живёт молодая семья, а большую - можете занимать хоть завтра. Правда, кухня общая. К сожалению, ничего другого пока предложить не могу. Сами знаете, как у нас с жильём.
Я не знал, как благодарить своего благодетеля. На завтра же заказал машину, попросил редакционных ребят помочь переехать, что было с большим энтузиазмом принято. Комната оказалась вполне приличной в двухэтажном сталинской постройки доме, с высокими потолками, паровым отоплением. Через коридор в небольшой, квадратов двенадцать комнатке жили молодые супруги Савченко с малолетней дочкой.
С обеда я отпросился у редактора с работы и попросил его пораньше отпустить ребят, которые вызвались мне помочь. Паша Саклаков, Валера Микушин, Миша Кислянский пришли на нашу частную квартиру к назначенному времени. За каких-нибудь полчаса сбросали в кузов небогатый скарб. Скитаясь по частным квартирам, мы с Любой не обременяли себя ничем лишним. Только самое необходимое. Жена была вне себя от радости. Наконец-то свои, не чужие стены, не надо заботиться о топливе, воде. Единственным неудобством было то, что в ванной комнате не доставало главного: не было самой ванной. Но это мало заботило нас.
Соседи Савченко оказались вполне уживчивыми, но весьма оригинальными супругами. Они постоянно о чём-то спорили, что-то друг другу доказывали. На этой почве часто разбегались. Володя уходил к матери. Но через короткое время возвращался. Помню, предметом одного из затянувшихся споров супругов было, чей отец главнее и важнее. Оба они погибли на фронте, но в душах детей оставались самыми главными, важными и героическими людьми.
Потом раздоры между супругами пошли уже из-за того, кто из них умнее. Марина, кажется, так звали жену Владимира, неожиданно поступает в вечерний техникум. То же самое делает и Володя. Однако учёба у него не ладится. Он не выдерживает такого состязания с женой и запивает. Не знаю, чем закончился их семейный спор. После того, как мы съехали с квартиры, никого из супругов я больше не видел.
На Макаренко, я жил буквально в нескольких кварталах от дома, где обитала семья Аюповых. На работу в редакцию ходил немного срезая путь, дворами по улице Гастелло. Наверняка не раз проходил и двором дома, где жила Галя. Но, видно, и на этот раз не суждено было встретиться.
Кстати, были и другие возможности для встречи. Когда я работал в отделе культуры "Копейского рабочего" нередко встречался и с педагогами. Об опыте учителя-методиста Галины Аюповой наша газета писала. И я бы мог встретиться с ней по своим профессиональным делам. Но мне не было известно, что теперь она Аюпова. Для меня Галя всегда оставалась Гончар. Я даже предполагал, что фамилия роднит Галю с петербургской красавицей, женой Пушкина Гончаровой.
И ещё одна возможность увидеть друг друга представлялась нам по праздникам 1 Мая и Октябрьской революции. В дни торжества проводились грандиозные демонстрации жителей города всех возрастов. В такие дни мы, сотрудники редакции, обычно стояли на правом крыле трибуны (если смотреть со стороны площади). Нескончаемое праздничное шествие, которое иногда длилось около двух часов, открывали школьники. А, поскольку шестая школа, где в то время работала Галя учителем начальных классов, была в городе передовой, ей и предоставлялась честь открывать демонстрации. Впереди школьной колонны шли самые маленькие - воспитанники начальных классов, со своими учителями. Поравнявшись с трибуной, малыши дружно начинали проявлять свою преданность родной партии (не без подсказки учителей, конечно), а их наставники также задорно приветствовали стоящих на трибуне. Конечно, вряд ли при этом они вглядывались в лица "вождей", разве что только отыскивая своих знакомых. Разумеется, и Галя в одном элегантном человеке в очках, при шляпе и галстуке не могла распознать Витю. Видимо, по замыслу всевышнего нам ещё было не время встречаться. И только накануне моего отъезда на юг, когда я зашёл в школу за документами сына, мы буквально лоб в лоб встретились с Галей. И. не узнали друг друга.
На Макаренко мы прожили недолго. Бозов предупредил, как появится малейшая возможность переселить меня в отдельную благоустроенную квартиру, он сделает это не задумываясь. И вдруг (нет, всё-таки по жизни я был везунчик) заместителю редактора Владимиру Гореву вручают ордер на вселение в благоустроенную, более просторную квартиру в новом доме. Он до этого жил в квартире по Второму клубному переулку, рядом с Дворцом культуры угольщиков. И квартира была неплохая, но для его семьи тесноватая.
В редакции все уже знали о переезде Горева в новую квартиру и лихорадочно гадали, кому же достанется его прежнее жильё. Нуждающихся в улучшении жилищных условий в редакции было тогда предостаточно.
- Ну, что, Михалыч, наверное, и ты был бы не прочь переселиться в мою старую квартиру? - с таким вопросом вошёл ко мне в кабинет Горев.
- Да я как то мало надеюсь на это, Владимир Николаевич, - ничуть не лукавя ответил я.
- Будь моя воля, отдал бы её тебе. Но такие дела вершат другие. Кстати, я подбросил эту мысль Бозову. Михаил Григорьевич не против, и даже одобряет моё предложение. Но опять же не за ним последнее слово. Подобные дела вершатся там, - Горев значительно поднял руку вверх, явно намекая на горком партии. Кстати, как к тебе там относятся?
- Я бы сказал доброжелательно и будто бы всегда готовы помочь. Но не хочу хлопотать за себя.
- И напрасно. Иногда надо и похлопотать. Тем более это касается не только тебя лично, но и твоей семьи. Наконец, это дело престижа. Заведующий ведущего отдела редакции живёт в коммуналке. А?
Квартира на Втором клубном переулке была лучшей из всех, в которых мне приходилось жить в разное время. Исключение составляет разве что только наша нынешняя, что на курорте Сергеевка, С её балкона виден краешек Чёрного моря. Ещё до получения ордера на вселение мы пошли с женой осматривать свои новые апартаменты. Из длинного и довольно широкого коридора можно было попасть в большую комнату (зал), в туалет, на кухню, а уж из кухни в малую комнату. Здесь для нас многое было впервые. Ванная, оборудованная титаном (нагревательной колонкой), что позволяло получать горячую воду в любое время суток. И, конечно же, самое большое чудо - телефон. Прежде у нас никогда не было телефона. Я уже не говорю о центральном отоплении, просторном тёплом туалете.
Через несколько дней с помощью той же компании "грузчиков": Валеры Микушина, Миши Кислянского и Павла Саклакова мы перебрались на Второй клубный. Представьте себе двухэтажный дом всего лишь на восемь квартир. Все его жильцы знали в лицо не только друг друга, но и соседских собак. Когда-то дом был видимо элитным. В нём жили бывшие работники горкома партии и исполкома госсовета, заместитель редактора газеты (до меня), семья офицера и ещё какие-то начальники. Но больше всего меня умиляло расположение дома. Он стоял внутри уютного, замкнутого дворика, засаженного деревьями, кустарниками. У каждого во дворе был свой сарайчик, а кто имел автомобиль, то и гараж. И хотя этот оазис располагался в самом центре города, обилие растущих вокруг деревьев поглощало шумы, пыль и автомобильные выхлопы. Рядом магазины, ресторан.
И, конечно же, меня очень обрадовало и задело за живое соседство (всего несколько десятков метров) Дворца культуры угольщиков - самого крупного по тем временам культурного центра Копейска. В нём давались театральные представления профессиональных приезжих артистов. Здесь я впервые видел и слушал "Отелло" и, особенно поразившую меня своей музыкальностью, драматизмом и красочностью украинских народных костюмов постановку "Наталка-Полтавка". А потом и самому довелось не раз выступать на сцене дворца. Под благословенной сенью Дворца впервые вспыхнула пылкая, безоглядная, непреходящая с годами любовь.
Переезд мы отпраздновали шумно, если не сказать буйно. Вино лилось рекой, пелись песни. Но прежде были "смотрины". Кислянский, остановившись у окна зала, с видом знатока воскликнул: О, да отсюда открывается великолепный индустриальный пейзаж!" Но любопытствующие рассмотрели в "великолепном пейзаже" лишь рыжие терриконы умерших шахт, да изрытую эксковаторами пустыню, покрытую пучками редкой и худосочной растительности.
Как в тот вечер пел Саклаков свои цыганские песни "Ой, да зазнобила-а-а.". Обычно он исполнял их без музыкального сопровождения, но у меня-то в доме всегда водилась гитара. На этот раз Паша пел под гитару, пел вдохновенно, упиваясь чарующими, берущими за душу звуками надрывной цыганской мелодии и собственным исполнением.
На утро соседи спрашивали, что это за артист вчера выступал у вас?
- Есть в редакций такой талант, - отвечал я. - И зовут его Павел Саклаков. Царство ему небесное.
34. На новом месте
Вселение в любую квартиру мы с женой начинали с клейки обоев, покраски окон, дверей, панелей и т,д. На Втором Клубном я решил несколько отступить от заведённой традиции. Уговорил жену самую большую стену в зале не заклеивать обоями. Хотелось чего-то оригинального. Конечно, проще всего было бы завесить стену ковром, скажем, три на четыре. Но это теперь можно так рассуждать, когда на рынке целый торговый ряд буквально завален изделиями на любой вкус. Ряд так и называется "Ковровый рай". А во времена, о которых рассказываю, ковёр невозможно было приобрести. Ну, если разве в том случае что ваш близкий родственник - заведующий промтоварной базой или вы очень большой начальник.
Ну что ж, подумал я, если ковёр невозможно купить, никто не запретит мне его нарисовать. Итак, самую большую комнату и по сути пустую стену зала, беру на себя. Окрашиваю её в нежно-голубой цвет. И на этом поле с помощью обыкновенной гуаши изображаю несколько берёзовых стволов. Без всяких сучьев и веток. А в пространстве между берёзками той же гуашью рисую разноцветные, как мы наблюдаем осенью, берёзовые листочки. Они будто осыпаются в живописном беспорядке с верхушек деревьев.
"Ковёр" получился на славу. Знакомые, навещая нас, буквально восторгались моими художествами, а некоторые просили изобразить нечто подобное и у них.
Наше новое жилище приобрело довольно уютный вид. Теперь не стыдно было и гостей принимать. А они бывали у нас нередко, и сами мы в свободное время мало сидели дома. Для меня особенно было важно то, что каждую неделю мог навещать маму. Под её кровом собирались мы и по праздникам. Набиралась немалая компания: три сына с жёнами, сестра с мужем. Чета Лёгких тоже часто присоединялась к нам. Когда мы собирались вместе, мама буквально светилась от счастья. Не знала, чем и угостить. Но непременно на столе были пельмени, или рыбные пироги, печь которые мама была большой мастерицей.
Особенно помнятся дни рождения мамы. Они отмечались седьмого декабря. Помимо нас, её детей и снох, приходили мамины братья Пётр Николаевич и Андрей Николаевич с жёнами, внуки - Сергей, Люда и Катя. Едва умещались в тесной комнате. Но никого это ничуть не смущало. В таких случаях Толя брал аккордеон и начинался концерт русской народной песни. Мы старались исполнять те песни, которые мама знала ещё с молодости: "Глухой да неведомой тайгою", "По диким степям Забайкалья", "При лужке, лужке", "Хаз-Булат удалой" и многие другие.
Некоторые песни мы переняли уже от мамы. Одна из них, несомненно народная, была, как ни странно, посвящена политическому событию - убийству одного из ближайших соратников Сталина - Сергея Кирова, секретаря Ленинградского обкома партии. Последние исследования историков подтверждают, что Кирова убили если не по инициативе, то не без согласия самого вождя "всех народов". Песни о тех событиях я не слышал больше нигде и никогда. Запомнил единственный куплет и мелодию.
"В двенадцать часов тёмной ночи
Убили Серёженьку вождя.
Копайте, копайте могилу
На Красной площади Кремля."
О чём пелось дальше никак не могу вспомнить.
Душой компании был Толя, и не потому, что он играл на аккордеоне и хорошо пел. Выдумщик на всякие приколы, он мне как-то предложил:
- Когда будешь петь "По диким степям Забайкалья и дойдём до слов "Где золото роют в горах", мы с тобой как можно громче пропоём: "где жёлуди роют в горах". - Понял?
Так мы и поступили. Как только дошли до условного места, во всю-то головушку пропели: "где жёлуди роют в горах", особенно напирая на жёлуди. Песня оборвалась, будто по мановению палочки дирижёра. Люди стали переглядываться: "Какие жёлуди?". "Почему жёлуди? Надо же петь "золото". Видя, как мы с братом закатываемся смехом, наконец поняли, их разыграли.
В зимние дни мы нередко выезжали в Челябинский Дворец спорта, где давались великолепные представления балетов на льду. В основном выступали московская и ленинградская труппы, но репертуар их постоянно обновлялся. Для нас, да и вообще для страны это был совершенно новый вид искусства. В балетах выступали большие мастера, многие из которых прошли жёсткую школу фигурного катания. А о том, как умели россияне кататься и танцевать на льду, можно писать целые книги.
Ещё интереснее мы проводили летнее время. Я купил двухместную палатку, в которой вольготно устраивалась наша небольшая семья. Она и теперь лежит у меня зачехлённой и только внуки, когда ещё были маленькими, устанавливали её в саду нашей дачи в Беленьком. На Урале же в выходные дни, обычно с вечера пятницы, прихватив провиант, мы выезжали на озеро. Всюду встречали таких же "дикарей" - весёлых, жизнерадостных людей. Вечерами пылали костры, что-то готовилось на огне. А потом, едва ли не всю ночь напролёт от дальних костров доносился гитарный перезвон и весёлые песни, время от времени прерываемые дружным смехом.
В такие ночи, лёжа в палатке, я вспоминал собственную юность. Переходы по Уральским горам, ночёвки у костров с неизменными песнями, шутками и весёлыми розыгрышами. Мы ведь и с Любой-то решили стать мужем и женой в одном из таких походов. Это был пеший переход из базового туристического лагеря, что располагался на озере Ильмень, под Миассом, через Уральский хребет до города Златоуст. Незабываемые дни и ночи! После того похода, помнится, нам вручили значки и удостоверения "Турист СССР", чем я очень гордился. Вскоре, после возвращения из турпохода, в августе, как раз на День шахтёра (самый почитаемый в Копейске праздник) сыграли свадьбу. Наш союз продолжался тридцать три года. Распался он в 1993 году. 31 ноября мы пришли в ЗАГС и подали заявление на развод. Чиновники ЗАГСа два с половиной часа держали нас в прихожей. Наверное, у них предусмотрен такой психологический ход, мол, посидят супруги час-другой, да и передумают разводиться. Мы молча просидели всё это время, не обмолвились ни словом. Положение было настолько тягостным, что хотелось встать и уйти, махнув на всё рукой. Наконец нас пригласили в кабинет, где соединяются и разбиваются сердца, создаются или рушатся семьи. Вся процедура заняла несколько минут. Мы должны были подписать общее заявление, где вместо фамилий значились "Он", "Она". Люба пожелала после расторжения брака вернуть девичью фамилию - Минаева. Я понимал её. Нам дали ещё месяц "подумать". Сразу, как только были поставлены подписи, Люба заспешила к выходу: "Опаздываю". Я не нашёл, что ответить и медленно побрёл по улице. Хотелось побыть одному, подумать.
Специалисты утверждают, будто все браки можно разделить на четыре вида. Первый - романтический. Он - мужественный, смелый человек, готовый принять на себя все невзгоды. Она - хрупкая, романтичная, мечтательная с восхищением смотрит на своего героя и всячески стремится скрасить его суровую жизнь. В таком браке первенство несомненно принадлежит супругу.
А есть равный брак. Муж и жена ведут какое-то общее дело, например, занимаются бизнесом. Или каждый порознь, но и тот и другой - люди самостоятельные и никто из них не стремится взять верх над другим. Они всё делают вместе для улучшения материального положения, своей семьи.
Третий вид - патриархальный брак. Как правило, при этом муж значительно старше своей половины. Такие семьи обычно создаются для ведения общего хозяйства. Причём муж занимается своими делами, жена - своими. То есть существует строгое распределение домашних обязанностей. Именно так жили наши прадеды.
И, наконец, брак духовный. Людей при этом объединяют не материальные мотивы, не любовная, в физическом смысле, привязанность, а общность духовных интересов эстетических вкусов, нравственных ценностей и т.д.
Я примерял все эти схемы на нас с Любой и нашёл, что ни одна из них к нам не подходит. Конечно в реальной жизни больше самых различных вариантов сожительства двух людей, но, как бы там ни было, наш союз не состоялся. Все эти годы мы жили вместе, чтобы вырастить, поднять единственного сына. Когда Вячеслав обзавёлся собственной семьёй и сыном, существование нашего союза потеряло всякий смысл. Ничего больше не связывало нас.
Но это будет через много-много лет. А пока что мы живём в Копейске и со стороны, наверное, смотримся вполне состоявшейся и счастливой семьёй.
Будучи в Копейске, я в последний раз посетил родные пенаты моих предков - деревню Красноярку. Из родственников там оставались мамина сестра Татьяна Николаевна, её сын Александр с женою Валентиной и сыном Виктором. Сына так назвали в честь мужа тёти Тани, который ушёл в сорок первом году на фронт и больше о нём никто не слышал никакой вести. Даже писем не было.
Мне показали дом Соколовых, где жили деды, а позже отец и его сестры. Сюда была взята отцом в жёны Катя Чугаева. В мой приезд, а это было тридцать лет назад, дом выглядел добротно. Кирпичный полуэтаж, а над ним- рубленный - из кондовых брёвен полный этаж. После изгнания семьи Соколовых в двадцать девятом году в доме расположился сельский совет. На время моего приезда в нём был устроен детский сад. В последнюю поездку в деревню моего детства я осуществил свою давнюю мечту. В Красноярке я гостил каждое лето. На окраине деревни был высокий и крутой склон, спускавшийся к реке Миасс. "Вот было бы здорово съехать с него на санках!" - не раз задумывался я. Но зимой не приходилось быть в деревне. И вот впервые я оказался в Красноярке зимой.
Мы сидим в жарко натопленной и светлой, в три окна, горнице избы Покровских. Деревенские избы, как правило делятся на две половины: кухню с неизменной русской печью и горницу, На столе - три запотевших, только что принесенных из сеней бутылки водки. Солёные огурцы и грузди, густо залитые сметаной, бело-розовые ломтики сала и большое блюдо дымящейся, только что из печи картошки.
- Витя, тебе поди молочка надо? Помнишь, как бывало, ты намолачивал картошку с молоком? - суетится тётя Таня.
- Спасибо, тётя Таня, тут всего хватает.
За столом - мы с женой, Саша, мой двоюродный брат и его друг детства Рудольф. Теперь он бригадир здешнего отделения колхоза имени Чапаева и держит себя, как подобает начальству. В его руках вся инициатива застолья.
- Ну что, дорогие гости, с приездом и со знакомством. Я, Витя, твою жену вижу первый раз" - открывает приём Рудольф.
Он сразу разливает целую бутылку в три гранёных стакана. Люба согласилась выпить только несколько капель, а тётя Таня совсем отказалась.
- Опосля догоню вас, мне ещё жаркое надо доварить,- объяснила она.
В Красноярке я не был более десяти лет, примерно столько же не виделся и с родными, поэтому ко мне и было приковано всё внимание. Я машинально отвечал на все вопросы, а сам думал о своём. Воспользовавшись малой паузой, спросил у брата нет ли у него в хозяйстве санок.
- Есть, да некудышние, навоз в них вывожу из свинарника. А тебе на что?
- Да понимаешь, с детства мечтаю прокатиться тут у вас с одной горки.
- Да ты что, Витя? Солидный такой мужчина, при галстуке. Вся деревня смеяться будет. Не выдумывай. Давай, Рудка, по второй.
Тот и сам уже чувствовал, пора повторить и без лишних слов разлил другую поллитровку. Моя просьба прокатиться с горки всех нас вернула в детство, ударились в воспоминания.
- А чо, Шурка, Витя дело говорит. Может ему больше не придётся к нам приехать, - поддержал меня Рудольф. Вы посидите, а я организую сани.
Буквально через несколько минут Рудка притащил большие, хоть лошадь в их запрягай, деревянные сани. Такие можно увидеть только в деревнях. После третьей бутылки все проблемы решились просто. Брат ещё поворчал скорее для приличия, но согласился составить компанию.
- А ты-то, бригадир, - корил он своего приятеля, - и как маленький на саночках с горки.
- Бригадир тоже человек, - весело шумел захмелевший Рудка. - А потом, для дорогого гостя стараюсь.
Склон под крутым углом уходил на несколько десятков метров вниз. За ним - ровное, чистое пространство так же в несколько десятков метров. А дальше - сплошные заросли тальника. Наверху обрыва, как попало, попадали на сани, оттолкнулись и стремительно понеслись вниз. Сверху не было видно никаких ухабов, но тут сани так начало трясти и подбрасывать, что кое-кто не смог удержаться и слёту зарылся в пушистый снег. Нас хватило на то, чтобы всего лишь несколько раз скатиться с кручи. Уж больно труден был подъём. Зато с каким наслаждением мы срывались с края обрыва и с бешеной скоростью летели навстречу тальниковым зарослям. Только они-то и останавливали сани. Я так увлёкся этой забавой, что не заметил, как потерял одну из любимых своих запонок. Они, были сделаны из натурального янтаря в обрамлении позолоченного металла. Да что там запонка! Я будто снова побывал в детстве.
35. К теплому морю
После пяти лет работы в газете я решил, что второй пункт моей жизненной программы выполнен: я стал профессиональным журналистом. Меня к тому времени приняли в Союз журналистов СССР. Чего же ещё? А что там у нас по жизни дальше? Ну, конечно же, переселение на постоянное место жительство к тёплому морю.
Первое свидание с морем состоялось в семидесятом, а, может быть, в семьдесят первом. Каждый отпуск мы проводили с семьёй за пределами Копейска. Обычно навещали родителей и родственников Любы, которые жили в старинном провинциальном городке Сердобске, на юге Пензенской области. Сосновые и берёзовые леса, прозрачная речка Сердоба, обилие грибов. Из Сердобска мы обязательно ехали в Москву, к старшему брату Любы Владимиру. А уж оттуда возвращались прямым ходом в Копейск.
Но на этот раз решили несколько разнообразить нашу отпускную программу. Давно хотелось побывать в Сочи, этой Мекке отпускников и искателей развлечений. В мае, настолько подоспел мой отпуск, мы, захватив Вячеслава и племянницу (дочь Валентины) Люду, выехали в Сочи. По приезде без проблем нашли довольно приличную квартиру в полукилометре от моря. Хозяева, бывшие жители Магадана, встретили нас чуть ли не как земляков и предложили отдельную комнату, позволили пользоваться своим холодильником. Словом, отнеслись к нам, как к родным.
Едва расположившись, мы поспешили к морю. Асфальтированная дорога круто уходила под гору. И вдруг за одним из поворотов открылось оно - изумрудно-голубое, безбрежное море. С берега оно не выглядит так величественно, как с горы. Мы несколько минут стояли, как завороженные.
Сочинские пляжи особенные. Песка на них не увидишь, они сплошь покрыты плоскими, отшлифованными тысячелетиями камешками. Когда набегает волна на берег, они издают шум, похожий на звук миллионов детских погремушек. В мае вода в Чёрном море, даже в Сочи, ещё холодная, но не более, чем в уральских озёрах в июне. Я с наслаждением плескался в невероятно прозрачной воде, опускался на дно, которое, как и берег тоже было застелено плоскими разноцветными камешками. А мои в это время предпочитали нежиться под необыкновенно ярким и знойным южным солнцем.
С моря мы обычно возвращались после обеда. К тому времени камешки на пляже раскалялись так, что по ним невозможно было пройти, босыми ногами. Изрядно проголодавшиеся, всякий раз делали остановку в небольшом кафе. Я заказывал кружку пива и что-нибудь к нему, а Люба с детьми предпочитали фрукты.
В кафе я часто видел молодого человека, одетого в белоснежный халат. Он всегда что-то приносил, уносил, видимо работал здесь грузчиком. Как я завидовал ему. "Вот сейчас у него закончится смена и он пойдёт на море. И так хоть каждый день" - размышлял я. Здесь у моря, я согласился бы и, на такую работу. В пасмурные дни каждую минуту использовали на пешие прогулки по городу-курорту. Меня особенно тянул к себе морской вокзал. У его причалов швартовались белоснежные пассажирские лайнеры. Толпы загорелых, жизнерадостных туристов спускались с трапов. Другие, напротив, после экскурсии по Сочи поднимались на свой теплоход, чтобы продолжать дальнейшее плавание. Надо ли говорит, как завидовал я им.
Однажды во время прогулки мы остановились чтобы полюбоваться величественным зданием санатория "Светлана". Оно буквально утопало в вечнозелёных деревьях и кустарниках, благоухало ароматами весеннего разноцветья. Вдруг меня кто-то окликнул. Я обернулся. С балкона третьего этажа, приветливо махал рукой. мой редактор, Михаил Григорьевич Бозов. Оказывается, в это же время он отдыхал в "Светлане" по профсоюзной путёвке. Шеф спустился вниз, мы обменялись впечатлениями от курорта. Михаил Григорьевич в Сочи был тоже впервые.
Мы с женой часами бродили по знаменитому парку Ривьера. Я знал, что где-то в Сочи есть мемориальный музей Николая Островского - автора хрестоматийно го романа "Как закалялась сталь". На этой книге воспитано не одно поколение советских людей, к которым отношусь и я. Мы разыскали музей. С душевным трепетом я переходил от одного экспоната к другому. К сожалению, их было немного. Но всё подлинное: револьвер, шашка, будёновка. Меня особенно поразила гимнастёрка героя. Красная звёздочка на ней была пришита грубыми стежками, "через край". Так могут пришить только мужчины. Видимо, сам Николай-Островский и пришивал звезду.
В другой раз мы набрели на ресторан "Лазурный". Ночное заведение открывалось для посетителей в одиннадцать вечера. Но мы с женой во что бы то ни стало решили провести хотя бы один вечер в "Лазурном". Тем более, что на афише у входа в ресторан значилось: всю ночь посетителей развлекает цыганский хор с участием молодого артиста, который сыграл в приключенческом фильме "Неуловимые мстители" Яшку-цыгана. Мы едва уговорили Людмилу побыть со Славиком (ей тоже хотелось посмотреть на Яшку-цыгана) и, как только начало смеркаться, отправились в ресторан.
Посетителей пока было немного, и мы выбрали столик поближе к сцене. Я заказал бутылку доброго вина "Южная ночь" и фруктов. На большее у нас просто не было денег. Тем более, что вход в ресторан был платным.
В полночь где-то за спиной зазвенели гитары, ударили бубны и раздались характерные, ни с чем не сравнимые звуки цыганской песни. Артисты медленно через весь зал, между столиками направились к сцене. Из всего многоцветия цыганских нарядов выделялся Яшка. На нём был плотно облегающий костюм, алая с широким отложным воротником рубашка. Из под густой гривы чёрных вьющихся волос весело и озорно поблескивали тёмные глаза. Не могу судить о вокальных данных нашего кумира, в тот вечер он не солировал, пел в общем хоре. Но танцевал и вообще держался на сцене Яшка как заправский артист.
После Сочи я окончательно утвердился в мысли о необходимости переезда к морю. Теперь, получив очередной номер "Журналиста", начинал его читать с последней страницы. Там печатались вакансии всего Советского Союза. Много корреспондентов, заведующих отделами требовалось в газеты среднеазиатских республик, Крайнего Севера. Я обзавёлся атласом СССР, и, как только натыкался на более или менее привлекательный адрес, тут же отыскивал его на карте - далеко ли от моря. Но таковых, увы, не было. Приглашали в Хорог, даже квартиру обещали, но это же где-то в поднебесье. Звали в Ханты-Мансийск - так это ж тундра. И вдруг, стоп. "Требуются корреспонденты в редакцию газеты. город Кизилъюрт, Дагестанская АССР. Жильё предоставляется .
Хватаюсь за атлас. Ну конечно, Дагестан протянулся вдоль Каспия. Вот и Кизилъюрт. Расположен на железной дороге. Если судить по карте, то и от моря совсем близко. Было начало августа, как раз подошло время моего отпуска. Через пару дней мы уже сидели в уютном кафе поезда Челябинск - Пенза. С женой решили так: Славика оставим у родителей в Сердобске а сами, не медля выезжаем в Кизилъюрт. Мы так и поступили, чем немало удивили родителей и родственников жены.
- Чего вам не сидится, - ворчал отец Александр Дмитриевич. - Всё теперь у вас есть. И квартира, и работа хорошая и родня вся близко.
- Хасавъюрт, - пропела проводница. - А кто тут у нас до Кизилъюрта? Готовьтесь.
За окном проплывала бескрайняя степь. Однообразный и скучный ландшафт простирался вокруг Кизилъюрта. Мы без труда отыскали редакцию местной газеты. Она располагалась в приспособленном глинобитном домике. Внутри всё было как-то скученно, тесно. Навстречу поднялась невысокая, смуглая, черноглазая женщина (типичная горянка). Я представился.
- Догадываюсь, - приветливо улыбнулась горянка. - Ваше письмо мы получили и ждали вашего приезда. Садитесь, будем говорить. А вы где-нибудь уже устроились?
- Нет, только что с вокзала.
- Ну, пока осмотритесь, потом что-нибудь придумаем.
За разговором я предложил, как потом выяснилось, исполняющей обязанности редактора, посмотреть мои документы.
- О, да вы член Союза журналистов, - почему-то удивилась она. - Это замечательно.
Разговор дошёл и до бытовых условий.
- Недавно нам выделили двухкомнатную квартиру в только что построенном доме. Если решите остаться, квартира будет за вами. Можете хоть сейчас пойти и осмотреть её. Она попросила одного из сотрудников сопроводить меня. Дом действительно был ещё не полностью заселён. Мы поднялись на второй этаж. Мой сопровождающий открыл одну из дверей и пригласил внутрь помещения. Типичная хрущёвка. Комнаты расположены "трамвайчиком", то есть вытянуты от одной стены дома до другой (противоположной) минуя коридора.
Как только переступили порог, мой новый знакомый (назовём его Олегом) начал расхаивать квартиру - и вообще всё, что касается заштатного городишки.
- Тут иногда случаются такие песчаные бури. Вон посмотрите, на подоконниках и сейчас песок.
Удивляться, было нечему. Рамы были плохо пригнаны, щели не прошпаклёваны и не проклеены.
Да в доме ещё и воды нет, - нудил Олег. - В общем, я бы вам не советовал здесь оставаться.
- А далеко ли до моря?
- Ну, до него надо добираться несколько часов.
Последний ответ окончательно убедил меня в том, что здесь оставаться не следует.
Мы отпустили Олега, сославшись на то, что собираемся осмотреть город и за одно пообедать. Если мы примем решение остаться, зайдём в редакцию до конца рабочего дня. Коллега объяснил, как пройти в чайхану, где сносно кормят.
- А вы хорошо подумайте, прежде чём согласиться. Место здесь гиблое, - посоветовал он на прощание.
В чайхане, полутёмном, с низким потолком помещении пахло чесноком и ещё какими-то приправами. Мы, довольно уже проголодавшись, заказали харчо и чахохбили. Сели за столик и только теперь заметили, что в чайхане нет ни одной женщины. Даже за стойкой хлопотал чернявый с роскошными усами кавказец Все сидящие за столиками, как по команде, враз обратили свои взоры на Любу. В их взглядах угадывалось не то удивление, не то восхищение. Чего греха таить, в молодые годы Люба выглядела весьма привлекательно: в меру полненькая, круглолица и кароглаза, она заслуженно пользовалась вниманием мужчин.
"Лица кавказской национальности", как теперь принято говорить о всех кавказцах, продолжали буравить глазами наш столик, что очень смущало жену. Она сделала вид, будто полностью поглощена едой. Но едва отведала ложечку харчо, как лицо её перекосилось. Отхлебнул и я из своей тарелки и понял, в чём дело. В супе с незнакомым для нас названием перца, пожалуй, было больше, чем риса. Люба отставила тарелку и принялась за второе. Чахохбили тоже было нашпиговано всякими пряностями, но оказалось более съедобным. Я мужественно "дошёл" до дна тарелки с харчо (не пропадать же добру) и только потом взялся за второе. Кавказцы, между тем, отставив трапезу, продолжали бросать в нашу сторону любопытные взгляды, шумно при этом что-то обсуждая на своём языке.
- Витя, я больше не могу. Уходим отсюда, - решительно встала из-за стола супруга,- Здесь нельзя оставаться. Эти "кацо" будут всюду преследовать, будто они сроду не видели женщин.
Всех кавказцев Люба почему-то называла не иначе, как "кацо". И даже, когда у нас завёлся сиамский кот, отдалённо напоминавший мордой "лицо кавказской национальности", за ним закрепилась кличка Кацо, на которую он охотно откликался.
Протест жены был столь категоричен, что мы решили даже не заходить в редакцию.
- А ты заметил, как Олег расхаивал нам квартиру. Он же проговорился что тоже недавно приехал сюда и живёт на частной. Наверное, сам претендует на эту квартиру. А мне она и даром не нужна.
Я не стал спорить с супругой и мы, как и планировали ранее, решили продолжить своя путь до Махачкалы (столицы Дагестана) и далее - до Дербента. Всю дорогу до Махачкалы я метался от одного окна к другому, слева до горизонта простиралось Каспийское море, справа - величественно, будто окаменевшие облака, высились горы. "Вот бы тут я остался жить до конца своих дней".
В Махачкалу прибыли поздним вечером и сразу же поспешили в гостиницу. Нас встретила привычная в те годы табличка за стойкой администратора "Мест нет . Все уговоры о том, чтобы устроиться в гостинице только до утра не подействовали. Тут я заметил, что возле нас неотступно крутится какой-то невысокий и подвижный как юноша пожилой человек.
- Вам нужна квартира? - улучив момент шепнул он мне на ухо.
- Да, но мы решили скоротать ночь на вокзале. Такой вариант действительно обсуждался с женой.
- Зачем на вокзале, - удивился мужчина. - Я живу рядом с гостиницей и беру недорого. Зачем вокзал? Может, вы мне не верите? Вот смотрите. - Мужчина отогнул борт пиджака и на его рубашке, напоминающей солдатскую гимнастёрку, сверкнули боевые награды.
- Я воевал. Мне можно верить, - продолжал он с сильным кавказским акцентом.
В другое время я бы пожалуй не согласился пойти на ночлег к совершенно чужому человеку. Но в то время в Махачкале стояла такая жара. К тому же воздух был перенасыщен влагой (море плескалось где-то рядом), что мы чувствовали себя как в парилке. Я был одет в модную по тем временам нейлоновую рубаху, которая совсем не пропускала воздуха. Чувствовал, как по спине и груди стекает обильный пот. Переодеться было не во что. Мы выехали предельно налегке. Всё уместилось в небольшой чемоданчик и авоську для еды
- Ну что ж, веди нас в свою гостиницу", - согласился я с нашим благодетелем. Плату он попросил наперёд и действительно довольно скромную. Через несколько минут мы уже стояли во дворе приземистого с плоской крышей домика. Благо тут же была колонка и первое, что я сделал - обмылся по пояс. Уже за это не жалко было заплатить не меньше, чем за ночёвку. Старик расположил нас в тесной в одно оконце комнатке. Принес таз с водой на случай, если захотим помыть ноги. Хозяин всё делал сам, похоже, в доме кроме него никого не было.
Мы уже было приготовились ко сну (назавтра наметили много дел), как услышали во дворе громкие голоса. Я выглянул в окно, ещё не совсем стемнел. Под окном, отчаянно жестикулируя руками, что-то выясняли четверо мужчин. Среди них был и наш хозяин. Особенно горячился невысокий, плотный и немолодой уже человек в кепке "аэродром", с носом, который у него рос не от бровей а откуда-то из-под фуражки и свисавший до верхней губы. Он буквально нападал на хозяина, то и дело показывал рукой в сторону нашего окна. Люба, увидев эту сцену, пришла в ужас.
- Нет, Витя, здесь оставаться нельзя. Кто знает, о чём кричат эти кацо. Вон как зыркают на наше окно. Что они задумали?
Я и сам почувствовал что-то неладное. В минуту мы оделись и вышли во двор. Спор мгновенно прекратился. Все четверо вылупились на нас. Я подошёл к хозяину и фамильярно похлопал его по плечу:
- Спасибо, дорогой. Мы уже отдохнули, помылись, а сейчас идём в гостиницу. Ночью там освобождается номер и нам пообещали.
Хозяин просил нас остаться до утра, но когда я сказал, что уплаченные за ночь деньги он может оставить себе, с благодарностью проводил нас до ворот. Не знаю, что так горячо обсуждали "джигиты". Скорее всего, они не поделили квартирантов. В южных приморских городах между хозяевами, сдающими свои дома и углы отдыхающим, всегда существовала жёсткая конкуренция. Скорее всего, мы должны были ночевать у носатого, а хозяин перехватил нас у него, вот они и поспорили.
Мы вернулись в гостиницу. Я очень редко пользовался положением и правами члена Союза журналистов СССР. Только в исключительных случаях. Наше нынешнее положение было именно таким. Я предъявил членский билет администратору и пояснил, что нахожусь здесь в командировке. Собираю материалы об истории Дербента. А в Махачкале хочу хотя бы день поработать в музее.
- Так что же вы раньше об этом не сказали? - удивилась хозяйка гостиницы. Я вас конечно поселю до утра, только в разных номерах.
- Это не имеет значения, - согласился я.
Утром, чем свет, поспешили к морю. Оно шумело где-то совсем близко. Слегка штормило. На песчаный берег один за другим накатывались пенные буруны. Кроме шума прибоя ничего не было слышно. Я поспешно сбросил с себя одежду.
- Да куда ты в такие волны! - пыталась остановить меня супруга.
Да где там. Не сразу удалось войти в море. Едва успевал сделать несколько шагов вперёд, как очередной вал сбивал меня с ног. Тогда я встал на четвереньки и пополз. Теперь волны перекатывались через меня. Не знаю, сколько времени я барахтался в волнах, подныривал под них или взлетал на гребни, но помнится, когда выходил на берег, меня шатало из стороны в сторону будто пьяного. Слегка кружилась голова. Люба тоже быстро приноровилась к волнам и долго не хотела выходить из воды, которая была на удивление тёплая и ласковая.
Однако времени на забавы у нас было совсем мало. Сегодня же мы намерены были уехать в Дербент - один из древнейших городов мира. Как и в других городах, где довелось побывать раньше, первым делом зашли в редакцию местной газеты. Ничего нового я не услышал. К работе приступайте хоть сегодня, но жилья, даже в перспективе, не предвидится. Половина сотрудников газеты не имеет квартир. Для нас, уже избалованных какими-никакими коммунальными удобствами, перспектива снова скитаться по частным углам была неприемлемой. Без труда устроились в местной гостинице, мало напоминавшей заведение, где можно было жить: грязно, сыро, видимо сказывалась близость моря, благо мы собирались пробыть здесь не более суток. Конечно же, сначала вдоволь накупались в море. Правда, здесь оно не было таким чистым, как в Махачкале. В воде плавали арбузные корки, помидорная кожура. Но нас это мало смущало.
Накупавшись, отправились осматривать знаменитую дербентскую крепость. Её массивные, мрачные стены и башни маячили на возвышенности в нескольких сотнях метров от морского побережья. Один из переводов слова "Дербент" означает "дверь". Действительно, город, расположенный в узком проходе между морем и крепостными стенами являлся для завоевателей и кочевников своеобразными воротами для проникновения в Закавказье и степи Скифии.
Мы дотошно обследовали все доступные уголки фортеции, побывали в полуразрушенных турецких банях. Меня очень удивило то, что кроме нас, да нескольких пасущихся коз в крепости никого не было. Похоже, о туризме в Дербенте и не помышляли.
Пока мы лазали по крепости, нас успели обворовать в гостинице. Горничная только разводила руками, убеждая, что никого в номере не могло быть, потому что все время ключ от двери находился у неё. Мы сразу всё поняли, как только вошли в номер: окно приоткрыто. Немногочисленные вещички в чемодане были перерыты, некоторые валялись на полу. Видимо, искали деньги. Но документы и деньги - носили всегда с собой, даже когда шли на пляж. Из вещей пропал только мой складной, дорожный ножичек со множеством различных приспособлений вплоть до небольшой ложечки и ножниц.
Итак, первая попытка закрепиться на берегах тёплого моря окончилась не удачей. Но она не притупила во мне стремления попытать фортуну в других краях.
36. Встреча без свидания
За эти годы я успел закончить техникум, институт в одном из сибирских городов и снова вернулся в город своей юности и первой любви. Теперь мы снова с Галей ходили по одним улицам, посещали одни и те же магазины, учреждения, но видимо судьбе не было угодно свести нас. Я был уверен, что Галя живёт где-нибудь в другом городе. Я ведь даже не знал её фамилии по мужу, чтобы навести хоть какие-то справки. Но меня никогда не покидала мысль, что рано или поздно мы встретимся. Ну не могло быть иного! Я даже строил планы, как это должно случиться. Вот выйду на пенсию, стану свободным человеком и отправлюсь на поиски Галчонка, так я про себя называл Галочку Гончар. Мне её надо было найти во что бы то ни стало и рассказать, как я её боготворил. А за одно и спросить, почему она оказалась замужем за другим человеком.
Я с детства был непоседой, не мог долго жить на одном месте. Вот и на этот раз, когда прошёл первый восторг от возвращения в родной город, мной снова овладело чувство к перемене мест. На этот раз решил осуществить свою давнюю мечту - пожить у тёплого моря.
Дождавшись окончания учебного года, я пошел в школу, где учился мой сын чтобы забрать его документы. В классной комнате меня встретила миловидная женщина. В ней было всё так ладно, опрятно от причёски до строгого и вместе с тем прекрасно скроенного платья, которое подчёркивало её стройную, изящную фигуру. "Прямо какая-то образцовая учительница," - подумал я.
- Вы чей-то папа? - приятным и доброжелательным голосом спросила женщина.
- Я отец Славика Соколова и хотел бы увидеться с его учительницей.
- А, так значит вам надо к Галине Тимофеевне. Посидите здесь, я сейчас её разыщу.
Через минуту явилась Галина Тимофеевна. Я рассказал ей о цели своего визита. Учительница пообещала в ближайшие несколько дней подготовить все необходимые документы.
Едва Соколов вышел из класса, как в комнату стремительно вошла Галина Васильевна, та самая женщина, которую я мысленно назвал образцовой учительницей.
- Галина Тимофеевна, кто у вас только что был? - взволнованно спросила она.
- Родитель моего ученика Соколова.
- Да, фамилию я уже знаю. А как его зовут?
- Виктор Михайлович. А что вы так взволнованы, Галина Васильевна?
- Да нет, ничего. Просто он мне напомнил одного давнего знакомого человека. А я вот его не узнала. И он, наверное меня не узнал. А зачем он приходил?
- Семья куда-то уезжает из нашего города?
- Уезжает? И когда же?
- Где-то со дня на день.
- Впрочем, какое это уже имеет значение. - вздохнула Галина Васильевна и медленно направилась к выходу.
Судьба уготовила для нас навстречу, но не свидание. И, наверное, по воле Неба нам не суждено было узнать друг друга. Случись так, мы бы извились в переживаниях. Жить на две жизни: тайно встречаться и оставаться в семье не смогли бы. У меня и Галины в то время росли сыновья-ровесники. Они учились в одной школе, в соседних классах, но не знали друг друга. Вообще у детей оказалось много общего и по дальнейшей жизни. И тот и другой, хотя и имели образование, со временем занялись бизнесом. Но не только малые дети могли стать преградой к соединению. Главной причиной оставался Абрек. Если бы даже я и Галя пошли на разрыв со своими семьями и куда-нибудь уехали, наверное, Абрек достал бы нас и со дна моря. Возможно он бы не пожалел и своей жизни, чтобы отомстить неверной жене и её новому супругу. Он любил её и не хотел ни с кем делить.
После того, как он сжёг у Гали мои письма, имя соперника стало для него страшным раздражителем. Всю оставшуюся жизнь он попрекал им Галку.
Через несколько дней я улетал из своего города. Я трижды покидал его. Дважды возвращался. "Вернусь ли в третий раз?" - размышлял я, сидя в салоне самолёта. Турбины за бортом чуть сбавили рёв и лайнер покатил по взлётной полосе. Вот будто его подкинула какая-то неведомая сила и сразу прекратилась вибрация, которая потрясала самолёт, пока он разбегался по бетонной полосе, Земля медленно поплыла вниз.
Заложив крутой вираж, лайнер лёг курсом на юг. Сейчас он пролетал над родным моим городом. "Может быть, она ещё живёт здесь, - подумалось, - или так же как и я колесит по стране? Интересно, кем она стала? Кажется, мечтала стать учительницей. Как мало мы с ней общались. Даже ни разу не поцеловались. Всё это моя проклятая скромность".
С горечью вспомнилось, как хотел вычеркнуть её из своей жизни, сжигал письма и фотографии. "Вот и теперь пытаюсь сжечь последний мост, связывающий нас с Галей, - размышлял я. - Ну, ничего, дай Бог дожить до пенсии, разыщу, где бы она не жила. Если даже уехала, в паспортном бюро города всегда остаются какие-то следы".
Но до пенсии ещё так далеко и впереди так много работы. Что ждёт меня впереди? Как встретит новый коллектив и руководитель. Хотя с руководителем как будто не должно возникнуть проблем, он сам меня пригласил. А работа меня не пугала.
37. Город, который меня пленил
Хмурое утро. С неба нудно сыплет не то дождь, не то снег, хотя на дворе 8 мая 1973 года. Я стою возле здания аэровокзала и жду, когда объявят посадку на рейс Челябинск - Одесса. Это моя вторая попытка закрепиться на постоянное жительство у тёплого моря.
Всю зиму я внимательно просматривал информацию о вакансиях в редакциях приморских, городов, которая регулярно печаталась в "Журналисте". И вдруг! Нет, ничего случайного в этом мире не бывает. Будто сам Бог мне послал сообщение о том, что редакции газеты "Советское Приднестровье" (г. Белгород-Днестровский Одесской области) нужны журналисты. Я впервые слышал о существовании такого города. Да и не мудрено. До сороковых годов прошлого века он назывался Аккерманом. В сообщении о вакансиях указывался номер телефоне редактора. Этим я и воспользовался и позвонил в тот же день. Приятный баритон на том конце провода объяснил, что информация в "Журналисте" была опубликована ошибочно. В "Советском Приднестровье" свободным было единственное место корреспондента отдела писем. Мы условились, что я выеду в ближайшие дни и на месте решим, как поступить дальше. Дело в том, что вакансии имелись сразу в нескольких городских и районных газетах Одессщины.
И вот я лечу в Одессу. Три часа беспосадочного полёта. Жемчужина у моря встретила солнечным, жарким днём. Это я сразу почувствовал, как только спустился на землю. На мне был плащ, тёплый свитер и неизменная, по тем временам, фетровая шляпа. Как должно быть нелепо я выглядел среди людей одетых по-летнему
До Белгорода добирался автобусом. За городом в глаза бросилось многоцветие южной весны. Кругом простирались зеленеющие поля, за узорчатыми решётками сельских домов буйно цвели кусты сирени, яркими пятнами на свежей зелени выделялись бутоны распустившихся тюльпанов. Но едва мы миновали Роксоланы, слева и справа от дороги открылись безбрежные водные просторы. Слева синело море, справа - Днестровский лиман.
В Белгород-Днестровский я прибыл в конце рабочего дня. Без труда отыскал здание редакции, она располагалась в двухэтажном здании. Поднимаюсь на второй этаж. В коридоре тишина, закрыты двери всех кабинетов. Подумалось, что рабочий день уже кончился и я никого не застану. Но вот за одной дверью будто послышались негромкие голоса. Я постучал. Всё стихло. Но через какое-то время дверь приоткрылась. Передо мной стоял, высокий с проницательными умными глазами и гладкой причёской тёмных волос человек.
- Вам кого?
- Я хотел бы видели редактора.
Человек замялся в нерешительности.
- Ну подождите здесь, - предложил он и прикрыл дверь.
Я успел только заметить край стола в глубине комнаты, на котором были расставлены стаканы с красным вином и разложены пучки зелени.
Дверь отворилась и мне навстречу, энергично шагнул высокий поджарый человек. Его лысеющую голову наискосок пересекала белоснежная узкая марлевая повязка, закрывая один глаз.
- Я редактор, Орлов. А вы, если не ошибаюсь, Соколов? Идёмте ко мне.
Мы вошли в светлый, просторный с высокими потолками кабинет. Редактор Александр Алексеевич Орлов сел за свой стол, а мне предложил стул напротив. Я сразу же достал свои документы: диплом о высшем образовании, членский билет Союза журналистов СССР и трудовую книжку.
- Этого ничего не надо, - остановил меня Орлов. О вас я уже достаточно знаю, читал вырезки ваших газетных публикаций. Где остановились?
- Я к вам прямо с вокзала. Боялся не застать никого.
- Вам повезло, - улыбнулся редактор. Завтра День Победы и сегодня мы задержались после работы, чтобы отметить его символически. Завтра с утра выезжаем на маёвку. Присоединяйтесь к нам. Поближе познакомитесь с коллективом. В восемь утра собираемся у редакции. Сюда будет подан автобус. Так, вы не против?
- Мне хотелось бы познакомиться с городом.
Я понимал, что приглашение редактора прозвучало, скорее всего, из вежливости. И он легко согласился со мной.
- Ну хорошо, значит делаем так. Я устраиваю вас в гостинице и два праздничных дня в вашем распоряжении. Разговор продолжим одиннадцатого числа.
Александр Алексеевич переговорил с кем-то по телефону, объяснил, что сейчас к ним прибудет командировочный журналист, которого надо устроить в гостинице. Он подробно объяснил мне, как пройти к отелю "Днестр". В коридоре мы попрощались. На наш разговор из-за двери выглянул всё тот же высокий брюнет. Это был фотокорреспондент Володя Канцер, с которым мы в последствии станем хорошими приятелями.
На утро следующего дня город праздновал 28 годовщину великой Победы. К памятным знакам, которые были установлены во всех многочисленных, парках города, с огромными букетами сирени, тюльпанов и нарциссов тянулись люди. Памятники буквально утопали в цветах, а люди всё шли и шли. Играл военный оркестр. Город дважды пережил огненный смерч войны. В 41-м, когда его покидали советские войска и в 44-м, когда преодолев многокилометровую преграду (Днестровский лиман) части Красной Армии обрушились на головы окопавшихся в крепости и вдоль берега оккупантов. Вот почему город так свято чтил память бойцов, отдавших свою жизнь за освобождение бессарабской земли.
Утром, едва позавтракав, я отправился осматривать город. Улица, на которой располагалась гостиница "Днестр" вывела меня на берег лимана. Противоположный берег едва просматривался. Я осмотрел небольшую деревянную пристань. От неё на противоположную сторону лимана каждый час отчаливал небольшой теплоходик. Их справедливо называют речными трамвайчиками. Два таких судёнышка двигались навстречу друг другу и обеспечивали надёжную связь между Белгородом-Днестровским и Овидиополем (районным центром Одессщины). На причале устроились несколько юных рыболовов. Они то и дело выдёргивали из воды небольших рыбёшек, как оказалось - бычков. Ребята мне рассказали, как пройти к крепости. Проходя берегом лимана, набрёл на старинную церковь. Она располагалась на высоком берегу. От неё к воде сбегала крутая каменная лестница. В нескольких шагах от берега, тоже на возвышенности, в беспорядке громоздились старинные надгробья. Судя по стёршимся надписям на, камнях, здесь нашли свой последний покой Аккерманцы ещё в 18 веке. Но мне не терпелось увидеть крепость и я ограничился коротким осмотром старинного кладбища и средневековой греческой церкви. Издали увидел зубчатые стены и башни старой крепости. По случаю праздника во дворе фортеци собралось много людей. Их можно было видеть гуляющими но обширному крепостному двору, на крепостных стенах. Я, как мальчишка, облазал все доступные стены и башни. Захватывающий вид открывался с северной стены. С высоты Днестровский лиман воспринимался, как бескрайнее море. Северный его берег терялся в туманной дымке. Неподалеку от крепости водную гладь бороздили небольшие юркие парусные судёнышки. Это воспитанники местной спортивной школы отрабатывали искусство управлять парусом. Как я позавидовал этим мальчишкам и девчонкам!
На прощание я обошёл крепость и по её наружному периметру. С одной стороны её едва ли не омывали волны лимана. Другие стены омывал глубокий, широкий ров. Его стены были выложены камнем. Лиман, древние стены крепости и весь город произвёл на меня небывалое впечатление. Казалось, даже воздух здесь наполнен духом древности. "Вот отсюда я бы никуда не уехал" - подумалось мне. Так оно и случилось. В здешней редакции я проработал 33 года. Ровно третью часть из них - редактором.
Спустя два дня, я снова сидел в кабинете Орлова.
- Ну как наш город? - спросил он.
- Я просто в восторге.
- Вы меня извините, продолжал Александр Алексеевич, но у нас, как и в других редакциях, новым сотрудникам даётся месячный испытательный срок.
Я проработал всего неделю, когда Орлов вновь пригласил меня, в кабинет и попросил написать заявление о выплате подъёмных. Подъёмными в то время называлась материальная денежная компенсация, которая выдавалась специалистам для перевоза к новому месту жительства семьи и багажа. Я понял, что меня зачисляют в штат редакции и моей радости не было конца. В последних числах мая я уже встречал в Одессе жену и сына.
Так исполнилась ещё одна моя мечта - обосноваться у тёплого моря.
38. Странное послание
Будучи редактором газеты, я взял для себя за правило - уходить в отпуск после того, как отдохнут все сотрудники. Вот и в 90-ом году я ушёл в отпуск в начале сентября и сразу уехал на дачу. Осенью там всегда было много работы. Изредка наведывался в редакцию, чтобы справиться всё ли идёт хорошо. Вот и на этот раз едва успел переступить порог приемной, мне навстречу поднялась секретарь Александра Георгиевна.
- Виктор Михайлович, вас давно уже дожидается письмо с пометкой "лично" Может что-то очень важное. Но я не рискнула распечатать.
Секретарь протянула мне обыкновенный почтовый конвертик. Почерк был незнакомый. Но меня сразу же насторожил обратный адрес: "Челябинская область. Печонкино." Я быстренько прошёл в свой кабинет, вскрыл конверт и обомлел, едва прочитал несколько строк. Писал старый друг Александр Лаптев, который никогда раньше не давал о себе знать. Кое-какие подробности из его несложившейся жизни я узнавал из писем своей мамы. Лаптев жил по соседству с ней.
Чем дальше я читал послание старого приятеля, тем большее смятение обуревало меня.
"Пишу тебе письмо с курорта (пионерского лагеря Печонкино). Как молодого пенсионера меня уговорили поработать в п лагере в кочегарке. Совершенно случайно я встретил здесь Галю Гончар (помнишь наше детство)".
Дальше Саша в самых восхитительных тонах рассказывал о том, какая замечательная женщина "наша Галя". Но что больше всего поразило меня в этом письме - сообщалось, будто Галя до сих пор помнит меня и никогда не забывала. Что теперь она вдовствует и я буду последним идиотом, если не напишу ей письмо. В письме ещё много такого, во что было просто невозможно поверить. Я прочитал его ещё раз, но ничего, кроме большего волнения не испытал. Наверное, это было заметно и по моему лицу. Когда я выходил из кабинета, Георгиевна с искренним участием поинтересовалась всё ли в порядке.
- Да, да, Александра Георгиевна, ничего страшного не случилось.
Вернувшись на дачу, я не мог найти себе места. "Галя Гончар. Любит. Не забывала." Эти мысли буквально прожигали меня. Вспомнились юные годы, занятия в танцевальном кружке, поездка в Ильменский заповедник, первая робкая трепетная любовь.
И вдруг, будто меня окатили холодной водой. "Так это же Шурка разыгрывает меня. Нашёл чем поиграть старый пёс, уже не на шутку рассердился я. Да и Галя ему в этом, видимо, подыгрывает. Почерк-то явно женский. И я представил, как Галя и Сашка заливаются смехом, сочиняя мне письмо. От одной этой мысли ходил подавленным и удручённым. Ну разве можно играть таким святым чувством, как любовь? Я сел за письмо с тем, чтобы поставить шутников на место. Наверное, моё послание получилось жёстким и вызывающим. Но это вполне соответствовало настроению, вызванному надругательством над моей первой, по юношески чистой, единственной на всю жизнь любовью.
В начале октября я вышел из отпуска и снова меня ждал сюрприз - очередное письмо Лаптева. На сей раз оно было написано собственноручно корявым почерком. Он едва скрывал обиду на мой прямолинейный и жёсткий ответ, но по-прежнему утверждал, что Галя помнит меня. Эти строки вновь пробудили во мне сомнение и беспокойство. Действительно ли Галя хотела, чтобы я написал ей, или это всё домыслы моего любезнейшего друга, шутки которого иногда доходили до изуверства.
Помнится, когда Сашка служил в армии, он дал своему сослуживцу мой адрес и убедил, что это адрес девушки, которая мечтает познакомиться с морячком. Не трудно представить моё состояние, когда я получил письмо и фотографию парня в морской форме. Меня он называл Викой и с первых же слов письма объяснялся в любви. Он рассказывал будто мой двоюродный брат Саша Лаптев давно переписывается со мной и будто бы я прошу его познакомить меня с кем-нибудь из его новых друзей. Хохмы ради я быстро вошёл в роль Вики (взял грех на душу) и отправил длиннющее письмо с тонкими намёками на то, что я не прочь переписываться с морячком. Наш почтовый роман длился несколько месяцев. Когда парень сообщил, что собирается в отпуск и непременно приедет ко мне, пришлось открыть ему тайну. Не сомневаюсь, что после такого ошеломляющего ответа морячок поколотил моего "двоюродного брата".
Поэтому, получив новое письмо от Лаптева, я продолжал сомневаться в его правдивости. В одном абсолютно был прав Лаптев, что я должен первым написать письмо Гале. И снова сомнения. Почему приятель пишет от её лица, а сама она даже и привета не шлёт. С такими размышлениями, не покидавшими меня ни на минуту, я отправился в Киев на очередной съезд Союза журналистов СССР. (В Украине тогда ещё не было независимого Союза журналистов), На съезд меня делегировала Одесская областная журналистская организация. Дорога, встречи с однокашниками по высшей партийной школе, столичная суета немного развеяли моё настроение. Я отбросил навязчивые мысли о том, что меня ловко разыгрывают и написал Галине пространное письмо. А поскольку её адреса я не знал, отправил на Лаптева с пометкой "Галине".
У Гали не было особых надежд, что её переписка со мной затянется. "Он человек женатый - размышляла она, - а в дела чужой семьи я никогда, ни при каких обстоятельствах не полезу. Самое большее - обменяться открытками на Новый год или на День рождения". Но ей так только предполагалось. Когда Лаптев сообщил ей, что пришло письмо, а он поселился, неподалеку у своей новой сожительницы, Галя немедленно поспешила к ним на квартиру. В очередном письме Сашка сообщил, будто Галина вскочила к ним в комнату с вопросом: Где письмо?" в одном сапоге, второй она на ходу оставила где-то в коридоре. Это была первая за три с лишним десятка лет весточка от Вити. Она нетерпеливо разорвала конверт и, не присаживаясь на одном дыхании прочитала письмо. В нём я не скрывал своей радости от того, что таким чудесным образом Галя нашлась. Для неё подобное откровение было равнозначно признанию в любви. Завязалась лихорадочная переписка. Галя тут же ответила на письмо и не скрывала своей радости, хотя и делала многочисленные оговорки о том, что наши отношения не могут быть более, чем дружбой. Письма между Уралом и Одессой шли не более 4-5 дней, но для нас и этот срок казался нескончаемым.
Как-то сами того не заметив, мы перешли на ежедневный обмен посланиями. Теперь письма и ответы на них приходили каждый день. А если на почте по каким-то причинам случались задержки, письма скапливались и вручались пачками. Вот радости-то было!
Единственный человек на свете, кто знал о нашей такой энергичной переписке была секретарь редакции Александра Георгиевна Левшун. Галины послания приходили на редакцию с пометкой В.М. Соколову "лично". И Георгиевна, человек редкой ответственности и порядочности не позволяла их вскрывать. Хотя, как всякой женщине, ей, наверное, было любопытно знать, кто же может слать Соколову объёмистые письма каждый день.
Из переписки я узнал, что вот уже пять лет после смерти мужа, она живёт с семьёй единственного сына - Игоря, воспитывает двух внуков, очень довольна своей работой в школе, буквально поглощена ею. Была отмечена многочисленными почестями: Отличник народного просвещения РСФСР, учитель-методист и пр.
Условились, что в ближайший же отпуск я побываю на Урале и мы, наконец, встретимся.
39. "Я ухожу"
По обыкновению, взяв отпуск в начале декабря, я отправился на Урал. Надо было помочь маме, как говорится, войти в зиму: выкопать и заложить на хранение картошку, запастись углём и дровами на долгую уральскую зиму, подлатать протекающую крышу.
Шёл 1999 год. Мама разменяла десятый десяток, но ещё довольно бодро управлялась со своим хозяйством. Когда мы выкапывали картофель, я несколько раз предлагал ей сделать перерыв и отдохнуть.
- Ну что отдыхать-то? Вон какой денёк-то хороший. Давай копай. Я шибко люблю убирать картошку, а нынче она вон какая уродилась.
И правда, отдельные клубни были в два моих кулака. Когда картошка была убрана, рассортирована и спущена в погреб на хранение, я собрался было перекопать огород, но мама мне не позволила.
- Нет, нет, - запротестовала она, - это чем же я буду заниматься осенью?
Она действительно без дела не могла и часу просидеть. Вечерами мы садились за кухонный стол, мама включала электрочайник, ставила домашнее варенье, какие-то постряпушки, нацеживала в кружку своей же вишневой настойки, которая мало чем отличалась от магазинных фруктово-ягодных вин и начинались наши неторопливые долгие беседы о былом, о пережитом, о дальних и близких родственниках и просто об общих знакомых. С полным правом я могу назвать маму соавтором этой книги. Многие бытовые картинки из дальних времён, имена героев сохранила её память. Мне надо было только коротко записать её рассказ и обработать.
В этот приезд мне сразу же бросилось в глаза мамино тревожное состояние. Едва мы перемолвились несколькими словами, она спросила - надолго ли я приехал.
- Дней на десять-двенадцать.
- Ну вот, - грустно произнесла мама, - неделю в дороге, а всего десять дней в гостях. Пожил бы подольше, Витя. Боюсь, что больше уже не свидимся.
- Ну что ты, мама. Ты ещё такая бодрая и на здоровье не жалуешься. С чего ты взяла?
- Да сколько же можно жить-то, сынок? Да и зачем? Прошу Господа, что бы поскорее забрал меня. Вот сейчас зима придёт, печку надо будет топить два раза на день, а другой раз так запуржит, что до угля не пробиться. Ночи долгие. Лежу одна в кромешной темноте и о чём только не передумаю. А если где-то что-то стукнет или ворохнётся, вся сожмусь от страха. Уж сколько у нас тут было случаев, когда в дома стариков вламывались бандиты и вымогали последние деньги, пытали по всякому. Вовсе одичал народ-то. Нет, уж лучше своей смертью помереть.
Я как мог успокаивал маму, в который раз предлагал переехать к нам на юг, но она упрямо твердила, что никуда не пойдёт из своих стен. Засыпал и просыпался я под неистовый мамин шёпот. Она молилась за нас, своих детей, внуков, снох. Прислушавшись, я различал имена. И только теперь до меня стало доходить, что многим, что удалось достичь мне в своей жизни, я обязан материнским молитвам. А в жизни действительно не раз со мной происходили чудесные вещи. Так, за шесть лет, я осилил путь от автослесаря до директора школы. В юности меня признали непригодным к воинской службе, несказанно оскорбив моё самолюбие. Я рос крепким и спортивным парнем, но по зрению меня "резали" на всех комиссиях. Однако свою "военную карьеру" я закончил в звании капитана и в должности редактора дивизионной газеты. Всю жизнь меня будто кто-то вёл за руку от одной цели к другой, устраняя на пути непредвиденные преграды.
Чем ближе был день моего отъезда, тем большее беспокойство овладевало мамой. В прежние годы, провожая меня, она выходила за ворота, махала рукой и крестила меня, На этот же раз, мама вызвалась проводить до остановки. Я было запротестовал, поскольку на улице накрапывал дождь, да и вообще я не люблю долгих расставаний. Но мама меня не слушала.
- Кто знает, может последний раз видимся, - вновь повторила она.
Делать было нечего. Мы неторопливо пошли в сторону остановки. По пути зашли к сестре Валентине и зятю Петру Яковлевичу, которые уже поджидали нас. Остановка автобуса была буквально в нескольких десятках метров от их дома. Автобус, как всегда на этом маршруте, был забит до невозможности. Я буквально влип в горячие человеческие тела. С трудом развернулся, чтобы ещё раз окинуть взглядом провожавших меня родственников. Мама стояла с каменным лицом. Такой она и осталась в моей памяти.
Спустя полтора года я получил очередное письмо от сестры. В нём она рассказывала о последних днях мамы. Незадолго до того я видел сон: будто бы я еду в отпуск к маме и вот уже до заветной калитки остаётся несколько шагов, как из неё стремительно выходит вся заплаканная мама. В руках она держит какую-то бумагу. Не замечая меня, проходит мимо и скрывается за углом высокой изгороди нашего огорода.
Как сообщила сестра, мама действительно в последние дни была вынуждена переселиться к внучке Людмиле. По своей душевной доброте Людмила просто не могла оставить бабушку в холодном доме. Все дни, которые мама находилась в доме Людмилы, она ни на шаг не отходила от больной. Постоянно у постели мамы находилась и Валентина. Но в один из февральских дней она отлучилась по своим домашним делам. Именно в те часы остановилось мамино сердце. Как писала в письме сестра, перед смертью мама сильно билась в беспамятстве. Наверное, она рвалась из этого проклятого равнодушного и несправедливого мира к своим двум рано ушедшим из жизни сыночкам - Толе и Володе и к хотя и непутёвому, но по-христиански прощённому и почитаемому супругу Михаилу. В последний час она вдруг успокоилась, открыла глаза, и в полном сознании попрощалась с Людмилой и её дочерьми - Ларисой, Катериной и их детьми. Со словами "Я ухожу" она закрыла глаза и тихо отошла в мир иной. Ей шёл 93-й год.
Известие о кончине мамы я получил лишь спустя месяц после того печального события. Родные посчитали, что я просто не смогу за короткое время прибыть на Урал.
Она ушла вместе со своим окаянным двадцатым веком, веком чудовищного истребления человеческой плоти и духа.
Хочется верить, что новый век не будет таким жестоким и кровавым и потомки Екатерины Николаевны увидят счастливую и радостную жизнь.
40. 36 лет спустя
Изменив своей давней привычке, на этот раз я взял отпуск весной. В прежние годы, начиная с 1973-го, когда я перебрался на жительство к морю, свой отпуск оставлял на конец лета - начало осени. В этом была своя прелесть. Море в августе-сентябре тёплое, - на пляжах уже нет той толчеи, которая наблюдается в самую жаркую летнюю пору. Побыв несколько дней на море, остаток отпуска проводил на Урале.
Надо ли говорить о том смятении, которое испытывал я, направляясь в Одесский аэропорт. Редакционное хозяйство я со спокойной душой оставил на попечение ответственного секретаря Татьяны Кульчицкой. Она была не только профессионалом своего дела, но и опытным руководителем. Было время, когда Татьяна только по какой-то случайности не возглавила газету "Советское Приднестровье".
В конце 80-мидесятых разгул демократии в умирающем СССР достиг своего предела. Руководить коллективом мог только человек, избранный общим собранием предприятия или учреждения. Не обошло это модное веяние и коллектив нашей газеты. Надо было избрать редактора. Выставлялись две кандидатуры: моя и Татьяны Александровны Кульчицкой. В результате тайного голосования с перевесом всего в несколько голосов лидером коллектива был провозглашён я.
Итак, со спокойной душой я отбыл в Одессу. Через три часа беспосадочного полёта встречу ту, с которой не виделся десятки лет, и которая никогда не оставляла моего сердца.
Из пяти жизненных целей, которые я поставил перед собой ещё в юности, самой заветной и манящей мечтой было - хотя бы на закате своей жизни разыскать её, чтобы рассказать, как я любил. Словом, увидеть и умереть. Правда, умирать я не собирался. Пятой мечтой было хоть несколько лет пожить в 21 веке, который в молодые годы мне представлялся совершенно фантастическим и почти недостижимым.
Итак, я лечу на Урал. Переписываясь с Галей, мы условились, что она встретит меня 18 мая 1991 года, в Челябинском аэропорту.
Утром этого дня Галя поднялась чуть свет, да и ночью почти не спала. В голове стоял такой сумбур. Накануне, готовясь к встрече дорогого гостя, она посетила парикмахерский салон и попросила сделать что-нибудь модное и красивое.
- У вас очень мягкие волосы, трудно с ними работать, ну уж я постараюсь.
Где-то через полчаса мастер сделала последние движения по укладке волос и остановилась позади клиентки.
- Ну, узнаёте себя? - весело спросила она, явно любуясь своей работой. Галя не сразу ответила, а когда поняла, что с её причёской закончено и ничего уже не поправить, с волнением спросила:
- Боже, я же просила вас не так коротко.
- Что вы, что вы? Теперь так модно. Не забывайте, на дворе-то уже весна. Утром Галя еще раз осмотрела себя в зеркало и осталась очень недовольна причёской. С таким настроением начала собираться в дорогу. (В аэропорт надо было ехать через Челябинск). Из всего, что было в Галином гардеробе, ещё с вечера она выбрала тёмно-бордовое платье с изящной отделкой. Знакомые говорили, что оно ей очень к лицу. Но ещё раз придирчиво осмотрев себя в зеркало, поняла, что с её новой причёской никакое платье не украсит.
В Челябинске надо было пересесть в автобус, который шёл в аэропорт. Времени было достаточно. Галина зашла на местный базар, чтобы купить приличный букет. Она выбрала большой букет пурпурных роз, как ей показалось, что они дополнят её платье. Тут же, по своей старой хозяйской привычке отстояла очередь за бужениной "про запас".
Сделав разворот над морем, самолёт взял курс на северо-восток. Я очень удобно устроился у иллюминатора. Были видны не только проплывающие под крылом города поля, озёра и реки, но и дальняя перспектива, затянутая голубой дымкой. Был майский полдень и всё вокруг, что охватывал глаз, заполнял яркий солнечный свет. Чем ближе приближался конечный пункт моего путешествия, тем большее волнение охватывало меня. Но вот монотонный гул турбореактивного лайнера стал затихать, заложило уши - самолёт шёл на посадку. Под крылом замелькали многочисленные озёра, протоки. Значит, мы были в окрестностях Челябинска.
Галя с трудом поднялась со скамьи. С минуты на минуту должны были объявить рейс из Одессы. За полчаса до этого она проглотила успокаивающую таблетку, чтобы не растеряться и не расплакаться при встрече долгожданного гостя. Таблетку присоветовала выпить её подруга Валя Старкова. Она тяжело болела и чтобы уснуть проглатывала такую таблетку, которая притупляла боль и приводила в забытьё.
Волнение было так велико, что одной таблетки Гале показалось мало. Она проглотила ещё одну. И вскоре с ужасом обнаружила, что едва может стоять на ногах, язык и всё во рту одеревенело, как после анестезирующего укола. Через стеклянную дверь вестибюля аэропорта она видела, как к зданию подрулил самолёт, подкатили трап и из открывшейся двери лайнера начали выходить пассажиры. "Наверное, это из Одессы - мелькнула мысль. Хотела спросить у проходящего мимо парня, но язык не поворачивался. К счастью оказалось, что это приземлился Алмаатинский борт и до прибытия Одесского осталось ещё кое-то время.
Хотелось спать, но Галя заставила себя встать на ноги. А вот сделать несколько шагов в сторону выхода не хватило сил. Она снова опустилась на скамейку. Примерно через полчаса объявили о прибытии рейса из Одессы. Она снова заставила себя подняться и через стеклянную дверь увидела моложавого мужчину в светлых брюках и спортивной куртке. Он быстро направлялся лёгкой пружинистой походкой в её сторону. Но двинуться ему навстречу у Гали просто не было сил.
Я сразу увидел Галю. Она стояла чуть в стороне от людского потока и застывшими глазами всматривалась в толпу. Большой букет пурпурных роз безвольно висел в правой руке головками вниз. В другой руке, чуть ли не до пола свисала сумочка. Сил не хватало даже на то, чтобы открыть её и достать расчёску. Галя представила себя с растрёпанной головой, но самое страшное то, что своим одеревеневшим языком она ничего не сможет объяснить Вите. Я узнал Галю скорее всего интуитивно. На фотографиях, которые время от времени она мне присылала, Галя выглядела иначе: незнакомая стрижка и эти неподвижные, ничего не выражающие глаза.
Я подошёл к ней, чтобы по-дружески обнять её за плечи, но она не могла ответить тем же, поскольку продолжала держать в опущенных руках цветы и сумку. Я сообразил, что букет предназначался мне и сам взял цветы из её рук. Мы вышли из зала ожидания. Я тоже плохо соображал, что делаю. Смущала не естественная скованность.
- Можно я закурю, - попросил я. - Вообще-то давно уже бросил, но на всякий случай прихватил с собой пачку сигарет.
- Кури - невнятно пробормотала Галя, безучастно наблюдая за тем, как я нервно открываю пачку и шарю по карманам зажигалку. Я успел сделать несколько глубоких затяжек, не знал, как дальше продолжить разговор. В это время на площадь перед аэровокзалом вкатил автобус.
- Это наш, - с той же невнятностью пояснила Галя. Идём.
Мы заняли места в автобусе, разговор явно не клеился. На своё счастье я увидел стоящую в салоне женщину и предложил ей место рядом с Галей. Автобус тронулся. Я стоял в салоне, держась одной рукой за верхнюю поручню, в другой - нелепый букет уже начинающих увядать роз. Меня сильно озадачил Галин приём. Потухший взор, окаменевшее лицо, абсолютно никаких эмоций. Что же во мне так оттолкнуло её - терзался я мыслью. Внешний вид или манера держаться.
Сколько помню себя никогда не набивался в друзья кому бы то ни было. Может быть, поэтому по жизни у меня было так мало настоящих друзей. А если уж быть совсем точным - всего два друга. Сашка Лаптев, который не раз предавал меня и которому я всё прощал и Юрий Богданов. С Юрием Кирилловичем мы разъехались сразу же после окончания филологического факультета. Он - в любимый Ялуторовск, в котором безвыездно провёл всю жизнь, я - в посёлок Лесозавод, где тогда директорствовал.
Более сорока лет между мной и милейшим, редкой интеллигентности и порядочности Юрием Кирилловичем шла переписка. Это была платоническая дружба. И переписка между нами закончится лишь тогда, когда один из нас покинет этот мир.
Вот и теперь, трясясь в переполненном автобусе, я обдумывал, как мне быть дальше. Из вежливости, конечно, Галя пригласит к себе домой, но я-то знаю, это лишь из вежливости. Решил, как только прибудем на конечную остановку в Копейске, поблагодарю Галю за её хлопоты и отправлюсь к маме. Около полутора часов езды каким-то образом подействовали на неё. Время от времени она оборачивалась ко мне, в глазах появился живой огонёк, а на лице - подобие улыбки. Галя будто отходила от тяжёлого сна. Женщина, которой я уступил место, вышла. Я присел рядом с Галей. Надо было о чём-то говорить,
- О, у вас уже распустились берёзки, сирень.
- А у вас что теперь цветёт? - с неподдельным интересом спросила Галя,
- Каштаны, а за ними зацветёт белая акация
- Никогда не видела, как цветут каштаны и акация.
- Думаю, увидишь. Ведь приедешь же ты когда-нибудь ко мне в гости. Галю явно смутило моё предложение. Лицо её сделалось серьёзным. Вот и Копейск. Автобус тормознул возле чебуречной.
- А ты получил мою схемку, как от автобусной остановки пройти к моему дому?
- Да, и могу сделать это без твоей помощи, - самоуверенно ответил я.
- Ну, тогда веди. Представь, что я оказалась в незнакомом городе, а ты вызвался проводить меня по указанному адресу.
Отчётливо помня схему маршрута, я без труда проводил Галю до дома.
- Ну, а теперь вперёд, на четвёртый этаж.
И только сейчас я начал узнавать прежнюю Галю, заводную, решительную. Мы приехали под вечер. Галя сразу же определила цветы в воду, а мне предложила душ.
- Ты пока освежись с дороги, а я что-нибудь соберу на стол.
Душ снял с меня не только дорожную усталость, но и развеял сомнения. Галя тем временем, переодевшись в домашний халатик, хлопотала у стола. В одном из писем она рассказывала мне сон, будто я подарил ей куклу. Собираясь в Копейск, я зашёл в магазин сувениров и купил крохотного гутаперчивого пупсика с выразительными глазками и улыбкой на лице.
- Я не забыл твой сон о подаренной мной кукле. Она при мне. Постарайся найти. Даю одну наводку - кукла в моей одежде.
Галя нерешительно подошла, осторожно ощупала карманы куртки, руки её подрагивали от волнения.
- Ну что, не нашла?
- Нет. - еле внятно ответила Галя.
- Ищи ближе к сердцу.
Но Галя так разволновалась, что не сразу поняла, где это ближе к сердцу. Но от одной только мысли, что ей придется расстегнуть куртку и прощупать другие карманы и может быть даже коснуться тела, приходила в трепет. На её глазах навернулись слёзы.
- Ну что ты так волнуешься, голубушка?
Я взял Галю за руки, а когда она немного успокоилась, вынул из нагрудного кармана рубашки свой подарок.
- Сколько же мы не виделись? - спросила она.
- 36 лет!
- Боже! Это же целая жизнь. Ну почему мы тогда не смогли понять друг друга?
- Я, кажется, писал тебе, как Саша Лаптев, не верить которому я просто не мог, постоянно докладывал мне, что видел тебя с Абреком то в саду, то в кино, и он будто бы даже носил твой портфель из школы. Вот тогда я окончательно решил, что у тебя ко мне нет никакого интереса. Да и чем я мог привлечь тебя. Обычный парень. Другое дело Абрек. Я часто сравнивал себя с ним, и эти сравнения были не в мою пользу, как мне казалось. Он боксёр, известный на весь Копейск хоккеист. А я всего лишь скромный, мечтательный, хотя и страстно влюблённый паренёк.
- Ты прав. Абрек как умел дрался за свою любовь, за своё счастье. То, что он любил меня ни у кого не вызывало сомнения. Он отвадил от меня всех, моих прежних друзей. Стоило кому-то из них оказать мне малейшие знаки внимания, и всё могло кончиться дракой. И ты тоже хорош. Единственному из парней за всю мою жизнь я первая назначила тебе свидание. Помнишь, у памятника Редикорцеву.
- Как же не помнить?
- А ты что?
- А я не пришёл, потому что по юношеской своей наивности решил, что ты меня не любишь, а напрашиваться в друзья и не умел.
- И тогда ты порвал все мои письма, фотографии и сжёг. Об этом мне доложил наш общий друг Саша Лаптев.
- Да сжёг. И хотел этим поступком навсегда вычеркнуть тебя из сердца.
- И удалось?
- Как видишь.
- Витя, обрати внимание, как много Сашка сделал для того, чтобы мы расстались в юности, так и сейчас, он сделал всё возможное и, кажется, невозможное, чтобы мы нашли друг друга вновь.
- Наверное, его Бог надоумил таким образом искупить свой грех перед нами, хотя за свои грехи он и так достаточно в этой жизни наказан.
- Ну и Бог ему судья. А я так и сказала бы ему спасибо. Всё же какая загадочная, непонятная эта жизнь, какой-то случай - и вдруг всё в ней переворачивается.
- Какой случай ты имеешь в виду?
- Я в этом лагере работала несколько лет и только единственный раз именно в этот лагерь вдруг шахта направляет Лаптева. Никогда больше он не появлялся в этом лагере. И если бы не наша с ним случайная встреча, пожалуй, мы бы не увиделись.
- Нет, Галя, в этом мире ничего нет случайного и то, что мы встретились - Божий промысел.
С какой благодарностью она приняла пупсика и тут же расцеловала его.
- А меня? - осмелел я.
Всё с той же нерешительностью она прикоснулась к моему лицу сжатыми губами.
- Извини меня, Витя, за мою неловкость. Перед самой встречей с тобой я наглоталась таблеток. Сначала пила элениум, а потом какие-то сильно действующие таблетки, которые приписывали врачи моей подруге. Она безнадёжно больна. С этих таблеток я вообще думала, что не смогу даже подняться со скамейки. Встреча в аэропорту прошла для меня в каком-то тяжёлом сне.
Мы проговорили всю ночь напролёт. Сколько навалилось всяких воспоминаний!. Коротка майская ночь. Вот и забрезжил рассвет. Мы вышли на балкон. Я взял Галину руку.
- Какие у тебя тонкие, гибкие пальчики. Играешь на каком-нибудь инструменте?
Помнится в танцевальном кружке в перерывах между репетициями ты подсаживаясь к роялю и бойко бренчала.
- Да, как не помнить. Я играла тогда "Собачий вальс" - единственное произведение, которое могу исполнить и сейчас. Игре на инструментах меня никто не обучал. Да у меня, наверное, не хватило бы терпения гонять эти скучные гаммы. Куда интереснее и веселее было петь и танцевать.
Против балкона высоко в сереющем небе светилась яркая звезда.
- Это наша с тобой звезда. Запомни где она расположена. - предложил я. Когда захочешь побеседовать со мной, обратись к этой звезде. Она передаст мне твои слова за три тысячи километров, потому, что в это время я тоже буду смотреть на нашу звёздочку (самая яркая звезда в созвездии Волопаса).
В ту ночь мы бесповоротно решили, рано или поздно создать свою семью. К своей мечте мы шли четыре года. В 1994 году ко мне уже разведённому мужчине Галя приехала на благословенные берега Чёрного моря.
Годы нашей совместной жизни были самыми счастливыми и самыми драматичными. Тяжёлые испытания одно за другим обрушились на нашу семью. Но то было уже другое время и уже другая книга.
Конец первой книги.
Виктор Соколов
БЕЛЫЙ КОНЬ
НА ЗЕЛЕНОЙ ТРАВЕ
Книга первая
Дизайнер и технический редактор: Василий Тарчинец.
Корректор: Галина Аюпова,
Отпечатано 8