Анатолий ЛЕТЯГИН

Рассказ

СЫНОВНИЙ КАМЕНЬ

Кривоглазый Паша, не то по фамилии, не то по прозвищу Бекас, слыл в селе конченным алкоголиком. Выпивать он начал рано, лет с пятнадцати, а может, и раньше. Собственно, тут и удивляться нечему, пьянство в их большой семье было фамильным занятием _ пили мать с отцом, прихватывали и дети, независимо от пола. Самогон в доме не выводился, и к сорока годам Паша превратился в сущее пугало _ высох телом, лицом сморщился и посерел, из когда-то белокурых, а теперь грязно-бурых, с сединой, лохм, тускло светил на белый свет выцветший и воспаленный глаз. Второго лишился в далеком детстве.
Паша женился поздно, жену привез из города, себе под стать, пьющую. За какие заслуги, не знаю, может за пунцовые шечки, словно накладные кармашки с семечками, и вздернутый меж ними носик, острые на язык односельчане тут же ей дали, как намертво приклеили, прозвище Моня. И по настоящему имени ее с тех пор даже Паша перестал называть _ тридцать с лишним лет была Машей, а теперь, на тебе, _ Моня, да Монечка.
У Паши с Моней, на осуждающее удивление односельчан, _ мол, у самих на столе кроме бутылки хоть шаром покати, а туда же, _ родился мальчик. Назвали они его в честь входившего тогда в моду известного эстрадного певца, но редчайшим для села именем _ Филипп. Филя получился вполне нормальным мальчиком: беленький, крепенький _ знать между пьянками зачали. А годам к десяти и вовсе стал гордостью родителей: стройненький, кудрявенький, как папа в детстве. 
_ Фил-ля! _ набравшись до жалостливой слезы взятой в долг соседской самогонки, кричит Паша сыну. _ Т-ты у нас будешь ком-мерсантом! Не заб-будешь нас с мамкой стареньких, поставишь когда пузырек-другой?!
Но для будущей коммерческой деятельности Паша с Моней своего Филю готовили плохо. Недоедал Филя, считай, с пеленок _ на запойное пьянство денег с трудом наскребали, где уж тут их набраться на еду. Поэтому кормили, чем придется, что сами ели _ когда картошечка с капусткой, а когда и хлеб с водой. Да и пригляда не было за подрастающим сынком, до него ли было. И стал Филя отбиваться от рук. По мелочам приворовывал у соседей _ когда морковку с грядок вырвет, когда огурцы унесет, или из курятника яйца выкрадет. Покуривал, да и вкус винца узнал. В школе Филя не успевал и усердием не отличался. За что бывал нещадно бит родительским ремнем. В такие часы, слушая его истошные крики и вой, соседи ворчали: "Паша с Фильком разумом делится, накормил бы сперва!"
Но однажды соседи насторожились. Сначала со стороны пашиного дома до них донеслись громкие удары, будто кто бил кувалдой о что-то железное. А вслед за грохотом понеслись крики и отборный мат. Кричал и матерился Паша. Через пару минут раскаты грома и крики повторились. Вышедшие во двор соседи, взглянуть на "куролество" Паши, задохнулись от смеха. Паша матерился и кричал из будки туалета, стоявшего в огороде, в трех десятках метров от дома. В собственном сортире, обитом ржавой жестью, Пашу наглухо заблокировал Филя со своими товарищами. Они сидели на корточках в зарослях полыни, лебеды и крапивы, что буйно заполонили брошенный огород, и следили за Пашей. Стоило ему чуть приоткрыть кособокую дверь, как туалетная будка тут же грохотала под градом их камней.
_ Филька-а, выйду _ убью-у! _ пугает из будки Паша.
В ответ _ ни слова. Выждав паузу, он приоткрывает дверь, осторожно просовывает в щель взлохмаченную голову, и тут же от будки с громом отскакивают тяжелые камни.
_ Филя-а, на родного отца поднял руку, запомни-и! _ громко увещевает Паша Филю. Филек молча подымается над бурьяном и с силой посылает в гремучую будку очередной булыжник. Следом летят камни его товарищей. 
_ Филипп, не балуй, последнего глаза лишишь, _ за руку водить станешь! Пожалей мамку, что она-то делать со мной будет?! _ меняет тактику Паша. Но стоит ему приоткрыть дверь туалета, как тут же подвергается меткому обстрелу.
_ Подрасту, не таким камнем получишь! Надое-е-ели! _ злым плачем кричит Филя запертому в будке отцу.
Осада длилась целый час. Филя с товарищами, или удовлетворившись произведенным эффектом, или отмотав беспрерывными бросками камней руки, низко пригибаясь за стеной бурьяна, тихо скользнули из огорода во двор, из двора _ на улицу. 
Ночевать домой Филя не пришел, появился на следующий день, к вечеру. Увидев в дверях Филю, хмельной Паша, сверкнув глазом, поднялся было из-за стола, упираясь тощими кулачишками в давно немытую клеенку, но, постояв, что-то соображая, плюхнулся на место. 
_ Чой-то твой Павел вчерась полдня в огороде матькался? _ будто ничего не зная, спрашивают соседки плохо проспавшуюся Моню, вышедшую на улицу. 
_ Небось, заматькашся, _ встряхнув щечками и подделываясь под местный говорок, озабоченно вздыхает Моня. _ Филька-то наш, ему слово _ он те десять, совсем от рук отбился. Вот Павел его и воспитыват, на то и отец родной.
...В день трагедии в доме Паши стоял привычный пьяный гвалт. Отмечали, как потом установила прокуратура, день рождения Фили, совершеннолетие, и по этому случаю он пил вместе с родителями. В полдень удивленные соседи увидели, как дверь Пашиного дома с треском распахнулась, и на улицу выбежал, орущий что-то нечленораздельное, Филя. Уронив под ноги топор, не переставая кричать, словно в испуге, вытянув вперед руки, он бросился в сторону недалекой речки. Вызванные из райцентра работники милиции Пашу с его Монечкой нашли в доме. В давно неприбираемой комнате пахло самогоном и чем-то так непередаваемо тошнотворным, заставившем тут же выйти на ветер. 
А Филя сидел на камне, ногами в речку. Воя без слов, он опускал в воду руки, торопливо тер ладонь о ладонь, подносил к глазам, взвывая, снова совал их в воду _ тер и выл, тер и выл.  
На дворе стоял солнечный и теплый сентябрь, в прозрачном воздухе плыла паутина. У прясла, оставив огородные работы, сбившись в кучку, молча наблюдали за Филей женщины-соседки.